Книги по психологии

Глава 28. Экономическая реформа: вид с уровня здравого смысла (2)
П - Потерянный разум

Глава 28. Экономическая реформа: вид с уровня здравого смысла (2)

Нарушение элементарных норм демократического подхода наблюдалось с самого начала перестройки – и было с удовлетворением принято большинством интеллигенции. Прежде всего, это проявилось в ее собственном кругу. Нетерпимость ко всем тем, кто высказывал несогласие с экономической реформой или хотя бы сомнение в ее разумности, была на удивление интенсивной. Сразу же выработался штамп: если возражал человек с более или менее высоким статусом (директор, профессор и пр.), то его клеймили как «консерватора, напуганного угрозой лишиться своих привилегий». Если же возражение поступало «снизу», то его квалифицировали как «продукт люмпенизированного сознания».

Интеллигенция фактически одобрила жесткую цензуру, сразу же введенную на «антиперестроечные» публикации и выступления. Была даже инспирирована публикация невнятного и совершенно неопасного для перестройки «письма Нины Андреевой», – чтобы затем устроить истерическую кампанию по поводу этой публикации. Хотя, казалось бы, если ты демократ – что ж ты так переживаешь из‑за статьи какой‑то инакомыслящей гражданки?

Но главное, конечно, это отношение интеллигенции к голосу «непросвещенного большинства» (тогда в ходу еще было слегка шизофреническое выражение «агрессивно‑послушное большинство»). Знаков несогласия большинства населения с доктриной реформы приходило множество, читающая публика не могла их не видеть – но даже намека не было на попытку диалога с массой, на то, чтобы потребовать от «своих» дать ей голос, чтобы начать хотя бы в «своем» кругу возможностей коррекции программы. Нет, эти знаки просто игнорировали – «иного не дано!», «пропасть нельзя перепрыгнуть в два прыжка!» и пр.

Не будем подробно останавливаться на «судьбоносном» моменте – 76% населения СССР проголосовало на референдуме за сохранение Союза. В Москве и Ленинграде более половины были против сохранения. Но разве мог человек, принявший постулат демократизации, радоваться тому, что господствующая верхушка имела достаточно силы, чтобы наплевать на мнение большинства! А ведь радовались.

Вспомним вещи простые, бытовые. Видные социологи и экономисты требовали либерализации цен на продукты питания, интеллигенция «забрасывала их цветами». Это – ее право, ее выбор. Подавляющее большинство было против. Опросы в преддверии кризиса фиксировали: «Население не верит в быстрое улучшение потребительского рынка и выступает за регулируемое государством нормированное распределение благ как средство гарантированного снабжения. Более половины жителей столицы [56,3%] против такого решения [введения талонов на мясо]. А большинство жителей областных и районных центров, малых городов, сельской местности поддерживают введение талонов на мясо. Респонденты вполне отдают себе отчет в том, что эта мера не является панацеей от всех бед. Однако они предпочитают талоны, нежели повышение цен. Большинство опрошенных жителей разных регионов (около 80% в городах и 65% в сельской местности) выступают против повышения цен на мясопродукты, не считают его эффективным средством борьбы с дефицитом»286.

Сторонники реформы в основном попали в те 20%, которые выступали против государственного регулирования, за рынок со свободными ценами. Они поддержали Гайдара и Ельцина, когда их властная бригада «отпустила» цены. Ну так исключи постулат демократии из тех интеллектуальных инструментов, которые ты используешь при рассуждениях – и они у тебя вновь обретут связность, с тобой можно будет договариваться, вести дебаты. Но нет, всякое сомнение в благотворности рынка отметалось без комментариев, как нечто абсурдное и порочное – и все это при искренней убежденности в собственной демократичности.

Вот, Ю.В.Волков, доктор философских наук, зав. кафедрой социологии и социального управления Академии труда и социальных отношений (!) пишет о позиции рабочих: «Демократическое движение, начавшее развиваться в стране в последние годы и охватывающее главным образом прогрессивную интеллигенцию, вряд ли сможет само по себе преодолеть сопротивление консервативных сил и обеспечить утверждение нормальной, эффективной рыночной экономики… Ориентация на смешанную рыночную экономику присуща многим организациям в современном рабочем движении. Однако в нем присутствует и противоположная позиция – полная неприятия не только частной собственности и частного предпринимательства, но даже той „полурыночной“ экономики, которая проектируется некоторыми в рамках незыблемости „социалистических принципов“… Это движение, выражающее люмпенизированную психологию наиболее отсталых – в массе своей – слоев рабочих и служащих, имеет не так уж мало сторонников,… а в условиях резкой пауперизации масс с весны 1991 г. люмпенская психология может пойти вширь»287.

Приняв и поддерживая подобную идеологию и в то же время считая ее выражением «демократического движения прогрессивной интеллигенции», эта самая интеллигенция впала в состояние искусственной шизофрении, – и ее рассуждения стали внутренне противоречивыми, некогерентными . Пользуясь своим заслуженным профессиональным авторитетом в массе трудящихся, наши интеллигенты, выступив в качестве идеологов, «оболтали» здравомыслящую массу, сбили ее с толку и помогли номенклатурной шайке разграбить народное хозяйство, совершить «в граде сем неслыханнейшее воровство». И это было со стороны интеллигенции величайшей, неприличной глупостью. Можно если не оправдать, то хотя бы понять козла‑провокатора – для него в конце коридора, по которому он ведет на бойню овец, есть маленькая дверка. Для нашей прогрессивной интеллигенции такой дверки не оказалось, да она о ней даже не спросила. А главное, и вся эта бойня устроена на «Титанике».

