Книги по психологии

Глава 12. Уход от фундаментальных вопросов (2)
П - Потерянный разум

Глава 12. Уход от фундаментальных вопросов (2)

Утрата навыков “взвешивания” факторов, выделения фундаментальных и второстепенных, характерна для всего общества, просто это состояние проявляется более наглядно у тех, кто привлекает больше внимания, кто ближе к власти. Но это ослабление способности к структурному анализу общественных явлений сильно сказалось и на деятельности оппозиции и во многом предопределило ее стратегические ошибки.

С самого начала реформ левая оппозиция пошла по простому и, казалось, бы, очевидному пути. В том объяснении реальности, которое было положено в основу идеологической работы, упор был сделан на том, что режим Ельцина носит антинародный характер. Доводом для этого служил тот наглядный факт, что народ переживает бедствие. Из этого вытекал вывод, что власть злая , что она не хочет добра народу, а хочет его ограбить и уморить – она проводит геноцид .

Большинство населения, в общем, легко приняло эту схему, тем более что такие одиозные фигуры, как Гайдар и Чубайс, как будто специально вели себя так, чтобы ее подтвердить. Та часть общества, которая по инерции симпатизировала Ельцину, получила удовлетворительное компромиссное объяснение – Ельцин пьет, он выпустил из рук вожжи, он болеет, не ходит на работу, он не собрал хорошую команду и слишком много воли дал “младореформаторам” и олигархам.

Такую трактовку отрицания реформ и стоящего за ними политического режима было легко внедрить в сознание, ибо эта трактовка была простой и подкреплялась эмоциями. Но эта трактовка не была фундаментальной, и для режима не составило большого труда ее разрушить. Ибо в ней уже содержался механизм разрушения в виде скрытого следствия: если бы президентом был не Ельцин, а человек, не имеющий перечисленных выше недостатков, и если бы в правительство пришли более добрые люди, то власть сможет наладить сносную жизнь, а потом и восстановить хозяйство. Надо только отодвинуть людей типа Гайдара и приструнить олигархов.

Фундаментальным отрицанием реформ и режима было бы совсем иное утверждение: этот режим при той общественной системе, которую он создал, не может обеспечить сносную жизнь и сохранение страны – даже если у власти будут самые добрые и честные люди. Дело не в людях, а в общественной системе (хозяйства, управления, распределения прав и обязанностей и т.д.). При нынешней системе замена злых людей (Гайдара, Чубайса и т.п.) на добрых, даже самых добрых, может лишь незначительно и ненадолго смягчить страдания людей, слегка затормозить реформу. Этого, конечно, надо добиваться (например, выбирая “красных губернаторов” или “красного президента”), но это само по себе не гарантирует спасения.

Наглядные примеры – пребывание на посту губернатора таких честных и умелых руководителей, как В.И.Стародубцев и А.Г.Тулеев. Люди им верили и избирали с очень большим перевесом. В свою очередь, оба они старались облегчить положение людей и, насколько возможно, восстановить хозяйство своих регионов. Ради этого Тулеев даже разошелся с оппозицией, чтобы наладить максимально благоприятные отношения с властью. Однако существенного изменения ситуации в лучшую сторону ни в Кемеровской, ни в Тульской области добиться не удалось – через ограничения, которые накладывает весь общественный порядок в стране в целом, не перепрыгнешь.

Если бы оппозиция за прошедшие 12 лет смогла бы доходчиво объяснить людям именно эту фундаментальную вещь, ей бы даже не пришлось вступать в сугубо личный конфликт с президентами, отталкивая от себя значительную часть населения, которым эти президенты были симпатичны. Особенно важно это было бы после ухода Ельцина, когда В.В.Путин сумел завоевать симпатии очень большой части общества.

Утрата категории ограничения : наступление аутистического сознания . К различению векторных и скалярных величин, которое игнорировала интеллигенция в своих общественно‑политических установках во время перестройки, тесно примыкает другое важное условие рациональных умозаключений – различение цели и ограничений . Здесь в мышлении интеллигенции произошел тяжелый методологический провал, связанный со сдвигом от реалистичного сознания к аутистическому . Категория ограничений была почти полностью устранена из рассмотрения.

Когда мы рассуждаем об изменениях каких‑то сторон нашей жизни (в политической сфере, экономике, образовании и т.д.), мы применяем навыки мыслительного процесса, данные нам образованием и опытом. Не останавливая на этом внимания, мы выделяем какую‑то конкретную цель – улучшение некоторой стороны нашей жизни. Поскольку разные цели конкурируют, мы стремимся не беспредельно увеличить или уменьшить какой‑то показатель, а достичь его оптимальной (или близкой к оптимальной) величины. Насколько верно мы определяем показатель и положение оптимума – другой вопрос, мы пока его не касаемся.

Но, определяя цель (целевую функцию, которую надо оптимизировать), разумный человек всегда имеет в виду то “пространство допустимого”, в рамках которого он может изменять переменные ради достижения конкретной цели. Это пространство задано ограничениями – запретами высшего порядка, которые никак нельзя нарушать. Иными словами, разумная постановка задачи звучит так: увеличивать (или уменьшать) такой‑то показатель в сторону его приближения к оптимуму при выполнении таких‑то ограничений.

