Книги по психологии

Глава 28. Экономическая реформа: вид с уровня здравого смысла (1)
П - Потерянный разум

Глава 28. Экономическая реформа: вид с уровня здравого смысла (1)

К.Леви– Стpосс, как и многие истоpики из стpан “тpетьего миpа”, писал о pазpушениях, котоpые пpоизвел евpопеец‑колонизатоp в культуpах колоний, как о необходимости ‑ради создании того пеpегноя, на котоpом взpосла сама совpеменная западная цивилизация. Но условием для этого было искpеннее чувство безответственности человека, чье сознание проникнуто евроцентризмом. Оно пpосто лишает человека Запада ощущения хpупкости тех пpиpодных и человеческих обpазований, в котоpые он втоpгается, лишает того стpаха пеpед непопpавимым. Это инфантилизм, ставший важной частью сознания269.

В 1983 г. я познакомился с очень уважаемым в Индии истоpиком, и он подаpил мне книгу, в котоpой анализиpует то, что писал Маpкс об “азиатском способе пpоизводства”, основываясь на данных английской Вест‑Индской компании. На деле Индия в момент пpихода колонизатоpов была pыночной экономикой (в прямом смысле слова) в масштабе субконтинента. Пpоизводство каждой области достигало высокой степени специализации, и саpи или какой‑нибудь соус, пpоизводимый где‑то на Севеpе, пpодавались во всех уголках огpомной стpаны. Существовала густая сеть доpог, по котоpой непpестанно шли каpаваны повозок с гpузами. Точно так же, функциониpовали и кpупные иppигационные системы. Англичане веpнули Индию к аpхаической феодальной pаздpобленности и ликвидировали pыночную инфpастpуктуpу. Честно пpизнаюсь, что эта книга была болезненным удаpом по моему сознанию, заpаженному вульгаpным маpксизмом.

Потом, уже в контексте истории техники, я прочитал, как английские культуртрегеры внедряли на индийских плантациях “прогрессивный” отвальный плуг взамен архаичной деревянной сохи – и разрушили легкие лёссовые почвы, что стало бедствием для сельского хозяйства Индии. Голод, который ранее был в Индии результатом стихийных бедствий, превратился в нормальное социальное явление270.

Вера в “правильность” западной модели экономики подавила в нашей интеллигенции всякое стремление понять, как устроено хозяйство ее собственной страны. Из памяти был стерт даже тот явно нетривиальный факт длительной дискуссии о сущности советского хозяйства, которая велась в кругах экономистов с 1921 года вплоть до смерти Сталина271. Он, чувствуя, что в СССР сложилось хозяйство, совершенно не вмещающееся в понятия марксистской политэкономии, не позволял закрепить неадекватные представления в учебнике, тормозил его издание и побуждал к продолжению дискуссии.

О том, насколько непросто было заставить представлять советское хозяйство в понятиях трудовой теории стоимости, говорит сам тот факт, что первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить лишь в 1954 году! К.Островитянов писал в 1958 г.: “Трудно назвать другую экономическую проблему, которая вызывала бы столько разногласий и различных точек зрения, как проблема товарного производства и действия закона стоимости при социализме”.

О непригодности категорий политэкономии для верного описания советского, явно не капиталистического, хозяйства, предупреждал А.В.Чаянов. Он писал: “Обобщения, котоpые делают совpеменные автоpы совpеменных политэкономических теоpий, поpождают лишь фикцию и затемняют понимание сущности некапиталистических фоpмиpований как пpошлой, так и совpеменной экономической жизни”272.

Видя воочию процесс индустриализации и становления советских производственных единиц и связей между ними, наши экономисты того времени хотя бы чувствовали принципиальные отличия нашей хозяйственной системы от западной. Как недоброжелательно пишут историки, вплоть до 1941 г. “советские экономисты упорно твердили: наш товар – не товар, наши деньги – не деньги”. После 1941 и до 1945 г. было не до теорий, а после 1953 г. пошло быстрое освоение понятий западной экономической науки. И постепенно в среде экономистов, а от них и в широких кругах интеллигенции укоренилось мнение, что советское хозяйство просто неправильное . Сомнения развеялись, сама проблема понимания нашего хозяйства была исключена из повестки дня гласных и кухонных дебатов, и о советской экономике стали рассуждать с апломбом невежественного “человека массы”, а то и фанатика. В таком положении мы находимся и сейчас273.

В 1996 г. целая группа видных американских экономистов (из школы Гэлбpайта), работавших в РФ, была вынуждена признать: “Политика экономических преобразований потерпела провал из‑за породившей ее смеси страха и невежества”274.

Страх – это эмоция, он вне рациональности. Причины нашей драмы в том, что эмоции типа параноидального страха не были обузданы разумом – логикой и расчетом. В большой мере это произошло вследствие постыдной для интеллигенции слабости – невежества . Очень многие из ошибочных установок наша образованная публика приняла просто потому, что мало знала и искала не достоверности, а убеждений. И речь идет вовсе не только о ее поводырях‑реформаторах, а и о массе образованных людей.