Историк, академик П.В.Волобуев писал об октябре 1993 г.: «Не довольствуясь тем, что экономическими трудностями правящие круги ввергли большинство народа в политическую апатию, они решили дать прозревшему меньшинству, т.е. добросовестным демократам, такой предметный урок расправы, чтобы раз и навсегда сломить всякую попытку сопротивления антинародной политике верхов”288.

Павел Васильевич надеялся на добросовестность, на прозрение, на необходимость для власти запугивать это добросовестное меньшинство «демократов». На деле, похоже, ситуация хуже. Как можно прозреть, если разрушены инструменты рационального мышления! Как угодно пугай такого человека, он не извлечет «предметного урока», ибо не способен выстроить в уме причинно‑следственные связи. Отгремели пулеметные очереди, смыли кровь с мостовой – и пошел испуганный вчера прогрессивный интеллигент голосовать за те же маски. Так и ходит.

Общая постановка задачи реформирования хозяйства . Итак перед обществом была поставлена задача создать хозяйство, основанное на частной собственности, чего, как признал сам «архитектор перестройки», никогда не было в русской цивилизации. Значит, задача эпохальная, и от образованных людей можно было ожидать внимательного изучения условий, постулатов и логики этой программы, ее органичного соответствия той реальности, которую предполагалось реформировать. Интеллигенция и взялась за эту миссию – растолковать людям необходимость перехода к рынку и конкуренции. Но каков же был при этом ее интеллектуальный инструментарий? На деле установки и даже понятия, которыми оперировали на своих кухнях наши интеллигенты, дерзко противоречили и логике, и здравому смыслу. Да и сейчас противоречат. Как будто накопленный человечеством опыт, перекристаллизованный в систематизированное знание, вдруг рухнул в какую‑то яму, не оставив следа в голове образованных людей. В конце 80‑х годов, когда приходилось сталкиваться с этими людьми, казалось невозможным, что они говорят всерьез – так это не вязалось ни с тем, что мы видели вокруг и с элементарной логикой.

И от русских философов начала ХХ века, и от советских историков, и от западных либеральных мыслителей мы знали , что никакая реформа не может увенчаться успехом, если она не принимается культурой данного общества. Знали – но вдруг как будто забыли! Но ведь нас специально предупреждали, в том числе с самого Запада. Видный современный философ либерализма Дж. Грей писал об откате к «пещерному» либерализму: «Реальная опасность палеолиберальной мысли и политики во всем многообразии их форм заключается в непонимании их адептами того обстоятельства, что рыночные институты живы и прочно стоят на земле только до тех пор, пока они встроены в контекст культуры обществ, чьи потребности они призваны удовлетворять»289. В другом месте он говорит о конкретной программе неолиберальных реформ, навязываемой МВФ: «Она утопична в своем игнорировании или отрицании той истины, что рыночные институты стабильны тогда и только тогда, когда они укоренены в совокупности культурных форм, ограничивающих и наполняющих смыслом их деятельность» (Грей, с. 203).

Сейчас, когда крах этой программы налицо, наших реформаторов‑интеллектуалов как прорвало, и они ударились в откровения. И опять не верится, что люди говорят все это всерьез. Помню, в одной газете был репортаж об убийстве. Два подростка убили сторожа и украли у него тапочки. Когда их поймали, они откровенно и с ясными глазами так и объясняли – хотели украсть тапочки. Наши экономисты‑либералы похожи на этих подростков.

Вот, на лекции 11 мая 2004 г. выступает Симон Кордонский – член одной из трех интеллектуальных групп, которые замышляли реформу (сам он принадлежал к группе Т.И.Заславской). Он рассказывает, как это начиналось (точнее излагает свою версию, как это виделось с его уровня; для нас неважно, верна ли она фактологически – нас интересуют не факты, а тип мышления): «В 1983 году в экспедицию в сельском районе Алтайского края, которую возглавляла Татьяна Ивановна Заславская, приехали Петя Авен и Слава Широнин. Они до этого очень много занимались Югославией, США и успешными экономическими реформами стран с переходной экономикой, но погружение в реальность обыденной сибирской жизни оказалось для них открытием… Авен и Широнин были настолько вдохновлены теми впечатлениями, которые они получили в результате поездки, что приехали в Москву и рассказали об этом на семинаре в Институте системных исследований, где тогда работал Егор Гайдар.

На семинаре в “Змеиной горке” в Питере в 1985 году, собственно, все и познакомились: большая часть как ушедших, так и еще действующих политиков и экономистов… В 1988 году, в клубе “Строитель” у нас произошло первое всеобщее заседание диссидентов, после которого было принято решение о создании газеты “КоммерсантЪ”, кооператива “Факт” и многих других организаций».

Как же он характеризует сегодня всех этих «ушедших и еще действующих политиков и экономистов»? Он выделяет такую их главную черту: «Мое глубокое убеждение состоит в том, что основной посыл реформаторства – то, что для реформатора не имеет значения реальное состояние объекта реформирования. Его интересует только то состояние, к которому объект придет в результате реформирования. Отсутствие интереса к реальности было характерно для всех поколений реформаторов, начиная с 1980‑х годов до сегодняшнего времени… Что нас может заставить принять то, что отечественная реальность – вполне полноценна, масштабна, очень развита, пока не знаю».

Для любого человека, мало‑мальски связанного с наукой, это признание покажется чудовищным. Такая безответственность не укладывается в голове. И ведь это говорится без всякого волнения, без попытки как‑то объяснить такую интеллектуальную патологию. Кто сейчас этот Симон Кордонский, где работает? Референтом президента В.В.Путина, в его администрации. Работает – и хоть бы что, продолжает те же самые реформы, что планировал со своими приятелями Петей Авеном и Егором Гайдаром.