Без последнего условия задача не имеет смысла – мы никогда не имеем полной свободы действий. Ограничения‑запреты есть категория более фундаментальная , нежели категория цели. Недаром самый важный вклад науки в развитие цивилизации заключается в том, что наука нашла метод отыскивать и формулировать именно запреты, ограничения. Невозможность устройства вечного двигателя, закон сохранения материи и энергии, второе начало термодинамики – все это ограничения, определяющие “поле возможного”.

Анализ «пределов» (непреодолимых в данный момент ограничений) и размышление над ними – одна из важных сторон критического рационального мышления, выработанного программой Просвещения. В такой критике нашего исторического бытия есть позитивное начало, в чем и заключается философская установка Просвещения. Эта критика неразрывно связана с самой идеей прогресса, развития. Ведь развитие – это и есть нахождение способов преодоления ограничений посредством создания новых «средств», новых систем и даже новой среды. Как писал М.Фуко, «речь идет о том, чтобы преобразовать критику, осуществлявшуюся в виде необходимого ограничения, в практическую критику в форме возможного преодоления»138. Уход, начиная с момента перестройки (а на интеллигентских кухнях уже с 60‑х годов), от размышлений о тех ограничениях, в рамках которых развивалось советское общество, привел к тому, что попытка преодолеть эти реальные, но неосмысленные, ограничения в годы реформы обернулись крахом.

Игнорирование ограничений во многом предопределено свойственным мышлению интеллигенции механицизмом . Мы впитываем его и с научно‑техническим образованием, над которым еще довлеет ньютоновская картина мира, мы получали его заряд с историческим материализмом, становление которого также проходило под знаком ньютоновского механицизма, а теперь тем более подвержены влиянию механицизма, присущего неолиберализму. Когда видишь и даже ощущаешь общество как машину , легко впасть в иллюзию простоты ее сборки и разборки, замены одних блоков и агрегатов другими, “лучшими”, а то и иллюзию простоты смены модели. Ограничения, тем более трудно формализуемые и плохо поддающиеся измерению, при таком мироощущении просто не замечаются. Таким механицизмом была проникнута вся доктрина перестройки и реформы (сама метафора “перестройки” толкала к предельно упрощенному взгляду).

Заметили ли мы этот дефект мышления? Перешли ли к более сложным, более адекватным “организмическим” моделям? Нет, этого не произошло. Посмотрите, взгляды В.В.Путина отличает представление о государстве именно как о машине, которую можно построить по хорошему чертежу. В данный момент ему нравится “западный” чертеж – двухпартийная система с присущими ей “сдержками и противовесами”.

Он говорит 18 декабря 2003 г.: “Мы недавно совсем приняли Закон о политических партиях, только что состоялись выборы в парламент. У нас в новейшей истории создалась уникальная ситуация, при которой мы можем создать действительно действенную многопартийную систему с мощным правым центром, с левым центром в виде, скажем, социал‑демократической идеи и с их сторонниками и союзниками по обоим флангам”.

Здесь соединяется гипостазирование (вера в “Закон”) с атрофией исторической памяти. Не было никогда в России такой возможности, а теперь “приняли Закон” – и такую уникальную в новейшей истории возможность имеем, “можем создать” как на Западе. Казалось бы, этому надо было удивиться и хотя бы высказать предположения о том, почему раньше не удавалось, а теперь возможность появилась. Что за магическая сила в этом законе? Какие непреодолимые ограничения для создания “двух центров” были сняты после прихода В.В.Путина к власти?

И неважно, что почему‑то никак не удается устроить левый центр “в виде, скажем, социал‑демократической идеи” – как ни пытались Горбачев, Рыбкин, Селезнев и даже Фонд Эберта. Да кстати, и с “мощным правым центром” не выходит – хоть “Наш дом” учреди, хоть “Единую Россию” – получается номенклатурная партия власти, ухудшенная версия КПСС (“КПСС от райкома и выше”). Старое утверждение, гласящее, что “искусство управлять является разумным при условии, что оно соблюдает природу того, что управляется”, кажется настолько очевидным, что М.Фуко называет его пошлостью . Но ведь наши правители, начиная с Горбачева, принципиально не признают этот тезис. Они открыто провозгласили, что будут управлять государством и обществом Россия, вопреки их природе, ломая и переделывая их природу. Они даже бравировали тем, что эту природу не знают и презирают.

Этот взгляд В.В.Путина – плод механицизма и устранения рефлексии из перечня операций мышления. Он проникнут уверенностью в том, что и люди, и общество, и государство подобны механизмам, которые действуют по заданным программам. В основе такого взгляда лежит представление о человеке как об атоме (индивиде). Эти атомы собираются в классы, интересы классов представляют партии, которые конкурируют между собой на политическом рынке за голоса избирателей. Элементарная ячейка этого рынка – купля‑продажа “голоса” индивида.

Да, по такой программе собирались некоторые государства (например, США, где конституция прямо писалась по схеме механической картины мира Ньютона). В России общество и государство “собирались” по совсем другой программе и исходя из иных представлений о человеке (в этот большой вопрос мы здесь углубляться не будем). Государство строится не логически , как машина, а исторически – в соответствии с народной памятью и совестью, а не голосованием индивидов или депутатов. Опыт ХХ века в России показал, что попытка “логически” построить государственность, как машину, имитируя западный образец, терпит неудачу.