Рассуждая с умным видом о “нерентабельности” колхозов и заводов, о “низком ВВП” СССР, не замечая при этом, что к советскому хозяйству прилагают понятия и мерки совсем другого экономического организма, наши интеллектуалы даже не усомнились в том, понимают ли они, о чем вообще говорят. Невозможность приложения этих понятий и мер подробно объясняет А.В.Чаянов, и давайте сделаем усилие и вникнем хотя бы в его выводы: “Экономическая теоpия совpеменного капиталистического общества пpедставляет собой сложную систему неpазpывно связанных между собой категоpий (цена, капитал, заpаботная плата, пpоцент на капитал, земельная pента), котоpые взаимно детеpминиpуются и находятся в функциональной зависимости дpуг от дpуга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то pушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категоpий все пpочие теpяют пpисущий им смысл и содеpжание и не поддаются более даже количественному опpеделению ”275(выделено мною – С.К‑М ).

Не верили наши образованные люди экономистам сталинской эпохи и Чаянову, поверили Аганбегяну и Гайдару! Ну хоть бы у американцев поинтересовались – у тех, кто обязан был искать достоверное знание об СССР, то есть у ЦРУ. Легко ли было им вычислить то, что не составляло никакой проблемы для нашей интеллигенции – ВВП СССР, рентабельность, издержки и другие “простые” меры экономики?

Видный российский эксперт по проблеме военных расходов В.В.Шлыков пишет, на основании заявлений руководства ЦРУ США: “Только на решение сравнительно узкой задачи – определение реальной величины советских военных расходов и их доли в валовом национальном продукте (ВНП) – США, по оценке американских экспертов, затратили с середины 50‑х годов до 1991 года от 5 до 10 млрд. долларов (в ценах 1990 года), в среднем от 200 до 500 млн. долларов в год.

Приведенные выше огромные цифры затрат объясняются тем, что еще полвека назад, когда на ЦРУ была возложена задача вскрытия масштабов расходов СССР на военные цели, оно решило не полагаться на скудную и недостоверную советскую статистику, а разработать свой собственный альтернативный метод подсчета советских военных расходов, получивший название метода “строительных блоков”. Компьютеризованная модель этого метода известна как программа SCAM…

В рамках программы SCАМ проводились также расчеты ВНП СССР, с тем, чтобы выяснить долю военных расходов в ВНП и тем самым установить степень милитаризованности советской экономики… Для получения советского ВНП ЦРУ создало собственную версию SOVSIM эконометрической модели SOVMOD, разработанной в Стэнфордском исследовательском институте и Уортоновской школе под руководством профессора Гербера Левина. Один из руководителей влиятельного Американского Предпринимательского Института Николас Эберштадт заявил на слушаниях в Сенате США 16 июля 1990 года, что “попытка правительства США оценить советскую экономику является, возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда‑либо осуществлялись в социальной области”276.

Подумайте только – для правительства США попытка оценить советскую экономику обошлась в миллиарды долларов и стала “возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда‑либо осуществлялись в социальной области” – а для наших кухонных мыслителей это было раз плюнуть, они даже и не подумали, что в этом может таиться какая‑то трудность.

Раз уж мы заговорили о военных расходах, то вспомним, что стереотипное мнение, будто именно гонка вооружений разорила советскую экономику и сделала невыносимо низким уровень потребления граждан, стало в среде интеллигенции непререкаемым – и остается таким до сих пор! Разбор этой нелепой уверенности может послужить хорошей учебной задачей. Вот где рациональность отступила в тень!

В.В.Шлыков пишет об этом: “Сейчас уже трудно поверить, что немногим более десяти лет назад и политики, и экономисты, и средства массовой информации СССР объясняли все беды нашего хозяйствования непомерным бременем милитаризации советской экономики. 1989‑1991 годы были периодом настоящего ажиотажа по поводу масштабов советских военных расходов. Печать и телевидение были переполнены высказываниями сотен экспертов, торопившихся дать свою количественную оценку реального, по их мнению, бремени советской экономики…

Министр иностранных дел Шеварднадзе, заявил в мае 1988 года, что военные расходы СССР составляют 19% от ВНП, в апреле 1990 г. Горбачев округлил эту цифру до 20%. В конце 1991 г. начальник Генерального штаба Лобов объявил, что военные расходы СССР составляют одну треть и даже более от ВНП (260 млрд. рублей в ценах 1988 года, то есть свыше 300 млрд. долларов). Хотя ни один из авторов вышеприведенных оценок никак их не обосновывал, эти оценки охотно принимались на веру общественностью”.

Вот первый признак ухода от рациональности: реальные данные людям неизвестны, но они охотно принимают на веру утверждения, которые никак не обоснованы . При этом утверждения эти сильно между собой расходятся.

Откуда взялись эти огромные цифры, сообщенные архитекторами перестройки? От идеологов из окружения Рейгана, которые заведомо завышали уровень советских военных расходов. В.В.Шлыков отмечает: “Надо сказать, что давая свои оценки военного бремени СССР, ни М.Горбачев, ни генерал В.Лобов, ни академики О.Богомолов и Ю.Рыжов никогда не приводили никаких доказательств и расчетов в подтверждение своих слов. Однако нетрудно заметить, что эти оценки поразительно напоминали те показатели, которыми оперировал Пентагон и его эксперты, обвиняя ЦРУ в недооценке советских военных расходов”.