Присутствовавший на лекции Глеб Павловский, который занимался разработкой реформ в плане политики, добавляет: «Лет 15 назад, при начале нашего общественного движения, имела место неформальная конвенция. Конвенция о том, что знания о реальности не важны для какого‑то ни было политического или общественного действия. Действительно, эта конвенция состоялась, и реформаторы действовали внутри нее, как часть ее. С моей точки зрения, утверждения докладчика можно интерпретировать так, что собственно реформаторы были людьми, которые согласились действовать, не имея никаких представлений о реальности, но при наличии инструментов для преобразования, изменения того, что есть, особенно в направлении своих мечтательных предположений. Эти люди делали то, что они делали, и погрузили остальных в ситуацию выживания.

Пример этих реформ это то, что происходило в правовой сфере, где либерализация процессуального законодательства конца 80‑х, начала 90‑х годов привела к тому, что условия населения в лагерях стали пыточными, каковыми они не были при Советской власти. Они и продолжают ими быть, это продолжает усугубляться, там существует отдельная социальная реальность, которая совершенно не описывается современными правозащитниками».

Эти слова надо понимать так, что и сам Павловский участвовал в выработке и заключении этой «неформальной конвенции», которой следовали реформаторы. Но разве положение изменилось, разве эта конвенция отменена? Разве бесстрастная констатация заменяет рефлексию и поиск путей к исправлению патологии? Ни в коей мере. Павловский продолжает уже о нынешних политиках у власти: «Они уклоняются и развивают очень изощренные технологии, в том числе исследовательские, политические, научные, общественные технологии вытеснения любого реального знания… Это… питает энергетикой наш политический и государственный процесс, – уход от знания реальности, отказ, агрессивное сопротивление знанию чего бы‑то ни было о стране, в которой мы живем».

И вот, люди с таким мышлением были востребованы как интеллектуальное сообщество, взявшееся планировать переделку всей жизни страны. И они были ведь поддержаны наиболее влиятельной частью интеллигенции! Да и сейчас пользуются уважением и престижем, читают лекции…

После той лекции Кордонского была дискуссия, и вот красноречивые ответы реформатора и референта В.В.Путина. Он высказал странную мысль, что «реформ не было» – так, шалости. Его и спрашивают об одной из шалостей Гайдара:

Рогов . Реформ не было, а отпуск цен был. Это был благотворный шаг?

Кордонский . А хрен его знает.

Рогов . Давайте согласимся, что отпуск цен благотворно…

Кордонский . Не благотворно, понимаешь? Голодуха была. Что значит благотворно? Другого выхода не было».

Представьте, одного из соавторов доктрины реформ через 12 лет после либерализации цен спрашивают, какова нынешняя оценка этого шага, и он отвечает: «А хрен его знает». Да это просто распад рациональности и норм интеллектуальной совести. Ведь речь идет о шаге, который привел к социальной катастрофе, последствия его хорошо известны, неужели не нашлось других слов! Дальше – больше. Референт президента не может не знать, что в 1991 г. никакой «голодухи», которая якобы заставила отпустить цены, в стране не было, а именно после отпуска цен голодуха возникла – и в конце 1992 г. более половины женщин РСФСР получали в рационе белка меньше физиологического минимума. Изменение типа питания после отпуска цен дотошно зафиксировано в официальном докладе о состоянии здоровья населения России (он процитирован в главе 2).

Но Кордонский вовсе не лжет, он просто не обращает внимания на реальность, она для него несущественна – он следует конвенции, о которой сказал Павловский. Однако ведь даже и в этом он нелогичен. Допустим, была голодуха – почему же «другого выхода не было», кроме как отпустить цены и сделать многие продукты недоступными для половины населения? Он не слышал, что в 1918 г. при голодухе ввели уравнительные пайки? Ему родители не рассказали, что с 1941 по 1947 г. в стране существовала карточная система, которая предотвратила голодуху в гораздо более трудных условиях? Совершенно очевидно, что «другие выходы» были и ответ Кордонского иррационален, неразумен. Иного не дано! Какое сужение сознания.

21 апреля 2004 г. свои откровения сделал в такой же публичной лекции член другой группы реформаторов‑теоретиков, В.Найшуль (он приписывает себе честь изобретения ваучера). Его рассуждения замечательны тем, что своей сильной стороной он считает чисто математический, логический анализ экономики – без «химер совести». С таким подходом к народному хозяйству как машине реформаторы привели его к краху – это факт, который считается очевидным и никем не ставится под сомнение. Но сейчас, глядя назад, эти теоретики не только не видят в своих расчетах никакой ошибки, но у них даже и мысли не возникает посмотреть на продукт своего ума с этой точки зрения. А между тем сами их рассуждения некогерентны, в них не вяжутся концы с концами. Честно говоря, они просто непохожи на рассуждения нормальных людей. Прочитаем пару мест из этой лекции:

«Найшуль. Реформа – это всегда какой‑то умственный продукт, и реформы 90‑х годов, по крайней мере, в их экономической части – это умственный продукт группы, членом которой я был.