Так, после февраля 1917 г. никто не принял всерьез либеральный проект кадетов, верх взяла исторически сложившаяся форма крестьянской и военной демократии – Советы, в которых по‑новому преломились принципы и самодержавия, и народности. Политическая система – производное от структуры и культуры общества. Двухпартийная система и в особенности ее “мощный левый центр” – продукт зрелого буржуазного общества. Социал‑демократизм – доктрина гуманизации, “окультуривания” капитализма, доктрина в философском плане сложная, а в социальном плане возможная лишь после того, как буржуазия накопит и завезет из колоний большие средства, чтобы оплатить этот гуманизм.

Есть в РФ эти условия? Об этом вопрос у политиков, да и в среде либеральных интеллектуалов, даже не стоит. Знать реальности не желают, а конструировать политическую систему берутся. Общество переросло советскую политическую систему, но в нем вовсе не возникло зрелого буржуазного “субстрата”, поэтому и сейчас попытка искусственного копирования “двухпартийной машины” не удастся. Правая либеральная доктрина неадекватна состоянию экономики РФ, нашей культуре и историческому опыту, а это – исключительно устойчивые ограничения.

В данном случае попытка имитации тем более неразумна, что одновременно в РФ осуществляется “рыночная” реформа согласно неолиберальной доктрине, которая как раз ведет к разрушению принятой ранее на Западе двухпартийной системы. Неолиберальная волна просто смела эту систему, так что существенные различия между правыми (“либеральными”) и левыми (“социал‑демократическими”) партиями исчезли. Тони Блэр совершенно не похож на лейбориста 60‑х годов.

Либеральный английский философ Дж.Грей пишет: “Традиционный консерватизм отныне не может считаться реалистическим политическим выбором, поскольку институты и практики, составляющие его наследие, были сметены с исторической сцены теми рыночными силами, которые выпустила на волю или упрочила неолиберальная политика… В то же время и сам неолиберализм сегодня можно рассматривать как политический проект, разрушающий свои собственные опоры”139.

Радикальный постмодерн неолиберализма выхолостил двухпартийную систему Запада – что же предлагает имитировать В.В.Путин? То, чего нет на Западе и не может сосуществовать с агрессивной новой средой? Уже в 80‑е годы западная партийная система получила красноречивое название – ambi‑dextra – то есть “двое‑правая ”. Обе партии, независимо от их названий, проводят одну и ту же правую, неолиберальную, политику. Ведь кризис левых партий Запада тем и вызван, что социал‑демократия взяла на себя задачу демонтировать западное “государство всеобщего благоденствия”.

Вообще, если кто‑то разглагольствует о великой цели как наивысшей ценности, не указывая на ограничения, то его слова можно принять лишь как поэтическую метафору, как демагогию политика‑манипулятора или как отступление от норм рационального мышления. Когда, например, говорят, что “конституционный порядок в Чечне должен быть установлен любой ценой”, то в этом, скорее всего, смешаны все три упомянутые причины. Как это любой ценой? Есть же цена неприемлемая, например, гибель всего человечества.

В сфере общественного сознания перестройку и реформу можно рассматривать как постановку множества целей по улучшению разных сторон нашей жизни (станет больше того‑то и того‑то приятного и меньше того‑то и того‑то неприятного). Ради этого предлагалось изменить те‑то и те‑то переменные (отношения собственности, политическое устройство, тип армии и школы и т.д.). В совокупности все эти изменения означали смену общественного строя. И если мы вспомним весь перечень частных задач, то сможем убедиться, что ограничения не упоминались вообще или затрагивались в очень расплывчатой, ни к чему не обязывающей форме (вроде обещания Горбачева “конечно же, не допустить безработицы” или обещания Ельцина “лечь на рельсы”).

Возьмем частную задачу – “улучшение экономики”. У нас имелся определенный тип хозяйства (советский). В течение примерно пяти лет нас убеждали, что рыночная экономика западного типа лучше советской. И убедили! Поэтому люди спокойно отнеслись и к ликвидации плановой системы, и к приватизации промышленности, а теперь и к приватизации земли. Критерий, правда, был очень расплывчатым, положение оптимума вообще не определено (“всего побольше!”), но мы пока о другом, более важном условии – об ограничениях.

Когда речь идет о таком важном выборе, как тип народного хозяйства, пространство допустимого определено самым жестким ограничением – выживанием . Это значит, что все переменные системы можно менять лишь в тех пределах, где гарантируется выживание системы (народа, страны – уровень тех систем, гибель которых для нас неприемлема, можно уточнять). Зачем, например, русским самая прогрессивная экономическая система, если при ее построении все они вымрут?

Мы сравниваем капитализм (“рынок”) и советский строй (“план”). Какой строй лучше? Абстрактного ответа быть не может, надо задать условия. Правильный вопрос звучит так: какой тип хозяйства лучше в тех условиях, в которых реально находился СССР – при условии, что он продолжает существовать? Конечно, ограничения можно менять, но это надо делать явно. Ведь никто в конце 80‑х годов не говорил: устроим рыночную экономику, хотя бы из‑за этого погиб СССР и начались войны на Кавказе.