ЦРУ эти обвинения не признавало. В.В.Шлыков продолжает: “ЦРУ твердо стояло на своем и утверждало, что военные расходы СССР в 1989 году никак не превышали 130‑160 млрд. рублей, то есть составляли не более 15‑17% ВНП. Приведенные же выше оценки М.Горбачева, В.Лобова и других именитых советских политиков и специалистов о гораздо бoльших (по сравнению с данными ЦРУ) масштабах советских военных расходов ЦРУ объявило ничем не обоснованными.

В официальном ответе на запрос сенатора Дж.Бингамэна ЦРУ сообщало 23 июля 1990 года: “В настоящее время не существует достаточных доказательств, которые могли бы вынудить нас пересмотреть наши оценки – как в сторону завышения, так и в сторону занижения. Мы считаем, что наша базовая методология верна, а имеющаяся информационная база вполне убедительна для подтверждения наших оценок. С другой стороны, мы детально рассмотрели другие имеющиеся советские и западные оценки и нашли их менее чем обоснованными”…”.

Но верна ли и эта оценка 1990 г.? Сейчас известно, что неверна, она сильно завышена, в связи с чем в США тлеет довольно серьезный скандал. История его касается вопроса о том, как трудно оценить показатели советской экономики, исходя из принятых в западной экономике понятий и индикаторов. Поэтому имеет смысл уделить этой истории место.

В.В.Шлыков объясняет, как работало ЦРУ в 1960‑1975 гг.: “Методологически получение величины советских военных расходов осуществлялось ЦРУ как бы наоборот – сначала в долларах, затем в рублях. Ввиду нерыночного характера экономики СССР какие‑либо реальные цены на советскую военную продукцию ЦРУ получить, естественно, не могло (их не было в природе). Поэтому оно синтезировало эти цены путем выражения в долларах стоимости разработки или производства в США того или иного образца вооружения с аналогичными тактико‑техническими характеристиками. Затем уже эти цены в долларах переводились в рубли по паритету покупательной способности валют, также определявшемуся ЦРУ…

На базе ППС ЦРУ получало условные, так называемые “ресурсные” (то есть определявшиеся затратами трудовых, материальных, технологических и других ресурсов) рубли, а вовсе не те рубли, которые использовались советскими ведомствами при планировании бюджетных военных расходов и расчетах с оборонной промышленностью”.

Согласно полученным таким образом оценкам, ЦРУ считало, что военные расходы СССР составляли 6‑7% от ВНП. По оценкам ЦРУ доля советских военных расходов в ВНП постоянно снижалась. Так, если в начале 50‑х годов СССР тратил на военные цели 15% ВНП, в 1960 г. – 10%, то в 1975 г. всего 6%.

В 1976 г. военно‑промышленное лобби США добилось пересмотра этих оценок в сторону увеличения. Для проверки данных ЦРУ была создана группа из 5 экспертов (“Команда Б”) под руководством Ричарда Пайпса. “Команда Б” признала оценки ЦРУ заниженными минимум вдвое. Как пишет В.В.Шлыков, “Команда Б после трехмесячной работы представила в декабре 1976 года свой доклад, положивший начало радикальному пересмотру американским руководством степени советской военной угрозы. Результатом такого пересмотра стал новый, несравненно более крутой виток в гонке вооружений между Востоком и Западом”.

Как же оценивает уже после краха СССР руководство американской разведки новые величины военных расходов СССР (12‑13% ВНП), которые легли в основу политики США? В.В.Шлыков пишет: “Выводы “Команды Б” об огромных масштабах и агрессивном характере советских военных приготовлений выглядят абсурдно преувеличенными. Не удивительно, что ЦРУ всячески стремится теперь откреститься от этих выводов, на основе которых строилась в основном вся военная политика США с середины 70‑х годов. В своем докладе на Принстонской конференции директор ЦРУ Дж. Тенет признает, в частности, что “все до одной Национальные разведывательные оценки (НРО), подготовленные с 1974 по 1986 годы, давали завышенные прогнозы темпов и масштабов модернизации Москвой своих стратегических сил”. Ричард Перл, бывший замминистра обороны США по международной безопасности, писал: “Остается загадкой, почему была допущена столь огромная ошибка, и почему она приобрела хронический характер. Возможно, мы так и не узнаем истину”277.

Здесь давайте зафиксируем факт: величина военных расходов СССР в размере 12‑13% ВНП признана в США абсурдно завышенной . Можем считать ее за верхний предел той величины, точно установить которую мы не сможем. Исходя из структуры расходов на оборону выходит, что собственно на закупки вооружений до перестройки расходовалось в пределах 5‑10% от уровня конечного потребления населения СССР. Таким образом, утверждение, будто “мы жили плохо из‑за непосильной гонки вооружений ” является ложным. В нем присутствует несоизмеримость величин.