В конце 70‑х годов не только наша группа, но и еще несколько толковых человек в Госплане знали, что страна находится в смертельном экономическом кризисе… Точка, в которой чувствуются все проблемы плановой экономики – это Госплан. Госплан лихорадило, лихорадило не как организацию, а как схему работы – Госплан все время пересчитывал собственные планы. Итак, в конце 70‑х годов в Госплане ощущалось, что система находится в кризисе, из которого у нее, по всей видимости, нет выхода…

Часть наших размышлений состояла в ответе на вопрос: если эта система не выживает, то в чем дело? В том, что эта система не способна координировать работу нашей страны. На самом деле, то, что она делала это в течении стольких лет, совершенно поразительно. Ведь все же планировалось, система обладала способностью координировать все так, чтобы все‑таки что‑то попадало туда, куда нужно. Но она уже с этим не справлялась. Выход был в децентрализации. Децентрализация – все с этим соглашались, но дальше надо было додумать. Может быть, потому что мы были математиками, людьми со свободной головой для логического анализа, ясно было, что отсюда следуют свободные цены.

Далее. Если у нас свободные цены, то возникает вопрос о собственности… Мы получаем, что необходима частная собственность, а необходимость частной собственности предполагает приватизацию, мы получаем как логическое упражнение ваучерную приватизацию. Собственно, в 81 – м году эта ваучерная приватизация была придумана».

Начнем с начала. «Несколько толковых человек» считают, что «страна находится в смертельном экономическом кризисе». Согласитесь, что это мнение отнюдь не тривиальное, тем более, что множество других толковых людей так вовсе не считали, а видимых симптомов смертельной болезни Найшуль не называет. Ведь для такого страшного вывода требуются рациональные доводы, которые надо тщательно проверить и вынести на профессиональный консилиум. Ничего этого не было, общепринятые экономические и социальные показатели (динамика капиталовложений, рост производства, потребления и даже производительности труда) не предвещали не только смерти, но даже и тяжелого кризиса. Попробуйте сегодня найти тексты тех лет (пусть даже написанные «в стол»), в которых спокойно и внятно была бы обоснована неминуемая гибель советской экономики. Нет таких текстов, были только кухонные разговоры.

Единственный аргумент Найшуля – «Госплан лихорадило». Причем лихорадило не как организацию, а как схему работы (?). Это заключалось в том, что «Госплан все время пересчитывал собственные планы». Ну и что? На то он и Госплан, в самом факте пересчета планов не видно признаков гибели. Да, хозяйство стало большим, прежняя методология планирования не отвечала сложности объекта, это обычный кризис метода , который разрешается посредством создания нового инструментария. Как из этого следует, что «по всей видимости, нет выхода»? Никак не следует, это просто‑напросто глупое утверждение. И уж никак из сказанного не следует, что «эта система не выживает». Это идеологическая чушь, которую Найшуль и его сообщники вбили себе в голову (если вообще не придумали задним числом – почитайте сегодня все статьи этих теоретиков, относящиеся к концу 70‑х годов, включая статьи редактора журнала «Коммунист» Е.Гайдара). И эту чушь интеллектуалы слушают, развесив уши, в 2004 году!

Но, допустим, «несколько толковых человек» узрели признак кризиса. Что делают в таком случае разумные люди? Ставят диагноз болезни, обсуждают его, составляют перечень альтернативных подходов к предотвращению беды, вырабатывают критерии выбора лучшей (или хотя бы хорошей) альтернативы и доказывают ее преимущества. Что же мы слышим от этого человека «со свободной головой»? Он пропускает все предварительные стадии работы и изрекает, как шаман: «Выход в децентрализации!» Почему, откуда это следует? Ниоткуда, никакой логики в этом нет и, видя воочию результаты этой реформы как «умственного продукта», отсутствие логики кажется очевидным. Даже закрадывается подозрение, что все эти группы теоретиков и их лекции в течение двадцати лет – большой спектакль, а за спиной этих безумных актеров потирают руки абрамовичи и япончики. Но ведь эти актеры – элита нашего интеллектуального сословия, ей и до сих пор рукоплещут, как новому платью короля.

Что понимает Найшуль под «децентрализацией» советской экономики? Вовсе не сокращение планируемой из центра периферийной части хозяйства с сосредоточением усилий планирования на ядре из ключевых отраслей и предприятий. Напротив, по его понятиям децентрализация – это уничтожение именно ядра экономической системы. Вот его простенькое умозаключение: «Отсюда следуют свободные цены. Если у нас свободные цены, то возникает вопрос о собственности… Мы получаем, что необходима частная собственность, а необходимость частной собственности предполагает приватизацию». Какая же это реформа, это именно революционное уничтожение системы. Сначала без всяких оснований утверждают, что человеку грозит смертельная болезнь, а потом на этом основании убивают его. Вот так врач!

Из Найшуля и его приятелей так и прет, что они мечтали именно об убийстве советской экономической системы, в этом своем энтузиазме они даже не замечают полного отсутствия связности в их умозаключениях. Но как не замечают этого образованные люди, насмотревшиеся на всю эту реформу! Ведь ясно, что если Найшуль в своих расчетах не был злонамерен, то он наделал грубейших ошибок. Китай, начавший реформы исходя из совершенно иных постулатов, из крестьянской страны становится первой экономической державой мира – а у нас реформа парализовала экономику.

Послушайте рассуждения Найшуля, которыми он и сегодня гордится: «Я бы сказал еще, на какие страны мы ориентировались… Для меня в 90‑м году, особенно после той поездки, были и остаются очень релевантной страной Чили. Страной, у которой очень много чему надо научиться… И с этим связана проблема, которая до сих пор не решена, – это неспособность связать реформы с традициями России. Неспособность в 85‑м году, неспособность в 91‑м, неспособность в 2000‑м и неспособность в 2004 году – неспособность у этой группы и неспособность у страны в целом. Никто не представляет себе, как сшить эти две вещи… То, что можно сделать на голом месте, получается. Там, где требуются культура и традиция, эти реформы не работают. Скажем, начиная от наукоемких отраслей и банковского сектора, кончая государственным устройством, судебной и армейской реформой. Список можно продолжить».