Каков же был тот чудодейственный аргумент, который убедил интеллигентов поддержать слом экономической системы, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Рынок, мол, лучше потому, что он эффективнее. Это было как заклинание. Люди, привыкшие рационально мыслить в своей сфере, поразительным образом приняли на веру, как божественное откровение, идею, воплощение которой потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оценивается эффективность. Но еще важнее, что никто не вспомнил о самом фундаментальном ограничении! А ведь о нем прямо говорили великие мыслители.

Примем во внимание жесткий факт, который историк капитализма Фернан Бродель, поднятый на щит именно во время перестройки, сформулировал таким образом: “Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда ”. В контексте Ф.Броделя, который делает этот вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию в XVIII веке, слово “развиваться” равноценно понятию “существовать”. То есть, “услужливая помощь чужого труда” есть условие выживания капитализма – мысль довольно банальная, которой, однако, наша интеллигенция и знать не хотела.

К этому– то факту и прилагаем для сравнения столь же очевидный факт: “Советский строй мог развиваться без услужливой помощи чужого труда ”. Согласно самому абсолютному критерию ‑выживаемости, – я делаю вывод: в условиях, когда страна не получает услужливой помощи чужого труда, советский тип хозяйства эффективнее капиталистической экономики. Подчеркиваю, что речь идет именно об этих условиях. Если источники услужливой помощи чужого труда доступны, надо разбираться особо. Но этот случай для нас был и остается неактуальным, поскольку все мы знаем – ни СССР, ни нынешняя Россия этих источников не имели, не имеют и, скорее всего, не будут иметь. Место занято!

Та формула, которую дал Ф.Бродель на основе скрупулезного подсчета ресурсов, которые западный капитализм бесплатно получил из колоний, в разных вариантах повторяется и другими крупными учеными и философами самого Запада, так что тут никакой ошибки нет. Удивительно, что это вдруг перестала знать и понимать наша интеллигенция. Иногда даже кажется, что это неискренне. С большим скрипом начинают люди признавать, что масштабы средств, изъятых метрополиями из колоний, существенны. И тут же выдвигают довод, который кажется им убедительным: не все страны Запада имели колонии. Значит, главное, все же, не колонии, а рыночная экономика, ум и труд частных собственников.

При обсуждении этого вопроса в Интернете один весьма образованный человек написал: «Крупные европейские страны по ВВП на душу населения располагаются так: Норвегия, Швейцария, Дания, Исландия, Австрия, Ирландия. Все эти страны отродясь не имели колоний. Из кого же они что выжимали?» На это ему ответили: «Гораздо интереснее, что все эти страны отродясь не были колониями. Возникает вопрос: почему? А потому, что это все провинции Запада. Почему негров, индейцев, славян, австралийских аборигенов и индусов Запад от Карла Великого и до Гитлера людьми никогда не считал, а норвежцев, шведов, датчан, исландцев, австрийцев и даже отчасти ирландцев считал? Почему Польша потеряла во второй мировой 1/6 часть населения, Белоруссия и Югославия по 1/3, а Швейцария наоборот, приобрела горы награбленного золота? Откуда у Австрии, Швейцарии, Дании нефть и руды, металлы, да даже и готовые машины? Где работает большинство заводов их корпораций и почему там, где они работают, рабочему платят 60 центов в час за ту же работу, за которую его швейцарский коллега получает 10‑12 долларов? Ответ прост. Потому, что Швейцария – провинция западной империи и грабит колонии, добывая из них все от нефти до легковых автомобилей при помощи авианосцев и зависимых режимов». Вещь, казалось бы, простая и очевидная – почему же так не хочется ее признать? Нельзя же ради рыночной утопии уходить от знания.

Клод Леви‑Стросс, например, высказался так: “Запад построил себя из материала колоний”. Из этого можно сделать простой вывод: глупо надеяться построить у себя в стране такой же тип хозяйства, как у Запада, если ты не можешь отнять у других народов такую уйму “строительного материала”.

17– 21 июня 1992 г. в Нидерландах был симпозиум Международной социологической ассоциации “Среда и общество” ‑после Рио‑92. В обращении президента ассоциации Дж.Шелла сказано, в частности: “Очевидно, что война против Ирака в 1991 г. была войной за американскую гегемонию и за сохранение существующего американского образа и уровня жизни, основанного на потреблении дешевой энергии… Возможно, война в Персидском заливе явилась началом кровавого конфликта Север‑Юг. В начале 1992 г. Пентагон перенацелил половину своих ядерных подводных лодок с советской империи на страны “третьего мира” вроде Индии, Бангладеш, Индонезии, Бразилии”140.

Повторяю, что на самом Западе у мало‑мальски образованного человека уже нет никаких сомнений в том, что благополучие его сограждан сегодня более чем наполовину оплачено “услужливой помощью чужого труда”. Но как же этого могла не заметить наша интеллигенция? Ведь уже в 60‑е годы одной из главных тем кухонных дебатов стало отставание СССР от Запада в промышленном и научно‑техническом развитии и особенно в “уровне жизни”. И уже тогда у многих (про себя могу сказать точно) вызывала удивление способность наших “прогрессивных” товарищей вырвать проблему из ее реального контекста и как бы забыть общеизвестные вещи. И забыть не только информацию, но и навыки рассуждений , которыми эти товарищи прекрасно владели в своих лабораториях и КБ. Ведь эффективность системы никак нельзя оценить, сравнивая только “выходы”. Ясно, что для оценки надо приводить Запад и СССР к общему знаменателю по ресурсам – хотя бы приблизительно, по главным, наиболее массивным “вкладам”.