Но разве кто‑то пытался в это вникнуть? И разве кто‑нибудь сегодня спросит с академиков Богомолова или Рыжова, из какого пальца они высосали свои данные о военных расходах СССР? Тут стоит зафиксировать второй факт, который служит признаком отхода от рациональности – политически активная часть интеллигенции неспособна к рефлексии. Она категорически не желает вспомнить о своей недавней позиции и проверить ее на основе новых данных. В.В.Шлыков пишет, даже с некоторым удивлением: “Насколько изменилось отношение общества к проблеме военных расходов по сравнению с концом 80‑х – началом 90‑х годов. Если в те годы советские и российские политики и экономисты в своем стремлении показать неподъемное, по их мнению, бремя военных расходов апеллировали к мнению на сей счет прежде всего западных экспертов, то сейчас это мнение никого – ни власть, ни общество – не интересует”.

Сама история о том, как “Команда Б” получила свои абсурдно завышенные данные, поучительна. Сейчас она рассекречена и вкратце В.В.Шлыков излагает ее так: “Расскажу подробнее, о чем идет речь в ссылках “Команды Б” на таинственного “человека” или “источник”, показания которого столь радикально изменили взгляды американской разведки на размеры советских военных расходов. Ибо этот эпизод, на мой взгляд, позволяет судить о том, насколько примитивными были американские представления о степени и характере милитаризации советской экономики.

Речь идет о научном сотруднике одного из советских научно‑исследовательских институтов (фамилия его до сих пор скрывается), эмигрировавшем на Запад и утверждавшем, что он имеет информацию о советских военных расходах.

По утверждениям этого эмигранта, военный бюджет СССР в 1970 году составлял 50 млрд. рублей, из которых 20 млрд. рублей шло на закупку вооружения. Это означало, что Советский Союз тратил на военные нужды примерно треть всех советских бюджетных расходов или 12‑13% ВНП…

Все это сильно смахивало на мистификацию. Никаких достоверных данных о советских военных расходах эмигрировавший научный сотрудник не мог предоставить по той простой причине, что ими не располагало даже само высшее руководство СССР. Ибо их не существовало в природе. Подавляющая часть советских военных затрат растворялась в статьях расходов на народнохозяйственные нужды. Со своей стороны, все оборонные предприятия списывали свои социальные и другие расходы (жилищное строительство, содержание детских садов, пансионатов, охотничьих домиков для начальства и т.п.) по статьям затрат на военную продукцию, к тому же “продававшуюся” государству по смехотворно низким искусственным ценам. Именно поэтому никакая иностранная разведка не могла вскрыть “тайну” советского военного бюджета, так же как сейчас было бы бесполезно пытаться установить истинные советские военные расходы через изучение сверхсекретных архивов и документов.

Судя по тому, как упорно американские разведчики допытывались “правды” о военном бюджете у несчастного эмигранта, они были уверены, что детально спланированный военный бюджет у СССР был и просто тщательно скрывался… Я не сомневаюсь, что этот научный сотрудник просто пытался дать свою оценку военных расходов СССР, в то время как допрашивавшие его разведчики требовали от него твердых цифр, постоянно ловя его на противоречиях. По словам лиц, изучавших протоколы его допросов, он часто приходил в отчаяние от того, что допрашивавшие его сотрудники ЦРУ и РУМО имели самое приблизительное представление о советской статистике, помногу раз задавая ему одни и те же вопросы…

Несмотря на всю противоречивость показаний эмигранта, приведенные им данные были названы “Командой Б” основной причиной пересмотра со стороны ЦРУ и других разведывательных ведомств оценок военных расходов СССР в сторону их увеличения”278.

Из этой истории следует, что советское хозяйство – явление сложное и трудно поддающееся анализу с помощью инструментов западной экономической науки. Не обращая внимания на эти достаточно хорошо известные трудности, не задумываясь о методологических проблемах и поиске адекватных индикаторов и критериев – и в то же время легко веря самым абсурдным оценкам идеологов, советская интеллигенция 80‑х годов проявила удивительную безответственность и даже бесчувственность . Ее коллективный разум в этом вопросе оказался очень недалеким, даже убогим. Это стало одной из причин нашего глубокого кризиса. Из этой истории надо извлекать уроки.

Что же касается той части интеллигенции, которая прямо пошла в услужение реформаторам, то в ее рассуждениях нормы рационального сознания нарушались не просто грубо, а даже дерзко. Ведь даже если бы мы приняли “абсурдно завышенные” оценки военных расходов СССР, выработанные “Командой Б” явно исходя из политического заказа, то и в этом случае миф о том, что эти расходы разорили экономику СССР, следует считать продуктом недобросовестной манипуляция.

В.В.Шлыков пишет: “В последние годы советской власти с избавлением от непомерных, как тогда считалось, военных расходов связывались все основные надежды населения и политиков на улучшение экономического положение страны.

Егор Гайдар писал в 1990 году в журнале “Коммунист”, где он тогда работал редактором отдела политики: “Конверсия оборонного сектора может стать важнейшим фактором сокращения расходов и роста доходов государства, насыщения рынка новыми поколениями потребительских товаров, катализатором структурной перестройки общества… Речь не о сокращении темпа прироста военных расходов, а о серьезном снижении их абсолютной величины”.