Можно ли представить себе более дикий взгляд на советскую систему хозяйства? Учиться у Чили! Никакие критерии подобия между двумя системами не выполняются, но Найшулю нравится (почему‑то он считает, что Чили это множественное число – от Чиля, что ли?)290. Для реформаторов характерна «неспособность связать реформы с традициями России» (на эту неспособность у «страны в целом» нечего кивать, это просто глупая риторика)! Неспособен, так что ж ты берешься! В этом есть какая‑то детская дебильная безответственность. Какое голое место, где в России такое голое место, где у Гайдара с Найшулем «получилось»? Страшный регресс в мышлении.

И ведь весь интеллектуальный инструментарий этих «бригад» пресса и телевидение довольно широко вбили в общественное сознание. Вспомним хотя бы ставшее общепринятым утверждение, будто рыночная экономика (капитализм) является «естественным » типом хозяйства – в отличие от советского, «неестественного ».

Экономист, многолетний декан факультета экономики МГУ Г.Х.Попов изрек в своей книжке «Что делать»: «Социализм пришел, как нечто искусственное, а рынок должен вернуться, как нечто естественное». Заметим, что у него еще есть признаки стыда, так что он подтасовывает понятия – противопоставляя социализму капитализм, он заменяет это слово туманным термином «рынок».

А.Стреляный, ведущий радио «Свобода», выступая 18 мая 2001 г., сказал, например: «Всё советское народное хозяйство, от первого тракторного завода до последней прачечной, появилось на свет неестественным путём. Не рынок, не потребитель решал, где строить тот или иной завод или мастерскую, что там клепать и сколько, а чиновник, Госплан. Эти искусственные создания (артефакты) и существовать могли только в искусственной среде, что значит за счёт казны, а не потребителя».

Поразительно, как с помощью идеологии удалось замечательным образом стереть в общественном сознании вполне очевидную вещь – хозяйство, а тем более экономика, суть явление социальное , присущее только человеческому обществу. Это порождение культуры, а не явление природы. Называть «естественным» завод, построенный «по указке потребителя, а не Госплана» – глупость. Это такой же «артефакт», могущий «существовать только в искусственной среде». Ну как могли наши инженеры и учителя столько лет слушать подобную чушь и поддакивать ей!

Рыночная экономия тем более не является чем‑то естественным и универсальным. Уж если на то пошло, естественным (натуральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйство, хозяйство ради удовлетворения потребностей – потому‑то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство . Разве не странно, что образованные люди перестали замечать эту отраженную в языке сущность.

Более того, придание обществу черт дикой природы (в частности, к этому сводится социал‑дарвинизм) – культурная болезнь Запада, давно осмысленная и во многом преодоленная. Казалось невозможным, чтобы она в конце ХХ века вдруг овладела умами российской интеллигенции – ведь много предупреждений было сделано не только русскими философами, но и с самого Запада?

Виднейший американский антрополог М.Сахлинс пишет: «По кpайней меpе начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуpенции и накоплению пpибыли смешивалась с пpиpодой, а пpиpода, пpедставленная по обpазу человека, в свою очеpедь вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было опpавдание хаpактеpистик социальной деятельности человека пpиpодой, а пpиpодных законов – нашими концепциями социальной деятельности человека… С XVII века мы попали в этот порочный кpуг, поочеpедно пpилагая модель капиталистического общества к животному миpу, а затем используя обpаз этого „буpжуазного“ животного миpа для объяснения человеческого общества… Похоже, что мы не можем выpваться из этого вечного движения взад‑впеpед между окультуpиванием пpиpоды и натуpализацией культуpы, котоpое подавляет нашу способность понять как общество, так и оpганический миp… В целом, эти колебания отpажают, насколько совpеменная наука, культуpа и жизнь в целом пpонизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма»291.

Почему наша интеллигенция, уверовав в рынок, не послушала крупнейшего западного экономиста ХХ века Дж.М.Кейнса? Ведь он специально обсуждал главный аргумент идеологии – апелляцию к естественному порядку вещей, к якобы «природным» законам общественной жизни. Он вскрыл методологическую ловушку, скрытую в самом понятии «естественный», и отверг правомерность распространения этого понятия на общество. Для кого он это делал? Мы переживаем уникальный в истории культуры случай, когда интеллектуальная, в том числе научная, элита выступает в идеологии как сила обскурантистская, антинаучная.

Рыночная экономика – недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре Запада. Только равнодушием нашей интеллигенции к фундаментальным категориям можно объяснить тот факт, что в массе своей она даже не попыталась вникнуть, какого типа жизнеустройство реформаторы пытаются навязать России. Рынок был представлен идеологами просто как механизм информационной обратной связи, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью через поток товаров. То есть, как механизм контроля, альтернативный плану. Но ведь это мелочь! Дихотомия «рынок‑план » несущественна по сравнению с глубинным смыслом понятия рынок как общей метафоры всей западной цивилизации.

Эта метафора означает, что буквально все человеческие отношения должны сводиться к купле‑продаже, эквивалентному обмену (это называется «трансакционное мировоззрение»). Например, теория государства строится аналогично теории рынков, на которых политические партии в избирательном процессе ведут торг с избирателями, «продавая» за их голоса свои программы («Экономическая теория демократии» А.Даунса). За свой анализ политики, представленной как институт обмена, Дж.Бьюкенен получил Нобелевскую премию.