Конечно, мы тогда не читали ни Броделя, ни Леви‑Стросса, не знали их чеканных формулировок. Но все же все мы имели хотя бы общие представления о том, каковы были масштабы изъятия ресурсов Западом из колоний как раз в процессе его индустриализации и каковы масштабы перекачки средств из “третьего мира” в наше время. Масса западной литературы и художественных фильмов об этом говорила – можно ли было этого не заметить!

Но этот фактор из рассуждений исключался категорически, и считалось даже дурным тоном попытаться о нем напомнить. Сейчас стали доступны и Бродель, и Леви‑Стросс, и труды российских и зарубежных специалистов о системе периферийного капитализма, и статистика ООН и Всемирного банка, но в целом престарелые уже “шестидесятники” не изменили структуры своих моделей и не признали их ошибочность хотя бы в этом пункте. Может быть, никакой ошибки и не было, а была, как теперь говорят, “ангажированность”? Они тогда уже встали на тропу войны против “империи зла”, причем такой войны, в которой все средства хороши – войны на уничтожение.

Другое дело, новое поколение интеллигенции. Молодежь (например, студенты) видит, что слом советской системы хозяйства привел вовсе не к вхождению осколков СССР в “наш общий европейский дом”. Что же касается РФ, то она неотвратимо превращается в специфическую зону “дополняющей экономики”, в периферию западного капитализма, служащую сырьевым придатком и источником дешевых человеческих ресурсов. Дело идет к ликвидации России как страны, культуры и народного хозяйства (то есть хозяйства, обеспечивающего жизнь и воспроизводство именно ее народа).

В свете этого почти очевидного факта тезис о “неэффективности” советской хозяйственной системы теряет основание – та система явно выполняла эту свою главную фундаментальную функцию, а нынешняя не выполняет. Построить же в России “Запад” оказалось явно невозможно, поскольку доступа ни к “материалу колоний”, ни к “услужливой помощи чужого труда” у России нет и не будет.

При таком пересмотре аргументации реформы молодежью выдвигается вопрос, смысл которого таков. Допустим, Запад “построил себя из материала колоний” и вырвался вперед. СССР, не имея колоний, резко сократил разрыв, построив промышленность “из материала деревни”. Но ведь Запад давно уже не имеет колоний, и многие страны прямо не эксплуатируют “третьего мира” и не перенацеливают своих ракет на Бразилию. Они, на нынешнем уровне развития, просто включились в мировую экономику с ее международным разделением труда, и живут припеваючи, получая ренту со своего трудолюбия и интеллектуальных усилий. Почему же Россия, находясь пока что примерно на таком же уровне, не может войти в эту систему? Принципиальных препятствий для этого не видно.

Этот вопрос тесно переплетается с тем, который звучит и в среде молодой интеллигенции Запада. Как происходит на самом Западе перераспределение тех средств, которые транснациональные корпорации изымают с помощью неэквивалентного обмена из “третьего мира”? Являются ли немецкий профессор или испанский рабочий эксплуататорами бразильского рабочего?

В декабре 2001 г. я читал лекции в университете Овьедо (Испания), а потом была свободная дискуссия в философском обществе при этом университете. Говорили о феномене периферийной экономики, о реформе в России и о глобализации. Разговор был полезный, так как в Овьедо работает группа философов, изучающих глобализацию.

Я сказал, что возникновение еврокоммунизма в конечном счете было вызвано тем, что западные левые наконец‑то осознали, что все население Запада в целом , включая рабочих, является эксплуататором и получает большие доходы от труда рабочего класса “третьего мира”. Осознав это, верхушка главных компартий Запада решила отказаться от интернационализма и стать “коммунистами внутри Запада”. И, значит, охранителями Запада в отношении внешних угроз.

Таким образом, еврокоммунистам пришлось сразу же перейти на сторону противника СССР в холодной войне как войне цивилизаций. В этом повороте есть элемент трагедии – левым интеллектуалам типа Берлингуэра и Сантьяго Каррильо пришлось наступить на горло своей коммунистической песни, но на то они и интеллектуалы, чтобы найти себе нравственное оправдание (“ах, советские танки в Праге!”).

Такое объяснение испанские философы (в основном, студенты) приняли как логичное, но тут и встал вопрос о механизме эксплуатации. Каким образом лично они, интеллигенты левых убеждений, эксплуатируют “бразильского работника”? Я предложил сделать упрощенный расчет, пользуясь общеизвестными фактами и правдоподобными величинами. Приведу и здесь схему этого расчета.

В Испании, как и в целом в Европе, популярна марка автомобилей “Фольксваген”. Он производится большой ТНК, заводы которой размещены по всему миру (большие заводы есть в Бразилии и Мексике). Какая доля усилий в производстве автомобиля в целом делается в ФРГ и какая в “третьем мире”, точно установить трудно.

