Книги по психологии

Язык и стиль
П - Психология писателя

О стиле Бальзака отзываются отрицатель­но французские писатели — и романисты, и критики, и литературоведы. Одни порицают его безоговорочно, другие находят у него не­простительную риторичность, искусственность и разнокачественность, хотя бы частично. В вопросе о качествах языка решающее слово должно было бы принадлежать тому, для кого данный язык является родным. Ни при каком уровне овладения чужим языком фило­лог-иностранец не может ощутить, в какой именно степени архаично, или искусственно, или претенциозно данное словосочетание чу­жого языка. Тем реже передаются эти «вкусо­вые» особенности языка переводчиками. А очень многие переводы бальзаковских про­изведений, особенно в 90-х годах, делались настолько сглаженно, по-ремесленному, что перед читателем может даже и не встать во­прос о своеобразии бальзаковского языка, о его сильных и слабых сторонах. Поэтому нель­зя пройти мимо обвинений, предъявляемых языку Бальзака французскими писателями. Заранее догадываясь о молчаливом сговоре большинства писателей, о предвзятой тенден­циозности их отзывов, мы обязаны идти на­встречу предъявленным Бальзаку обвинениям. Расположим эти высказывания в хронологи­ческом порядке.

429


«Я нашел у себя в комнате том Бальзака, его «Турского священника», — пишет Стендаль в «Записках туриста» (1838). — Как восхи­щаюсь я этим автором! Как хорошо умеет он перечислить все беды и все мелочи провин­циальной жизни! Я предпочитал бы более простой стиль, но разве тогда стали бы поку­пать его провинциалы? Полагаю, что он пишет романы в два приема, сначала вполне здраво, а потом облекает их в изящный стиль, пол­ный неологизмов и всяческих красивостей».

Критик де Ломени в III томе своей книги «Галерея знаменитых современников, создан­ная ничтожным человеком» (1841), писал: «Когда спокойно перечитываешь произведения Бальзака, уже освободившись от обаяния за­мысла, нередко поразительного по своей силе и правдивости, то изумляешься невероятным вольностям, которые допускает знаменитый романист; некоторые страницы его останутся образцом вычурного и громоздкого стиля. Длинные фразы, растянутые, плохо связанные между собой, усеянные странными неологиз­мами, не только не разъясняют мысль автора, но делают ее попросту непонятной; метафоры, от которых волосы встают дыбом, образы, в которых смешались и сплелись все три цар­ства природы. Разумеется, эти преступления совершены при отягчающих вину обстоятель­ствах, с заранее обдуманным намерением. Стиль Бальзака ничуть не похож на небреж­ность: слава Бальзака как корректора вошла в пословицу среди типографов: он из кожи лезет вон, только бы не быть простым; он это называет Вступить в споры с языком; Уж луч­ше бы ему жить с языком в добром согласии».

430


Публицист Луи Корменен, либерал, в жур­нале «Юните» (май 1843 года), сравнивая Бальзака с Эженом Сю, с Жорж Санд, Виньи и Мюссе, отдавал им предпочтение перед ним. «У него слог утомительный, вымученный, тя­желый, всюду заметны стежки между фраза­ми, несмотря на искусность сравнений, образ­ных, оригинальных, пластичных, но всегда напоминающих собою инкрустацию. До край­ности смелый изобретатель новых слов, он по­зволяет себе в этой области невероятные воль­ности, и там, где у него не хватает слов, он готов назвать словом первое, что придет ему на ум».

Известный критик Сент-Бёв в книге «Порт­реты современников» (т. I, 1845) писал: «У Бальзака нет простого, ясного, отчетливо­го, окончательного рисунка фразы; он вторич­но намечает ее контуры, он чрезмерно нагру­жает ее; у него словарь, не приведенный к цельности, преизбыточный, слова кипят и поднимаются по воле случая, фразеология фи­зиологична, много научных терминов и риско­ванная пестрота».

Считаясь с этими и им подобными напад­ками на стиль Бальзака (мы цитируем дале­ко не все отзывы), Теофиль Готье в своих воспоминаниях о Бальзаке, вышедших в 1859 году, защищает его стиль. «Французский язык, очищенный классиками XVII века, при­годен лишь для того, чтобы выражать общие идеи и рисовать условные фигуры в неясно обозначенной среде... Бальзак был принужден выковывать особый язык, составленный из всяческих специальных терминов, из жарго­нов, употребляемых людьми науки, художни-

431


Ками, актерами и даже толпой... Вот это и по­зволяет поверхностным критикам утверждать что Бальзак не умел писать. У него был Свой Стиль, хотя этому он и сам не поверил бы, прекрасный стиль, с неизбежностью, необхо­димостью и математичностью соответствую­щий его замыслу».