К рынку сводится в этом мировоззрении любой общественный институт: университет становится рынком знаний, а учитель из подвижника превращается в торговца услугами. Даже церковь становится рынком «причастности к Богу и его закону». В этом мировоззрении любая духовная ценность сводится через возникающие при ее движении трансакционные издержки к цене. Потому и бытует афоризм: «Запад – это цивилизация, знающая цену всего и не знающая ценности ничего». Неужели наша интеллигенция мечтала о таком исходе русской культуры?

Известно, что Россия не испытала религиозной революции, сходной с Реформацией в Западной Европе. У нас не возникло «протестантской этики», которая духовно освящала бы наживу. Заставить людей, воспитанных в православии (да и исламе), сделать наживу высшим жизненным ориентиром, можно было только сломав их культурные устои, насильно обратить в идолопоклонство.

В некоторых случаях глупость попыток переведения всех сторон хозяйственной деятельности на рыночные принципы очевидна, но приличные люди обязаны молчать, как при виде голого короля. Молчат – и сами отходят от норм логики и здравого смысла. Таков, например, случай теплоснабжения. Реформа в этой сфере хозяйства поставила систему отопления городов на грань полного краха. А ведь специалисты самого правительства и так, и эдак пытались объяснить власти реформаторов утопичность их замысла.

В официальном Докладе так говорится о принципиальной непригодности рыночных механизмов для обеспечения стабильной работы централизованного теплоснабжения: “Распространено мнение, что рыночные механизмы должны автоматически обеспечивать повышение эффективности использования топлива и энергии. Но реальная жизнь показывает, что это не так… Тепло является на редкость нерыночным товаром: его нельзя накопить на складе продавца, от него не может отказаться и потребитель. В теплоснабжении чрезвычайно затруднена конкуренция. Поэтому организация управления такой отраслью в рыночных условиях, способствующих массовой коррупции, является чрезвычайно трудной задачей…

Критерии надежности энергоснабжения и экономической выгоды не совпадают. С точки зрения надежности теплоснабжения необходимо производить модернизацию и замену изношенного оборудования, с точки зрения быстрой разовой прибыли выгодно работать до полного износа”292.

О каком свободном рынке может идти речь, если в данной конкретной сфере хозяйства невозможна конкуренция! Поразительно то, что когда где‑то действительно удается создать ячейку частнокапиталистического уклада в теплоснабжении и сразу обнаруживается вся абсурдность рыночных принципов в этой сфере, власть, вплоть до самых высоких уровней правительства, имитирует наивность и «непонимание». Как будто не те же самые чиновники и политики требуют от теплоснабжения отношений купли‑продажи. Вот маленький казус, возникший в ходе летней (2003 г.) проверки готовности теплоснабжения к зиме. Его излагает официальная «Российская газета» и комментирует зам. председателя Госстроя РФ:

«Эксперты оказались в растерянности. Выяснилось, что жителям двух городков Иркутской области – Черемхово и Слюдянка – грозят не только морозы, но и новоявленные капиталисты от ЖКХ, с которыми никто не знает, что делать. Тепло в дома подается здесь исключительно частное. Каждый из этих городков обогревает по одной приватизированной котельной, сообщил замглавы Госстроя Леонид Чернышев. Однако владельцы решили их продать: на кочегарах много не наваришь. Они направили местной администрации предложение приобрести котельную за 30‑40 млн. рублей. Власть не поверила. Но когда иркутские капиталисты пригрозили разобрать свою собственность на кирпичи и пустить их с молотка, направили запрос в местную прокуратуру. Та констатировала: отнять котельные нельзя, приобретены на законных основаниях. На днях вмешался и Госстрой, который запросил в МАП России: правомочны ли частники? Если выяснится, что – да, придется ведомству просить кабинет министров выделить деньги и на покупку этих котельных»293.

Неужели наш честный интеллигент‑либерал не видит, что реализация его идей создала ситуацию абсурда? Жулик, наверняка получивший старую котельную почти даром, теперь требует за нее от прежнего хозяина миллион долларов, шантажируя тем, что осенью сломает этот единственный в городке источник тепла. И прокуратура считает, что этот жулик прав. А «эксперты в растерянности»! Понимание рынка и частной собственности, которое навязали обществу наши приватизаторы (подозреваю, что небескорыстно), несовместимо не только с нормами рациональности, но и с жизнью.

Поддержка рыночной реформы как разрыв с культурой России. В связи с переходом к рынку сразу возник раскол в обществе. Здесь мы говорим не о тех социальных противоречиях и конфликте интересов, которые возникли в ходе реформы, а о конфликте ценностей, представлений о благой жизни. И о том, что сознание нашей интеллигенции было закрыто странным когнитивным (познавательным) фильтром, который не позволил этот конфликт увидеть и осмыслить.

Давно, с начала ХХ века стало понятно, что капитализм (рыночная система) – это особая, уникальная культура 294. Совмещение ее с иными культурами – огромная и сложная проблема. Наши реформаторы и пошедшая за ними часть интеллигенции эту проблему просто игнорировали. Известно, что Россия не испытала религиозной революции, сходной с Реформацией в Западной Европе. У нас не возникло “протестантской этики”, которая духовно освящала бы наживу. Заставить людей, воспитанных в православии (да и исламе), сделать наживу высшим жизненным ориентиром, можно было только сломав их культурные устои, насильно обратить в идолопоклонство.

Читая М.Вебера, можно представить себе, какого масштаба духовную катастрофу пытались устроить нашему народу реформаторы. Он пишет о мировоззрении, которое легло в основание буржуазного общества: “Нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем‑то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к “счастью” или “пользе” отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием”295.