В 1992 г. объем закупок вооружения и военной техники [был сокращен] сразу на 67%… И тем не менее, несмотря на столь, казалось бы, радикальное уменьшение, употребляя терминологию Е.Гайдара, “оборонной нагрузки на экономику”, никакого заметного улучшения жизненного уровня населения, как известно, не наступило. Наоборот, произошло его резкое падение по сравнению с советским периодом. Более того, в глубокую депрессию впал и так называемый гражданский сектор российской экономики, особенно промышленность и сельское хозяйство…

Естественно, что в результате подобного развития тезис о том, что СССР рухнул под бременем военных расходов, утратил былую привлекательность. Более того, советский период по мере удаления от него все более начинает рассматриваться как время, когда страна имела и “пушки и масло”, если понимать под “маслом” социальные гарантии. Уже не вызывают протеста в СМИ и среди экспертов и политиков утверждения представителей ВПК, что Советский Союз поддерживал военный паритет с США прежде всего за счет эффективности и экономичности своего ВПК”.

Гайдар, конечно, мало кого интересует. Мы говорим о сознании честных интеллигентов. Реальность постоянно предоставляла им объекты, которые были достойны удивления, были непонятны, требовали размышлений и спокойных рассудительных дискуссий. Вместо этого слышались или проклятья, или безудержные восхваления. В советском хозяйстве мы имели предмет, к которому образованный человек просто обязан был подойти с вниманием и осторожностью. Но этого не случилось в 80‑е годы, этого нет и сейчас. Как же нам искать выход из кризиса? Мы же не знаем, что разрушали, разрушили или нет, можно ли вообще на этих руинах строить т.н. “рыночную экономику”.

Отличие советского хозяйства от того, что мы видим сегодня, составляет как бы загадку, которую в интеллигентной среде избегают даже формулировать. Сейчас все, кроме денег, у нас оказалось “лишним” – рабочие руки и даже само население, пашня и удобрения, скот и электрическая энергия, металл и квартиры. Все это или простаивает, или продается по дешевке за рубеж, или уничтожается. А в СССР всякое производство было выгодным, всякий клочок годной земли использовался. Росло общее недовольство тем, что бюрократические нормы мешают работать .

Это значит, что для обеспечения труда сырьем и инструментами находились средства. Денег хватало и на вполне сносное потребление, и на огромную по масштабам науку (одну из двух имевшихся в мире научных систем, охватывающих весь фронт фундаментальной науки), и на военный паритет с Западом – и даже на дорогостоящие “проекты века”. Никому и в голову не могло прийти, что шахтеры могут голодать, а академики кончать с собой из‑за того, что голодают их подчиненные ученые‑ядерщики.

И при всем этом за 1980‑1985 гг. размеры ежегодных капиталовложений в СССР возросли на 50% (а на Западе совсем не выросли). Если бы мы сейчас мысленно “вычли” эти инвестиции из нашего хозяйства, вообразили бы, что СССР уже за десять лет до реформы стал вести себя, как ельцинская РФ, то сегодня страна была бы уже экономическим трупом. Мы еще питаемся остатками советского жира.

Сегодня те же самые работники, те же самые земли и те же самые технологии оказываются недееспособными. Настолько, что иностранцы даже бесплатно не хотят брать наших заводов, а в отношении наших людей возникло новое понятие: “общность, которую не имеет смысла эксплуатировать ”. Все заброшено, даже переспелые леса перестали рубить, вывозить лес невыгодно. С национального достояния снимаются пенки, которые можно взять с минимальным трудом.

Но стремления понять и объяснить эту чрезвычайную разницу двух хозяйственных систем в интеллигенции не видно. Как будто образованные люди не считают себя обязанными думать и не несут никакой ответственности за дела в стране.

Экономическая реформа как обман . В той цивилизационной катастрофе, которая разыгрывается в России, большую роль сыграла позиция интеллигенции в 80‑90‑е годы. Именно благосклонное отношение видных деятелей науки и культуры, а затем и представителей массовых интеллектуальных профессий побудили основную массу населения занять нейтральную или даже поощряющую позицию в отношении проекта ликвидации советской экономической системы.

Эти меры, независимо от их оценки, сопровождались обманом населения по самым фундаментальным вопросам. Помню, началось со статей юpиста С.С.Алексеева 1986‑87 гг., где он утвеpждал, что на Западе давно нет частной собственности и эксплуатации, а все стали коопеpатоpами и pаспpеделяют тpудовой доход. Казалось невеpоятным: член‑коpp. АН СССР, должен смотpеть в лицо студентам – и так вpать! Ведь известны данные по США: 1% взpослого населения имеет 76% акций и 78% дpугих ценных бумаг. Эта доля колеблется очень незначительно начиная с 20‑х годов.

Это данные из известного исследования элиты США, книги “Кто управляет Соединенными Штатами”, фундаментального труда, а не публицистики. Из недавних данных встретилась ссылка на сводку в “Нью Йорк Таймс” от 17 апреля 1995 г. – 1% населения США владеет 40% всех богатств (включая недвижимость и пр.). А вот данные из переведенной на русский язык книги: “Наиболее богатые 0,05% американских семей владеют 35% всей величины личного имущества, в то время как имущество “нижних” 90% домашних хозяйств составляет лишь 30% его совокупной величины”279. Так что десяток акций, котоpые имеет в США кое‑кто из pабочих – фикция, вpоде ваучеpа Чубайса. Такое примитивное вранье, как в пропаганде частной собственности в годы перестройки и реформы, видеть приходится нечасто.