Некоторое представление о доле усилий, которые вкладывают в производство автомобиля работники “третьего мира”, могут дать такие сведения. В 80‑е годы промышленные предприятия США стали переводить свои сборочные цеха в специальную зону на севере Мексики. Там возникли особые заводы (maquiladoras – от слова maquila , то есть часть муки, отдаваемая мельнику за помол; эти заводы платят Мексике не деньгами, а бартером, частью готовой продукции). Зарплата на этих заводах в 11 раз меньше, чем в таких же цехах в США. Эта система быстро расширяется. Например, японские автомобильные фирмы, работающие на рынок США, также перевели свое сборочное производство из США и Японии в Мексику (на одной коробке передач “Тойота” экономит при этом 50 долларов). Уже в самом начале 90‑х годов на этих заводах– maquiladoras производилось 33% моторных блоков, используемых в автомобилях США, и 75% других важнейших компонентов автомобилей141.

В 2000 г. в Мексике насчитывалось уже около 2 тыс. сборочных заводов, на которых трудилось 1,34 миллиона рабочих. На эти заводы приходилось свыше половины экспорта страны. По мексиканским законам для таких предприятий разрешена 100‑процентная иностранная собственность, а ввоз для них машин, оборудования, узлов и материалов не облагается налогами. Для экономики США это не только источник дешевой рабочей силы, но и «кризисонеустойчивые» предприятия, которые желательно иметь вне собственных границ. Так, в 2001 г. при экономическом спаде в США в Мексике было закрыто около 500 таких заводов и уволено 250 тыс. работников – без всяких социальных гарантий142.

Очевидно, что взятый в нашем примере “Фольксваген” в очень большой мере создан трудом мексиканских и бразильских горняков, металлургов, станочников, слесарей. Они, имея такую же квалификацию, как и их коллеги в ФРГ, получают за час работы в 15‑18 раз меньше, чем их немецкий “брат по классу” (по данным Давосского форума, зарплата рабочих одинаковой квалификации составляла в середине 90‑х годов в ФРГ 20 долл. в час, а в “третьем мире” 1‑2 доллара).

И эта разница перераспределяется, через налоги и цены, на всех немцев и даже на всех “объединенных европейцев” – машина поступает на оптовый рынок по цене гораздо более низкой, чем если бы она целиком делалась в Европе. Более 90% этих машин покупают жители “Запада”, в том числе испанские рабочие и профессора. Покупая “фольксваген”, изготовленный в ТНК, а не в чисто немецкой фирме, испанский оптовый торговец экономит очень большую сумму, которой делится с каждым покупателем, в том числе студентом или рабочим.

Кто же “дарит” ему эти деньги? Природа, культура и труд “Бразилии”. Как образно выразился один латиноамериканский экономист, сегодня Запад “добывает” из Латинской Америки машины и даже электронику, как раньше добывал каучук и олово. Ведь, согласно трудовой теории стоимости, никакого насилия и обмана тут нет – рабочая сила бразильского рабочего воспроизводится за 1 доллар в час, столько она и должна стоить. А немецкого рабочего – за 20 долларов, и меньше никак нельзя.

В Бразилии на производство рабочей силы работают, по выражению Маркса, “силы природы, которые ничего не стоят капиталисту” – теплый климат, легко рожающие добрые женщины, огромная человеческая масса трущоб, в лоне которых выращиваются сильные юноши до рабочего возраста, почти бесплатная масса полицейских, которые контролируют поведение этих рабочих.

Какая– то часть так умело “сэкономленных” при производстве автомобиля денег, конечно, возвращается в Бразилию ‑тем, кто и там покупает “фольксвагены”. Эти люди играют важную роль в поддержании такого порядка, что мы видим сегодня и в России.

Осознание этого факта для честных американцев и европейцев, конечно, драма. Но они‑то могут ее пережить. Это драма богатого человека, узнавшего, что его вполне законные доходы слегка неправедны . Что тут поделаешь – закон есть закон. “Уж в таком обществе мне выпало жить”, – философски сокрушается этот честный человек, выпивает хорошего виски с содовой, кидает монету в благотворительную кружку, и дело с концом.

Испанским студентам и профессорам было не очень приятно увидеть на доске все эти расчеты, но они признали их рациональными. У наших российских интеллигентов получить такое признание пока что удается редко. Мы свои мечты лелеем сильно. Угробили хозяйство своей второй в мире экономической державы, остались на бобах и без всяких надежд на “услужливую помощь чужого труда” – и грезим наяву. Мы даже на жалость не можем рассчитывать – таких дураков грех жалеть, на нашем примере все детей учить будут. Был, мол, такой странный народ – нефть отдал Ходорковскому, алюминий Абрамовичу, “Уралмаш” Кахе Бендукидзе. И спокойно пошел вымирать. Загадочная русская душа…

Может показаться, что вопрос “что лучше – капитализм или советский строй?” слишком уж велик, не охватишь. На самом деле, когда нас уговаривали отказаться от своего типа хозяйства, вся рать горбачевско‑ельцинских идеологов ставила этот вопрос на разные лады – и в целом, и по маленьким кусочкам. Но все они имели одну и ту же структуру и таили в себе одну и ту же ловушку. Использовали один и тот же изъян нашего мышления – неспособность мысленно помещать сравниваемые объекты в реальные условия и учесть непреодолимые ограничения.