Поворот к рынку от нашего “естественного” порядка вещей кажется большинству наших граждан именно “бессмысленным переворотом”, и совершить его не могут даже “новые русские”. Они и ведут себя, как подгулявшие купцы, а не рачительные поклонники Мамоны. Удивительно, что наша интеллигенция, во время перестройки зауважавшая Н.Бердяева, одновременно впала в рыночную утопию и надежду построить в России буржуазное общество. Ведь в своей последней книге «Русская идея» (1946 г.) Н.Бердяев пишет: «Для России характерно и очень отличает ее от Запада, что у нас не было и не будет значительной и влиятельной буржуазной идеологии»296. Ну хоть бы кто‑нибудь сказал, пусть голословно, что Бердяев ошибся, буржуазную идеологию мы сможем и выработать, и навязать массовому сознанию. Нет, образованные люди просто держат в уме взаимоисключающие установки и даже этого не замечают.

Кстати, надо сказать и вещь, обидную для наших реформаторов именно как западников – они сразу пошли против культурных постулатов западного рыночного либерализма. Важнейшей стороной в учении либерализма был поиск внеэкономических способов ограничить, ввести в рамки права и морали эгоистические поползновения частных предпринимателей. А.Смит в «Богатстве народов» прямо писал, что этот класс «обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его». Но разве об этой проблеме задумалась наша интеллигенция, убеждая трудящихся поддержать рыночную реформу? Нет, она поверила в магическую силу «невидимой руки» рынка и оторвалась от рациональности либерализма, не говоря уж о рациональности учений, делающих упор на сотрудничество и солидарность людей.

Более того, интеллигенция совершила огромную ошибку, предположив, что едва ли не большинство населения России воспримет образ мысли и действия, присущий «человеку экономическому». Это была вывернутая наизнанку общинная тяга к единству – все вместе станет буржуями! «Homo economicus» – абстрактная антропологическая модель именно предпринимателя (да и то, уже Дж.С.Милль, придавая строгую форму модели «экономического человека» Адама Смита, особое внимание уделял случаям, когда эта модель не действует). Что же касается рабочих, то они, по мнению Рикардо, следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам 297.

Что русская культура, представленная и славянофилами, и западниками, и самой буржуазией, отрицала буржуазность , есть факт, который никем и не подвергался сомнению. В этом нет ничего удивительного, речь идет не о технологии промышленного производства, не об институтах индустриального общества типа фабрики, биржи, банка, а о специфическом культурном и мировоззренческом явлении, о котором и писал М.Вебер в своем труде о протестантской этике. Надо только удивляться наглости идеологов реформы в России, которые задумали не просто создать у нас рыночные институты, но именно привить людям буржуазность – как писал философ Ракитов, «произвести изменения в ядре культуры». А.Н.Яковлев даже пишет об этой рыночной реформе с большой буквы – Реформация . Смешно глядеть на такого Лютера.

Но как же могли принять и поддержать этот безумный проект наши интеллигенты? Неужели они забыли все, что по этому поводу писали и говорили самые светлые выразители нашей культуры – от Гоголя до Толстого и Достоевского, а потом и до Блока с Есениным? На кого они хотят их променять?

Допустим, кому‑то покажется, что Толстой и Достоевский отвергали буржуазность ХIХ века, «первоначальное накопление» и т.п., а теперь буржуазность другая, демократическая. Об этом можно было бы спорить, но даже этого не говорилось. И не вспоминалось, чтобы опровергнуть, что именно о ХХ веке Блок писал:

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Представим себе, что сказал бы Блок сегодня, повидав буржуазность конца ХХ и начала ХХI века. Вспомнив все его творчество в целом, можно с уверенностью сказать, что он бы ее отверг еще более жестко, чем век назад. Ибо она стала еще более наглой и безжалостной, она еще дальше откатилась и от христианства, и от Просвещения. На самом Западе это слекга скрашивается и маскируется богатством, которое обеспечивает комфорт и позволяет хорошо кормить интеллигенцию. Но ведь мы говорим о тех, кто живет и будет жить в России.

Провал в рациональности выражается еще и в том, что проект изменения культурного ядра России («Реформации») был начат без какого бы то ни было расчета сил и средств. Какими культурными ресурсами обладали реформаторы, берясь за такую грандиозную задачу? Шутками Хазанова и песнями Аллы Пугачевой? Где их поэты, которые могли бы соблазнить людей буржуазностью?

Важное отличие «рынка» от “плана” (то есть от любого хозяйства, которое ведется ради удовлетворения потребностей) заключается в том, что это система либеральная . Она в принципе может действовать только в том случае, если все ее участники соглашаются с основными правилами игры. Они все принимают на себя роль собственника , который свободно обменивает свою собственность по устанавливаемой рынком цене. Заставить действовать по этим правилам людей, которые не принимают культурных норм рынка, невозможно.

Вот жалобы экономиста Л.Пияшевой в интервью, взятому Институтом социологии РАН в 1994 г.: “Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный – не берет и не хочет. Ему нужно коллективно, ему нужно, чтобы был над ним царь, либо генсек. Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют “третьим” путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал… Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант – это попытка стабилизации, т.е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой”.

В чем смысл этого лепета “доктора экономических наук”? В том, что культурной базы для рыночной Реформации нет. Советский капитализм можно было бы строить, и вполне успешно (как в Китае строят «китайский капитализм»), а западный построить не получится.. Русскому человеку, несмотря на все потуги реформаторов, “нужно коллективно”. И потому он не берет и не хочет священной частной собственности. И потому, по разумению умницы Пияшевой, хотя “социализма нет”, единственным реальным выходом из кризиса она видит “возврат к социализму”.