Едва ли Готье знал, однако, что к поверх­ностным критикам ему пришлось бы причис­лить и Флобера, который, медленно работая над «Бовари», в одном из писем 1852 года писал как раз: «Что за человек был бы Баль­зак, если бы он умел писать! Но только это­го ему и не хватало. В конце концов худож­ник не мог бы создать столько произведений, не мог бы стать столь пространным». Весьма возможно, с другой стороны, что Готье закан­чивал свои воспоминания, уже прочитав статью Ипполита Тэна о Бальзаке. Молодой Тэн успел к этому времени не только создать себе репутацию выдающегося ученого, но и де­монстративно покинуть преподавание в уни­верситете, завоевав своей независимостью еще большую популярность. Поэтому его подроб­ная, богатая мыслями статья о Бальзаке (впервые она напечатана в 1858 году газетой «Журналь де деба» и затем вошла в книгу «Новые исторические и критические опыты», переиздававшуюся не раз) была принята как первое признание Бальзака со стороны пере­довой части академических кругов. После статьи Тэна Бальзак становится до известной степени классиком, даже для французского литературоведения, которое несравненно рев­нивее, чем мы, относится к титулу «классик», применяя его почти исключительно к писате-

432


Лям дореволюционным — к Корнелю, Расину, Мольеру, Вольтеру.

В своей статье Ипполит Тэн посвятил це­лую главу вопросу о бальзаковском стиле. Сначала Тэн предоставляет слово человеку со вкусом, знатоку французского языка, воспи­танному на классиках, который, раскрывая Бальзака там-сям, попадает на фразы, при­водящие его в испуг. Что значит, спрашивает он, фраза: «Невозможно уклониться от мате­риальной и социальной дилеммы, вытекающей в отношении брака из баланса общественной добродетели»? Быть может, проще было бы ска­зать: «Не все замужние женщины честны, это плохо, но, с другой стороны, это хорошо; ина­че мужчины обращались бы к женщинам низ­шего сорта»? Он встречает фразу: «Ни одно создание женского рода не было столь спо­собно выразить элегическую природу старой девы, как София Гамар» —и, подчеркивая слово Создание, род, природа, Спрашивает, уж не попал ли он в антропологический музей. Дальше вновь попадаются обрывки, сравне­ния, определения, не менее режущие слух це­нителя классической прозы: «Такова была сущность фраз, извергаемых Капиллярными трубками Сборища самок», или «неувядаемые убеждения», «стреляющая боль рака, грызу­щего душу», «губной телеграф», или сравнение коммивояжера с «огненосцем, с неверующим священником, который тем не менее красно­речиво говорит о таинствах и догмах». Люби­тель классической прозы резюмирует: «Когда я читаю какого-нибудь писателя, это все рав­но, что я принял бы в своем доме воспитан­ного и умеющего беседовать человека. Госпо-

15 Б. А. Грифцов 433


Дин де Бальзак говорит, как словарь искусств и ремесел, как учебник немецкой философии, как энциклопедия естественных наук. А ежели он, паче чаяния, позабудет об этих жаргонах, то от него остается зубоскал-рабочий, кото­рый бесчинствует и орет за заставой. Ежели в нем обнаруживается художник, то это стра­дающий от полнокровия, напористый, больной человек, идеи его взрываются перегруженным, вымученным, чрезмерным стилем. Такие люди не умеют беседовать, и ни одного из них я не пущу к себе в гостиную».