Обман этот был весьма прозрачен, однако истинные намерения реформаторов излагались скупо и лишь в тех изданиях, которые не попадали в «широкие слои трудящихся». Но интеллигенция, тем более элитарная, доступ к этим изданиям имела, их читала и не видеть обмана не могла. Для того, чтобы его разглядеть, достаточно было читать главные академические журналы «Вопросы философии» «Социологические исследования», а также следить за выступлениями архитектора перестройки А.Н.Яковлева.

Сравните три его выступления – два на широкую публику, одно для интеллигенции. Все они напечатаны в одной книжке, тиражом 50 000 экз., практически всеми читателями которой были увлеченные перестройкой интеллигенты.

Выступая 20 февраля 1990 г. в Московской высшей партийной школе, А.Н.Яковлев так характеризовал доктрину экономической реформы: “Думаю, если бы мы признали разнообразие форм собственности, то только бы выиграли от этого. Разумеется, речь не идет о частной собственности на банки, транспорт, базовые отрасли производства”. Как пример тех предприятий, которые можно было бы сделать частными, он называл парикмахерские280.

Вскоре была выдвинута программа “500 дней”, главным смыслом которой была обвальная приватизация . И в Париже, в интервью французской газете А.Н.Яковлев так выражает свое отношение к этим планам: “Шаталин мой очень хороший друг. То же самое могу сказать и о Явлинском, который часто ко мне заходит… Целью обоих планов была приватизация экономики, либерализация банковской системы, введение акционирования, аграрная реформа и т.д… Но я повторяю, что оба плана были программами перехода к рынку, и это, по моему мнению, было самым главным. В концепции “500 дней”, которую я поддерживал и поддерживаю…» и т.д. (там же, с. 236).

Таким образом, выступая перед партийной аудиторией, с расчетом на публикацию в массовой печати, А.Н.Яковлев сознательно лгал. Он утверждал, что в планах “архитекторов перестройки” и речи нет о приватизации банков и промышленных предприятий – и одновременно имел постоянные контакты с Шаталиным, Явлинским и другими экономистами, которые лихорадочно готовили проекты тотальной приватизации банков и промышленности, а в кабинетах и банях лихорадочно шла дележка кусков государственной собственности и подбирались кадры олигархов.

Сам А.Н.Яковлев не представляет для нас интереса. Вопрос в том, как могла интеллигенция принимать эту уж слишком явную ложь – и продолжать аплодировать А.Н.Яковлеву? Ведь одно дело – рабочий или доярка, которые получали всю информацию из программы “Время” и изредка из газеты “Труд”, и другое дело – интеллигенция, для которой вещали “голоса” и большими тиражами печатались книги со статьями Найшуля, Пияшевой, Заславской.

Одно из двух – или интеллигенция почему‑то полностью утратила способность соединять и анализировать слегка разнородную информацию, выявляя истинные намерения “архитекторов”, или она была солидарна с истинными намерениями Найшуля и Яковлева – и оправдывала ложь последнего из соображений “революционной целесообразности”. Сейчас, когда архитекторы и прорабы перестройки ударились в воспоминания, притворяться наивными и делать вид, что «мы не знали и не ведали», интеллигенции уж никак не возможно. Уход от рефлексии относительно соучастия в том обмане становится совсем неприличным. Ведь А.Н.Яковлев прямо говорит: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен – лукавил не раз. Говорил про „обновление социализма“, а сам знал, к чему дело идет»281.

При этом речь идет не о мальчике, который «слукавил» из‑за боязни наказания. А.Н.Яковлев лгал и лжет сознательно, именно «для пользы дела». В том же интервью он продолжает: «Есть документальное свидетельство – моя записка Горбачеву, написанная в декабре 1985 года, то есть в самом начале перестройки. В ней все расписано: альтернативные выборы, гласность, независимое судопроизводство, права человека, плюрализм форм собственности, интеграция со странами Запада… Михаил Сергеевич прочитал и сказал: рано. Мне кажется, он не думал, что с советским строем пора кончать».

А.Н.Яковлев может лгать именно потому, что интеллигенция, эта своего рода «национальная корпорация» высокообразованных людей, не накладывает на этих политических лжецов никаких моральных санкций. Более того, она относится к ним благосклонно и даже позволяет в конкретных акциях по обману общества прикрываться авторитетом своих научных титулов. А ведь спецификой научной деятельности и даже ее необходимым условием является соблюдение всеми членами сообщества норм научности, а обязанностью сообщества – контроль за выполнением этих норм его членами.

Фундаментальной нормой для ученого является сообщение лишь той информации, которую он считает достоверной. Возможны ошибки и добросовестные заблуждения, но абсолютно недопустима ложь и заведомая фальсификация данных. В естественных науках исследователь, который подтасовал экспериментальные данные, моментально изгоняется из научного сообщества. В общественных науках критерии более либеральны, но и здесь ложь человека, выступающего с использованием авторитета науки, недопустима. Если коллеги не накладывают на него никаких санкций, это говорит о болезни сообщества и ведет к его распаду.