Подавляющее большинство населения России, независимо от идеологических установок, не принимает и даже ненавидит культурные принципы рынка. Антирыночные, “советские” установки уже к концу 1994 г. были выражены сильнее, чем в 1989 г., при пике перестроечного энтузиазма. По данным ВЦИОМ, осенью 1994 г. твердых сторонников советского прошлого было 54%, а сознательных рыночников осталось 10% (еще 14% соглашались с рыночной реформой, т.к. не верили в возможность возврата к старому).

На международном симпозиуме “Куда идет Россия?” (15‑18 декабря 1994 г.) директор ВЦИОМ Ю.А.Левада привел данные о сдвигах в ходе реформы в соотношении “рыночных” и “советских” установок298. В 1989 г. в РСФСР было опрошено 1325 человек, в 1994 г. в РФ – 2957 человек в различных регионах. Был задан вопрос: “Что бы Вы предпочли, если бы могли выбирать?” Ответили на него так (в % от числа опрошенных):

“Небольшой, но твердый заработок и уверенность в завтрашнем дне” – в 1989 г. 45%, в 1994 г. 54%. “Много работать и хорошо зарабатывать, пусть даже без особых гарантий на будущее” – в 1989 г. 27%, в 1994 г. 23%. “Иметь собственное дело, вести его на свой страх и риск” – в 1989 г. 9%, в 1994 г. 6%. Нерыночные установки не только преобладают, но и укрепляются.

На том же симпозиуме другой автор из ВЦИОМ сравнивает установки трех поколений – “дедов”, выросших в военные и первые послевоенные годы, “отцов” или зрелого поколения (40‑55 лет) и молодежи. О “дедах” сказано в двух строчках – их опыт “сегодня обесценен в глазах других поколений”, они “символически отторгнуты самой властью”, так что им остались “доживание и усталость”.

О зрелом поколении автор пишет: “Поддержав смену социально‑политического режима и его идеологии, это поколение оказалось неготовым к выработке и принятию тех ценностей, которые несла с собой рыночная экономика, – терпимости к неравенству, духу и вызову конкуренции, нескрываемому активизму, индивидуалистической свободе. Скоро стало ясно, что времени адаптироваться к новым условиям у людей этого возраста уже нет”.

Об отношении молодежи к рыночным ценностям автор умалчивает, но в общем вывод его красноречив: “На “глубине” исторической памяти – в картине мировой истории, крупнейших событий или деятелей ХХ в. – у всех поколений пока что господствует единая модель. По своему происхождению она советская и почерпнута из школьных учебников с добавкой некоторых элементов из перестроечных масс‑медиа”299.

Более того, не стали вполне “рыночными” и новые собственники, “владельцы” предприятий. Экономист из ИМЭМО РАН С.П.Аукуционек признает, ссылаясь на данные опросов в рамках большого исследования “Российский экономический барометр”: “Выяснилось, что, даже обретя полную самостоятельность хозяйственных решений и будучи погруженными в почти рыночную среду, бывшие государственные предприятия продолжают преследовать не вполне рыночные цели… К середине 1994 г. значение целей нерыночного типа оставалось все еще очень большим и, может быть, даже преобладающим”. Под этими “нерыночными” целями понимается здесь две: 1) “поддержание (или увеличение) выпуска продукции” (отметили в числе главных целей 55% предприятий); 2) “сохранение трудового коллектива” (45% предприятий). Прибыль в числе главных целей отметили лишь 35% предприятий”300.

Соглашаясь на реформу по программе экономической бригады Горбачева‑Ельцина, интеллигенция, том числе научно‑техническая, игнорировала накопленный в России эмпирический опыт . Ведь подобным же образом, но при гораздо меньшей глубине кризиса, “разрешили” свободное развитие капитализма в России в 70‑х годах ХIХ века, в результате чего пришли к тяжелому противостоянию и революции.

М.Е.Салтыков‑Щедрин тогда писал: “В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, банковых дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосет, точит, разоряет и, вдобавок, нахальничает… Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивый забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы “рохлей”, “ротозеев” и “дураков”.

А что за «буржуазию» рекрутировали наши либеральные демократы? Олигархи – группа по величине ничтожная, маргинальная. Возьмем второй эшелон. Ведь уже в первый год реформы можно было понять, что страна с этими новосозданными собственниками прямиком катится в яму. Ю.Козлов писал – не в «Советской России», а в интеллектуальной либеральной «НГ»: «Ложь – в самом облике новых хозяев жизни (почему‑то ни разу не видел среди них пожилого) миллионеров и миллиардеров. Один только что из тюрьмы, обижен, с бегающими глазами. Другой не из тюрьмы, не обижен, но в каком‑то ужасающем тике. Третий с черными, как уголь (почему не вставит белые?) зубами и все время курит. Четвертый худ, желт, как доедаемый малокровием народоволец. Пятый мычит, не может связать двух слов (как заработал миллионы?). Шестой, напротив, изъясняется с нечеловеческой быстротой – ни слова не разобрать. И у всех в глазах страх и тоска. Хемингуэй, помнится, называл ее тоской предателя » («Независимая газета», 2.06.1992).

Миллионы интеллигентов проголосовали за Ельцина, “чтобы коммунисты не помешали продвижению России к нормальной экономике”. Но если в 1990 г. эту идею можно было простить как умозрительную, то уже к середине 90‑х годов она противоречила буквально всем объективным сведениям. Тот курс реформ, который защищают наши либеральные интеллигенты, не ведет ни к какой рыночной или не рыночной экономике. Он с абсолютной неотвратимостью ведет к параличу, коллапсу всякой экономической деятельности в огромной стране. Это – переходный период к полной остановке производства кроме самого примитивного. А значит, переход к экономической смерти. Явление, которого еще не наблюдала история.