Книги по психологии

БАКАЛЕЙЩИК
П - Психология писателя

Существо возвышенное, существо непости­жимое, источник сладости и жизни, света и наслаждения, образец безропотности! Все это вмещаешь ты в себе, о бакалейщик, и тем бо­лее являешься верхом совершенства, что сам о том не подозреваешь! Ты бакалейщик по врожденному инстинкту, по призванию, из выгоды, и, однако, ты —шедевр благодати и доброты, более точный, чем твои весы, более неусыпный, чем свет дневной, более верный своей конторке, чем лицеист — своей любви. О бакалейщик, ты стал бы царем, не будь ты подвержен банкротству.

Я никогда не прохожу перед священней­шей лавкой бакалейщика без того, чтобы ум­ственно не устремить к нему этой молитвы, не моей лично, но всего общества, из глуби­ны благодарного сердца,— как бы ни был он

357


Жалок, отвратен, засален, как бы ни был скверен его головной убор. Я встречаю похо­ронные дроги, встречаю епископа, короля — и не снимаю шляпы, но я всегда поклоном приветствую бакалейщика, с ним я говорю почтительно, подражая газете «Конституцио­налист».

Этот религиозный культ бакалейщика ис­ходит из глубокой убежденности и, вероятно, будет принят и теми, кому угодно будет про­честь физиологический анализ, которому мы подвергли бакалейщика и внешне и внут­ренне...

Пора покончить с хулителями бакалейно­го дела! Неужели за то вы клянете бакалей­щика, что он одет неизменно в красновато-коричневые штаны, что у него синие чулки, башмаки с широкими носками и картуз из поддельной выдры, украшенный потускнев­шим серебряным галуном, что он носит пе­редник, треугольный кончик которого дохо­дит до солнечного сплетения? В таком случае следовало бы отвергнуть и художника в блу­зе и весь рабочий народ. Или за то клянете его, что он, по всеобщему признанию, не спо­собен мыслить? Нет, теперешний бакалейщик читает Вольтера, у себя в гостиной он вешает гравюры «Солдат-земледелец» и «Атака на заставу Клиши», доказывая таким образом, что ему не чужды поэзия и изящные искус­ства. Он восхищается Поль де Коком, плачет на представлении мелодрамы, частенько хо­дит в «Комеди франсез» и понимает «Эрна-ни». Много ли найдется французских граж­дан, достигших такой высоты? Наконец, по­добно многим библиографам, он по заглавию

358


Знает огромное количество произведений, раз­розненные листки которых прошли через его руки...

Но эти соображения бледнеют перед свод­ной таблицей свойств бакалейщика!.. Хлеб, мясо, мебель, портные, священники и прави­тельства появляются и исчезают, а бакалей­щик остается на своем месте день и ночь, в любой час. Из его лавки получают, сказал бы философ, изумительную Феноменологиче­Скую тройственность, Или, говоря языком но­вой школы, небесную трилогию; эта трило­гия, эта тройственность, этот треугольник со­стоит из чая, кофе и шоколода, тройной сущ­ности нынешних завтраков, источника всех предобеденных наслаждений. Отсюда полу­чают ламповое масло, свечу восковую, свечу сальную,— еще феноменологическая тройст­венность, источник света. Отсюда — соль, пе­рец стручковый, перец молотый,— еще три­логия. Сахар, лакричный сок, мед, — еще тройственность. Ни к чему и доказывать вам, что в бакалейном деле, подлинно треуголь­ном единстве, все дедуцируется тройственной продукцией, отвечающей спросу, а потому с литературной точки зрения бакалейщик — трилогия, с религиозной — образ святой тро­ицы, с философской — неизменная феномено­логическая тройственность; политически он представляет собою три вида власти, и перед лицом всех он един.

Бакалейщик — всеобщая связь всех наших потребностей, и неизбежно он присоединяет­ся ко всем частностям человеческого сущест­вования точно так же, как память является сущностью всех искусств.

359


— Где перо и чернила? — говорит поэт. ' — Сударь, бакалейщик здесь на углу.

— Я проигрался! Покончу самоубийст­вом! Где порох и пули?

— Сударь, они продаются у бакалейщика.

— Ба! Я отыграюсь. Карты! карты! Дво­рец мой за колоду карт!

— Сударь, бакалейщик...

— Покурить бы! О, видеть, как медленно тлеет гаванская сигара у самых губ, погру­жая в сладостные мечтания, растворяясь ды­мом, образом любви...

— Бакалейщик...

— Я хотел бы угостить Клару изыскан­ным завтраком, бретонское сливочное масло, лучший чай, горшочек неракских трюфелей...

— Бакалейщик...

— Бедная Клара, твое платье смялось, как осенний лист, раздавленный мужицкой ногой!

Появляется бакалейщик с марсельским мылом, крахмалом и даже с утюгом!.

Бакалейщик продает свечи и облатку свя­щеннику, азбуку и перья школьному учите­лю, засахаренный миндаль — для крестин, бумагу — выборщику, ракеты — депутату... Он продает снадобья, от которых умирают, и па­тентованные средства, благодаря которым ро­жают.:. Он начало и конец человеческого об­щества... Это цивилизация в лавочке, обще­ство в фунтике, необходимость, вооруженная с ног до головы... Это энциклопедия в дейст­вии, это сама жизнь, распределенная по вы­движным ящикам, бутылкам, мешочкам, бан­кам. Покровительство бакалейщика я пред­почитаю покровительству короля. Если вы покинуты всеми, даже богом, но у вас остает-

360


Ся друг бакалейщик, вы заживете, как крыса в сыру. «Все у нас имеется», — говорят они с законной гордостью. А потому, читая сло­ва, написанные на вывеске золотыми буква­ми: Такой-то, бакалейщик, поставщик короля, Вы в ужасе спрашиваете себя, кто же более монарх, король бакалейщика или бакалейщик короля...