Во второй части статьи Тэн дает собствен­ное восприятие бальзаковского стиля: «Пер-ным делом величие, богатство и новизна. Этот стиль гигантски хаотичен; здесь все собра­лось: искусства, науки, ремесла, вся история, всяческие философии, религии; нет такой об­ласти, которая не снабдила бы его каким-нибудь словечком. В десяти строках пробе­гаешь по четырем краям мира и мысли. По­падается сведенборговская мысль, а рядом с нею метафора, достойная мясника или хими­ка, двумя строками ниже обрывок философ­ской тирады, потом вольная шуточка, какой-то оттенок растроганности, полувидение живописца, музыкальный период. Это совер­шенно необычайный карнавал угрюмых мета­физиков, развратных силенов, мертвенно блед­ных ученых, расхлябанных живописцев, рабо­чих в передниках; все они пестро разряжены и укутаны в роскошь и в ветошь, возле них костюмы и тряпье всех веков, здесь лохмотья, там расшитое золотом платье, пурпур пришит к отрепьям, рваное платье вышито бриллиан­тами, вся эта толпа кружится и потеет среди

434


Пыли и света, под резкими вспышками стру­ящегося и ослепительного газа. Сначала вы неприятно поражены, потом привыкаете, а вскоре сочувствуете и наслаждаетесь. Вы взволнованы вторжением странных фигур, широтою перспектив, тем, как внезапно и огромно раздвинулись все горизонты. Вскоре вас подстрекает причудливость, вам начинает нравиться неожиданная метафора, ваш ум. начинает замечать связь между бесконечно отдаленными друг от друга предметами. Ты­сячи ниточек, которыми связываются между собою вещи и держатся вместе, от одной все­ленной вплоть до другой, переплетаются на ваших глазах в неразрывную сеть. Химией объясняется любовь, кухня соприкасается с политикой, музыка и бакалейное дело оказы­ваются родственниками философии. Вы види­те больше вещей и большую связь между вещами; вместо удобного и аккуратно поса­женного сада — темный и громадный беспо­рядок обширного леса».

Упрекая Бальзака порою за вульгарную не­правильность речи, за преувеличенные срав­нения, за слова высокого стиля: Возвышенный, восхитительный, ослепительный, сверхчелове­ческий, Чрезмерно часто употребляемые им, Тэн дает в конце концов положительную оцен­ку стиля Бальзака: «Что о Бальзаке ни гово­рили бы и что сам он ни выделывал бы, он несомненно знал родной язык и даже знал его лучше кого бы то ни было; но пользовал­ся им на свой манер».

Воспоминания Теофиля Готье и статья Ип­полита Тэна, хронологически совпадающие, обозначают высшую точку оценок бальзаков-


15*

435


Ского стиля. За период от 70-х годов вплоть до начала XX века нам не попадалось ни од­ного столь благоприятного отзыва, хотя за это время Бальзак прочно вошел в историю лите­ратуры, хотя специально о нем появился ряд монографий (Марселя Барьера, Эдмонда Ви­ре, Поля Фла, Эмиля Фаге, Андре Ле-Бре-тона).

Критик Эдмонд Шерер («Этюды о совре­менной литературе», 4-я серия, 1873) жалует­ся: «Бальзак посредственен в диалоге. Ему не хватает драматизма. Язык его персонажей не индивидуализирован. Он вкладывает в их уста неправдоподобные речи и понуждает их де­кламировать».

Золя говорит («Писатели-натуралисты», 1881): «Бальзак пишет тем хуже, чем больше он старается быть колоритным».

Сурио, специализировавшийся на вопросах преподавания литературы в средней и высшей школе, пишет в журнале, посвященном этим вопросам (1888): «Стиль был мукой всей жиз­ни и всех творений Бальзака; настоящая про­пасть между произведением, о котором он мечтал, и произведением, которое он написал. Почти что о самом себе романист рассказал в одном из лучших своих рассказов — «Гам-бара»: «Музыкант, талантливый, когда ум его воспламенен опьянением, падает ниже своего уровня, когда он освобождается от искусствен­ной возбужденности; он едва в состоянии пере­дать ощущаемое им, он так переполнен ощу­щениями, что они нервируют его и истощают». Резка в оценке бальзаковского стиля мо­нография Брюнетьера (1905): «Он никогда не пишет так плохо, как в тех случаях, когда

436


Старается хорошо писать... Очень часто он до­стигает выразительности только при помощи множества метафор, приближающихся к га­лиматье... У него никогда не сверкает дар изо­бретения новых слов, который так характерен для стилиста, одаренного от природы».

Резок Гюстав Лансон (его «История фран­цузской литературы», т. II, переведена и на русский язык): «Прежде всего ему не хватает стиля; с этой стороны Бальзак нисколько не художник; когда он пишет, пришпоривая себя, он отвратителен и смешон, он напоказ выстав­ляет пышную фразеологию, украшенную ме­тафорами— или напыщенными, или баналь­ными...»