Да дело ведь не только в неспособности. Одним из поразительных свойств нашей интеллигенции, которое драматическим образом проявилось в годы перестройки и реформы, было категорическое нежелание обдумать и обсудить фундаментальные, “неизменяемые” условия бытия нашей собственной страны. Когда в середине 80‑х годов рассуждения в среде интеллигенции приняли отчетливый и открытый “обвинительный” уклон по отношению к России (и СССР) и “идеализирующий” уклон по отношению к Западу, было очень трудно уговорить людей “перебрать в уме” главные условия исторического развитии и России, и Запада. Ссылки на, казалось бы, самые абсолютные, равнодушные к страстям человеческим географические и почвенно‑климатические факторы, отметались с ходу.

Богатство Запада объяснялось разумом и трудолюбием честных протестантов, демократическим устройством их государств, а наша тяжелая судьба и плохие дороги – глупостью, ленью, пьянством и вороватостью нашего “неправильного” народа, а также присущей России тиранией государства (иногда вскользь поминалось и Православие). Это говорилось с такой убежденностью, что почти у всех буквально отшибло память. Сейчас, открывая читанные давным‑давно книги и учебники, с удивлением убеждаешься, что эти книги и учебники полны полезными сведениями, очень многое объясняющими в нашей судьбе. А когда А.П.Паршев перевел эти сведения на предельно упрощенный язык и написал книгу “Почему Россия не Америка?”, эта книга произвела переполох. Одни ее восприняли как откровение, как открытие, озарившее тьму. Другие приняли с возмущением – как изощренную манипуляцию. Разве не странно – так оторваться от реальности своей земли?

Хотя накопленное за много веков богатство Запада вполне убедительно объясняется всего одним фактором – его почвенно‑климатическими условиями – принимать это во внимание никак не желали. Что же говорить о других, менее непосредственно влияющих на хозяйственный эффект условиях (например, расстояниях и доступностью морских путей). А ведь речь идет о фундаментальной вещи, досконально изученной и в российской, и в западной науке.

Задумаемся, ведь даже если взять только хорошо описанное в истории время с Х по XIX век, то станет очевидно, что практически все богатство России создавалось сельскохозяйственным трудом крестьянства. Запад с ХVI века начал уже эксплуатацию колоний, но и там сельское хозяйство играло огромную роль. Так давайте сравним условия земледелия и главный показатель этого хозяйства – урожайность зерновых.

В ХIV веке в Англии и Франции поле вспахивали три‑четыре раза, в ХVII веке четыре‑пять раз, в ХVIII веке рекомендовалось производить до семи вспашек. Это улучшало структуру почвы и избавляло ее от сорняков. Главными условиями для такого возделывания почвы был мягкий климат и стальной плуг, введенный в оборот в ХIV веке. Возможность пасти скот практически круглый год и высокая биологическая продуктивность лугов позволяла держать большое количество скота и обильно удобрять пашню (во многих местах имелась даже официальная должность инспектора за качеством навоза).

А вот что пишет об условиях России академик Л.В. Милов: “Главным же и весьма неблагоприятным следствием нашего климата является короткий рабочий сезон земледельческого производства. Так называемый беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В таких европейских странах, как Англия и Франция, “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь).

Столетиями русский крестьянин для выполнения земледельческих работ (с учетом запрета на труд по воскресеньям) располагал примерно 130 сутками в год. Из них около 30 суток уходило на сенокос. В итоге однотягловый хозяин с семьей из четырех человек имел для всех видов работ на пашне (исключая обмолот снопов) лишь около 100 суток. В расчете на десятину (около 1 га) обычного крестьянского надела это составляло 22‑23 рабочих дня (а если он выполнял полевую барщину, то почти вдвое меньше).

Налицо колоссальное различие с Западом. Возможность интенсификации земледелия и сам размер обрабатываемой пашни на Западе были неизмеримо больше, чем в России. Это и 4‑6‑кратная пахота, и многократное боронование, и длительные “перепарки”, что позволяло обеспечить чистоту всходов от сорняков, достигать почти идеальной рыхлости почвы и т.д.

В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко‑дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22‑23 дня (а барщинный крестьянин – вдвое меньше). Значит, если он стремился получить урожай на уровне господского, то должен был выполнить за 22‑23 дня объем работ, равный 40 человеко‑дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей…

По нормам XIX в. для ежегодного удобрения парового клина нужно было иметь 6 голов крупного скота на десятину пара [то есть 12 голов на средний двор – С.К‑М]. Поскольку стойловое содержание скота на основной территории России было необычайно долгим (198‑212 суток), то, по данным XVIII‑XIX вв., запас сена должен был составлять на лошадь – 160 пудов, на корову – около 108 пудов, на овцу – около 54 пудов… Однако заготовить за 20‑30 суток сенокоса 1244 пуда сена для однотяглового крестьянина пустая фантазия… Факты свидетельствуют, что крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, – 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг – 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал”143.

Какова же была урожайность на Западе и в России? Ф. Бродель приводит множество документальных сведений. В имениях Тевтонского ордена в Пруссии урожайность пшеницы с 1550 по 1695 г. доходила до 8,7 ц/га, в Брауншвейге была 8,5 ц/га, в хороших хозяйствах во Франции с 1319 по 1327 г. пшеница давала урожаи от 12 до 17 ц/га (средний урожай сам‑восемь). В 1605 г. французский обозреватель сельского хозяйства писал о средних урожаях: “Хозяин может быть доволен, когда его владение приносит ему в целом, с учетом плохих и хороших лет, сам‑пять – сам‑шесть”144.