На передаче «Времена» 25.01.2004 г. выступил А.Н.Яковлев, представленный как «действительный член РАН по Отделению экономики». Он сказал: «Фактически Ленин приостановил движение России. Если мы вспомним, историки это знают, при Столыпине Россия в два раза увеличила производство, урожай собирала Россия равный совокупному урожаю Канады, США и Аргентины».

Идейная позиция А.Н.Яковлева – его сугубо личное дело. Однако выступая как ученый‑экономист, он прибегает к лжи в связи с надежно установленными фактами. Экономические результаты деятельности Столыпина изучены досконально, и А.Н.Яковлев не мог их не знать. Начнем с утверждения о производстве зерна. За 1906‑1910 гг. по сравнению с 1901‑1905 гг. посевные площади во всей России возросли всего на 4,8%. За это время производство ржи уменьшилось на 9,9%, пшеницы выросло на 0,1%, овса на 2,1% и лишь ячменя выросло существенно – на 19,6%. В 1911 г. был неурожай и голод. Самый высокий урожай зерновых в дореволюционный период в России был собран в 1913 г. Это был год выдающийся – урожай пшеницы в 1913 г. был в два раза выше, чем в 1911 г. и на 38,5% выше, чем средний урожай за 1906‑1911 гг.

В 1913 году было собрано зерновых (по пяти главным зерновым культурам – пшенице, ржи, ячменю, овсу и кукурузе – в сумме): Россия – 5,3 млрд. пудов; США – 6,4 млрд. пудов; США, Канада и Аргентина вместе – 7,9 млрд. пудов. По суммарному урожаю пяти основных зерновых культур Российская империя уступала даже одним США. Производство картофеля и продуктов животноводства в России было очень и очень скромным, о нем и говорить нечего. А на душу населения в России в 1913 году было собрано 30,3 пуда зерна, в США 64,3 пуда, в Аргентине 87,4 пуда, в Канаде 121 пуд282.

Таким образом, в отношении главной отрасли тогдашней российской экономики А.Н.Яковлев сказал заведомую неправду. Однако и в отношении промышленного производства утверждение А.Н.Яковлева является ложью. Общий прирост физического объема продукции промышленности на территории СССР за 1906‑1911 гг. составил 40,2%, а за период 1906‑1910 гг. (когда Столыпин обладал реальной властью как премьер‑министр) только 27,7%. О двукратном увеличении и речи не было, 1906‑1909 гг. в России считались годами «промышленной депрессии». Даже с учетом быстрого развития Польши и Финляндии общий прирост валовой продукции промышленности в пределах всей Российской империи за 1906‑1911 гг. составил 54%. Вот точные данные по годам283:

При этом нарастало качественное отставание промышленности от индустриальных стран, так что экономика Российской империи не смогла обеспечить обороноспособности страны. Это показала Первая мировая война. Вот показатель, очень понятный тем, кто помнит Отечественную войну, когда советская экономика в производстве оружия и материалов в несколько раз превзошла промышленность Германии, на которую работала почти вся Европа. А за время I Мировой войны было произведено артиллерийских снарядов (млн. штук): Германия – 306, Франция – 290, Англия – 218, Австро‑Венгрия – 80, Россия – 67284. Реформа Столыпина не удалась.

Какую роль сыграл этот обман и соучастие в нем интеллигенции в двух взаимосвязанных сферах – сознании самой интеллигенции и установках массового сознания? Приняв дискурс обмана , интеллигенция вынужденно отошла от норм рациональности. Отход этот был явным и радикальным, и от образованных людей требовались значительные усилия для того, чтобы подавить в себе привычку к рефлексии и «не видеть», насколько грубо они нарушают обычные правила рассуждений. Эти нарушения выражались прежде всего в уходе от четкого заявления постулатов и нравственных принципов предлагаемой реформы. Интеллигенция приняла и сама использовала новояз реформаторов – даже привычное понятие капитализм было заменено на эвфемизм рыночная экономика с тем, чтобы исключить ассоциацию с эксплуатацией. Но использование ложных имен и понятий заведомо вырывает рассуждения из лона рациональности, превращает их в инструмент манипуляции сознанием.

Отход от норм рациональности заключался в игнорировании достоверной фактической информации , в том числе количественной. Образованное сословие составило хор, подпевающий лжецам типа Селюнина, Н.П.Шмелева, А.Н.Яковлева. Наконец, во всей этой большой манипулятивной конструкции была грубо деформирована логика рассуждений, и эту логику «нового мышления» тоже была вынуждена принять интеллигенция, которая аплодировала реформаторам.