Резок Фаге и в книге «XIX век» и в моно­графии «Бальзак» (1913): «У него мучитель­ный, плохой стиль... Его метафоры претенциоз­ны и бессвязны... Подлинное значение слова от него ускользает».

За исключением Тэна и Готье, какое одно­образие приговоров! Академик Брюнетьер в 1905 году перекликается с публицистами 40-х годов Кормененом и академик Фаге в 1913 году — с давно забытым критиком де Ломе-ни. Следует ли из этого, что остается подчи­ниться этому единогласному приговору? По­дозрительно уже то, что все критики вместе (оставим в стороне Стендаля и Флобера, ко­торые не для печати говорили о своих писа­тельских расхождениях с Бальзаком) повто­ряют по существу мысли вымышленного Тэ-ном ценителя традиционного классического стиля. Совершенно понятно, что этот аристо-

437


Крат, превыше всего ценящий воспитанность и умение вести светскую беседу, не желает пустить к себе в дом писателя, не гнушающе­гося жаргонами и иногда напоминающего со­бою «вульгарного» рабочего. Ведь так же отнесся к Бальзаку и тот действительно су­ществовавший аристократ, о котором гово­рилось выше в цитированном нами отрывке из мемуаров «Разоблаченный Бальзак». Уди­вительным образом сошлись в мнении как будто совсем различные люди! Но в том-то и особенность французской культуры, что она и сейчас — часто берет за образец тот еди­ный литературный язык, который ведет свое начало с XVII века и который, как правильно указал Готье, пригоден лишь для выражения общих идей и обрисовки условных фигур. Бальзака бичуют сильнее всего за новатор­ство, за то, что он позволяет себе внедрять в язык специальные термины (пусть не всегда удачно), за своеобразное построение фразы, которая, разумеется, покажется перегружен­ной любителю легкой светской беседы. Кри­тики неустанно твердят Бальзаку о том, что существует единый литературный язык. Баль­зак потому-то и творец, что он отлично по­нимает всю вздорность этого утверждения. Он жил в эпоху ломки быта и противоречи­вых социальных сдвигов, и именно тем он ре­алист, что эту ломку и эту противоречивость отразил строем своего языка. Критики все свои усилия направляют на коллекциониро­вание отдельных неудачных фраз и выспрен­них выражений. Они не желают считаться с эволюцией языка даже в пределах одного только бальзаковского творчества, между тем

438


Его юношеские приключенческие романы на­писаны совсем иным языком, чем первые сце­ны частной жизни, и «Евгения Гранде» лек­сически и синтаксически построена иначе, чем «Блеск и нищета куртизанок»; наконец, слог одной и той же книги не оставался неизмен­ным: с чем Бальзак еще мирился в 1830 го­ду, то он вычеркивал или упрощал в 1833 или 1838 году.

Бальзака упрекают за громоздкость и за высокий стиль эпитета или восклицания. В частности, и Тэн, который в отличие от дру­гих критиков, ограничивавшихся выговорами, пытался понять Бальзака, все же не может простить ему, что он часто, например, упо­треблял слово sublime. Это слово переводит­ся русскими словами: возвышенный, божест­венный, величавый. Ни один из этих перево­дов не в состоянии, однако, передать фаль­шивый привкус слова sublime, особенно охот­но употребляемого жеманными дамами, ког­да они риторически и лживо говорят о воз­вышенных предметах. Чутье языка изменило на этот раз Бальзаку, может быть потому, что, когда это слово звучало в устах его ве­ликосветских покровительниц, он по своему простодушию принимал его за чистую моне­ту. Как бы то ни было, отчасти Тэн прав. Оказывается при подсчете, что, например, в повести «Отец Горио», язык которой богат и крепок, это неприятное слово встречается семь раз. Если еще возможно было дважды назвать самого Горио «возвышенным», то это слово совсем уже не подходит к его весьма практической дочери Дельфине. Ситуация та­кова: Дельфина должна оплатить вексель