В целом по Англии дается такая сводка урожайности зерновых: 1250‑1499 гг. 4,7:1; 1500‑1700 гг. 7:1; 1750‑1820 гг. 10,6:1. Такие же урожаи были в Ирландии и Нидерландах, чут ниже во Франции, Германии и Скандинавских странах. Итак, с ХIII по ХIХ век они выросли от сам‑пять до сам‑десять . Какие же урожаи были в России? Читаем у Л.В.Милова: “В конце XVII в. на основной территории России преобладали очень низкие урожаи. В Ярославском уезде рожь давала от сам‑1,0 до сам‑2,2. В Костромском уезде урожайность ржи колебалась от сам‑1,0 до сам‑2,5. Более надежные сведения об урожайности имеются по отдельным годам конца XVIII в.: это сводные погубернские показатели. В Московской губернии в 1788, 1789, 1793 гг. средняя по всем культурам урожайность составляла сам‑2,4; в Костромской (1788, 1796) – сам‑2,2; в Тверской (1788‑1792) средняя по ржи сам‑2,1; в Новгородской – сам– 2,8”.

Мы видим, что разница колоссальная – на пороге ХIХ века урожай сам‑2,4! В четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Надо вдуматься и понять, что эта разница, из которой и складывалось “собственное” богатство Запада (то есть полученное не в колониях, а на своей земле), накапливалась год за годом в течение тысячи лет . И даже больше. Величина этого преимущества с трудом поддается измерению, но если ее мысленно взвесить, то язык не повернется обругать тот тип хозяйства, который крестьяне создали в наших реальных условиях.

А ведь и крестьянин, и лошадь работали впроголодь. Как пишет Л.В.Милов, в Древнем Риме, по свидетельству Катона Старшего, рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т.е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно “на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд”.

Как известно, Запад делал инвестиции для строительства дорог и мостов, заводов и университетов главным образом за счет колоний. У России колоний не было, источником инвестиций было то, что удавалось выжать из крестьян. Насколько прибыльным было их хозяйство?

Л.В.Милов пишет: “На этот счет есть весьма выразительные и уникальные данные о себестоимости зерновой продукции производства, ведущегося в середине XVIII века в порядке исключения с помощью вольнонаемного (а не крепостного) труда. Средневзвешенная оценка всех работ на десятине (га) в двух полях и рассчитанная на массиве пашни более тысячи десятин (данные по Вологодской, Ярославской и Московской губерниям) на середину века составляла 7 руб. 60 коп. Между тем в Вологодской губернии в это время доход достигал в среднем 5 руб. с десятины при условии очень высокой урожайности. Следовательно, затраты труда в полтора раза превышали доходность земли… Взяв же обычную для этих мест скудную урожайность (рожь сам‑2,5, овес сам‑2), мы столкнемся с уровнем затрат труда, почти в 6 раз превышающим доход”145.

Понятно, что в этих условиях ни о каком капитализме речи и быть не могло. Организация хозяйства могла быть только крепостной, общинной, а затем колхозно‑совхозной. Реформа Столыпина была обречена на неудачу по причине непреодолимых объективных ограничений. Как, впрочем, и нынешняя попытка “фермеризации”.

Л.В.Милов делает вывод: “Общий итог данного обзора можно сформулировать так: практически на всем протяжении своей истории земледельческая Россия была социумом с минимальным совокупным прибавочным продуктом. Поэтому если бы Россия придерживалась так называемого эволюционного пути развития, она никогда не состоялась бы как великая держава…

И в новейший период своей истории… в области аграрного производства Россия остается в крайне невыгодной ситуации именно из‑за краткости рабочего периода на полях. По той же причине российский крестьянин лишен свободы маневра, компенсировать которую может только мощная концентрация техники и рабочей силы, что, однако, с необходимостью ведет к удорожанию продукции… В значительной мере такое положение сохраняется и поныне. Это объективная закономерность, которую человечество пока не в состоянии преодолеть”.

Но наши интеллектуалы, которые проклинали колхозы, бездорожье, пятиэтажки – и хотели, чтобы им “сделали красиво”, как в Англии – всего этого не хотели слушать. Они со своей куцей логикой уже не могли этого освоить, это было для них слишком сложно.

Как же могли интеллигентные люди прийти к выводу, что “капиталистическая экономика для нас лучше”? Есть два варианта. Или они особенно не рассуждали, поверили тому, что говорят “эксперты” с трибун, по телевидению, со страниц газеты. Тогда это ‑интеллектуальная несостоятельность и безответственность. Или они посчитали, что при разграблении страны и смене типа хозяйства им лично что‑то перепадет. А страна как‑нибудь выкрутится, да и Запад нас не обидит, подкинет что‑нибудь за уничтожение СССР. Часть таких умников действительно попала в привилегированный слой – в банкиры или хотя бы охранники банкиров. Но на этой дорожке удержаться в рамках приличия трудно, а в согласии с интеллектуальной совестью невозможно.