Что же касается массового сознания, то оно вследствие этого обмана было дезориентировано и расщеплено. С мая 1992 г. по июнь 1993 г. в 12 регионах РФ Институтом социологии РАН было проведено исследование на представительной выборке. Реформаторы трактуют результаты как поддержку населением «перехода к рынку». Но даже сама эта трактовка является обманом (помимо обмана, таящегося в понятии «переход к рынку). Вот главная таблица:

Распределение ответов населения России на вопрос «Как Вы думаете, переход к свободной рыночной экономике – это правильный или неправильный шаг для будущего России?» , в % по столбцам:

Судя по этим данным, общество, несмотря на интенсивную идеологическую подготовку в течение 5‑6 лет, было явно в растерянности. Число тех, кто посчитал переход к свободному (!) рынку правильным, не достигает и половины опрошенной выборки. Более того, по мере реализации реформы ее поддержка сокращается. Показательна и следующая таблица:

Распределение ответов на вопрос «Как Вы думаете, переход к свободной рыночной экономике – это правильный или неправильный шаг для будущего России?» в зависимости от образования респондентов, в % по строке:

Автор делает вывод: «Несмотря на все превратности экономической реформы, перевес остается на стороне тех, кто выступает за переход к свободной рыночной экономике и передаче государственной собственности в частные руки… Заметно в ином виде предстает картина мнений населения, если в опросе представлены для оценки отдельные элементы, механизмы и следствия рыночной экономики. Ситуация выглядит весьма противоречивой и на первый взгляд не поддающейся рациональному объяснению… Около 70% опрошенных считают, что государственный контроль над ценами будет способствовать улучшению дел в стране. Почти три четверти полностью или частично согласны с суждением, что государство обязано гарантировать полную занятость и не допускать безработицы. Таким образом, с одной стороны поддерживается курс на свободную рыночную экономику, а с другой, выдвигается требование государственного регулирования цен. Напрашивается вывод, что респонденты либо представляют рынок, так сказать, выборочно, лишь в благоприятном для себя виде, либо не представляют его действие вовсе»285.

При изучении всех таблиц, напрашивается самый простой и очевидный вывод: люди потому «не представляют действие рынка вовсе», что идеологи реформы, в том числе проводившие опрос социологи, злонамеренно ввели людей в заблуждение относительно смысла понятий, применяемых в пропаганде этой реформы. Если бы социологи при опросе точно описали действительность «свободной рыночной экономики» в реально возможных для нас условиях периферийного капитализма, то ответы большинства граждан были бы совсем иными – и социологи это прекрасно знали. Но дело в том, что и большинство интеллигенции, конечно, знало, что представляет из себя эта «свободная рыночная экономика» – и поддержало не только обман, но и жесткую цензуру в отношении всех попыток дать обществу достоверную информацию о предлагаемой ему социальной системе.

Отход от принципов демократии как идеала Просвещения. Во время перестройки были заданы главные постулаты той доктрины, на основе которой предлагалось преобразование советского общества. Ключевым утверждением в списке этих постулатов была демократизация общественного и политического строя. Этот постулат был основополагающим, на нем строилась вся рациональность реформы. Все рассуждения в связи с реформой становились разумными лишь а том случае, если они не противоречили этому постулату, даже если он не упоминался. Или же, в противном случае, должно было быть оговорено, что этот постулат исключен из оснований доктрины и предлагается ее принципиально иной вариант.

На деле получилось так, что большинство интеллигенции явно уверовало в постулат демократизации, так что обозначение приверженцев перестройки и реформы как демократов стало обыденным. Но при этом с самого начала рассуждения о реформе в образованной части общества стали крайне антидемократичными . Перераспределение собственности и доходов большинства населения в пользу очень небольшого меньшинства происходило открыто и чисто политическими средствами.

Г.Х.Попов, оправдывая в начале 1992 г. присвоение правительством и передачу новым собственникам сбережений населения, писал: «Еще одна сила, которая действовала в обществе, – конструктивные слои. Кроме отрядов интеллигенции, заинтересованных в преобразованиях, это предприниматели, фермеры, кооператоры. Все они выступали за новые формы жизни. Но беда состояла в том, что их было катастрофически мало … Для того, чтобы повышение цен привело к развитию производства, подъему экономики, его итоги должны попасть в руки предпринимателей» («Независимая газета», 13 марта 1992 г.) [выделено мною – С.К‑М ].

Поддержка антидемократической реформы поминается вовсе не в упрек интеллигенции – ах, изменила светлому идеалу! Странными душевными метаниями интеллигенции все уже сыты по горло, и ее очередной нравственный кульбит никого не трогает. Здесь нас волнует тот факт, что интеллигенция вовсе не перешла сознательно к понятийному аппарату и шкале ценностей кастового сословного общества, возомнив себя господствующим меньшинством, какой‑то неоаристократией. Беда в том, что в душе она осталась верна идеалу демократии, а надстройка ее рассуждений находилась в вопиющем противоречии с базой постулатов. Это расщепление сознания сделало все мышление образованного слоя общества неадекватным реальности. Было разрушено пространство разумных рассуждений. В кризис погрузилось все общество в целом, инструменты мышления испорчены.


Поддержка рыночной реформы как следствие невежества . В поддержке большой частью интеллигенции рыночной реформы, проводимой по схеме “чикагских мальчиков”, самым драматическим образом сказался тот мировоззренческий отход от русской культуры, который копился в сознании образованного слоя начиная с 60‑х годов. Интеллигенция проявила себя как самый тупой колонизатор, разрушающий неизвестную ему культуру – но, в этом случае, в своей собственной стране.