439


Своего любовника и, не решаясь просить де­нег у мужа, банкира, посылает ухаживающе­го за нею студента Растиньяка, пока зани­мающегося римским правом, но еще не изу­чившего «парижского права», в игорный при­тон; Растиньяку повезло, он выиграл круп­ную сумму, вручает ее Дельфине, которая плачет, уткнувшись в жилет Растиньяка, то ли радуясь деньгам, то ли огорчаясь ску­постью мужа. В этот момент Бальзак лириче­ски восклицает: «Она была возвышенна!» При данной ситуации слово это звучит комически. Конечно, немалого труда стоило бы подсчи­тать, так же ли часто и так же ли неуместно встретится это безвкусное слово в произведе­ниях Бальзака, относящихся к другим перио­дам. Читательское впечатление таково: оно почти исчезает из словаря Бальзака. Это впе­чатление подтверждается по крайней мере таким фактом: во второй части «Утраченных иллюзий» Люсьена называют enfant sublime («величавый ребенок» — переводит Аверкиев, «возвышенный ребенок» — переводит Мандель­штам), но, сомнения быть не может, здесь это прозвище употребляется иронически, в на­смешку. Бальзак сам иронизирует над своими стилистическими эксцессами.

Тэн упрекает Бальзака за пристрастие к словам: «ослепительный, восхитительный, сверхчеловеческий», иначе говоря, за гипербо­лизм и ходульность. Но вот мы изучаем ва­рианты «Шагреневой кожи», следя за ходом стилистической работы Бальзака, и оказыва­ется, что Бальзак сам боролся с подобными преувеличениями. В той сцене, где бедствую­щий Валантен со своего чердака любуется

440


Девушкой, показавшейся в полусгнившем окне соседнего чердака, Бальзак, по первым двум изданиям, наградил ее «ослепительно белой рукой». Конечно, это было поэтично до фаль­ши. Однако читатель прощал поэтическую ложь Байрону, который нередко говорит в своих восточных поэмах, что ноги пленниц гарема были «белее, чем снег, еще не коснув­шийся земли», хотя эти обитательницы — южанки и ноги их были по меньшей мере за­горелые, если не смуглые по природе. Бальзак не последовал примеру Байрона и в третьем издании вычеркнул «ослепительность», оста­вив просто «красивую белую руку». В двух изданиях галстук издателя Фино назывался «изумительным» так же, как статуэтка в ком­нате Растиньяка. Работая над третьим изда­нием, Бальзак в обоих случаях вычеркнул «изумительность». В трех изданиях кресло Растиньяка оставалось «восхитительным» и только в четвертом попросту стало «удобным». На этот раз в ложном пафосе следует упрек­нуть не столько Бальзака, сколько его кри­тиков.

Возражая им, станет ли кто-нибудь дока­зывать, что язык Бальзака прост и полностью реалистичен? Вообще говоря, такой тезис было бы легче доказать, чем выводы большинства его критиков, сводящиеся к тому, что Бальзак не знал родного языка, что у него случайная смесь разных говоров, всевозможных терми­нов, выражений превыспренних или недопу­стимо вульгарных. Ведь даже Тэн, лучше дру­гих понявший стиль Бальзака, схематизирует этот стиль, понимая его как умышленный ро­мантический беспорядок и живописное нагро-

441


Мождение контрастов. Но тезис, обратный формулировке Тэиа: язык Бальзака прост и однокачественен,— был бы все же неверен. Нет, язык у Бальзака смешанный, сложный, подвижной и изменяющийся не только в пре­делах каждого произведения, но еще значи­тельнее— в смене писательских манер Баль­зака.

Если последовать примеру тенденциозных критиков, то всякий читатель наберет из лю­бого произведения Бальзака коллекцию суж­дений и восклицаний, которые звучат ритори­чески для слуха тех, кто уже знает образцы уравновешенного и стилистически зрелого реа­лизма. Об ученом, всецело охваченном своими научными изысканиями, Бальзак говорит: «оставалось впечатление, что он ноздрями из­вергает пламя, пожиравшее его душу»; по по­воду этого же ученого Бальзак говорит о «не­слыханной боли», о «неслыханных усилиях», об «ужасном воздействии вечно обманываемой и вечно возрождающейся надежды»; говорит, что «редкие слезы, как горячие крупицы пес­ку, навертывались в пучине его зрачков». Во­ра, который смотрит на свои преступления как на протест против существующего социального строя, Бальзак характеризует такими метафо­рами:- «лаву и пламя снова вобрал в себя этот вулкан в образе человеческом», «он обладал взглядом падшего архангела, вечно жажду­щего войны». Растиньяк, который и в молодые годы был весьма себе на уме, вдруг воскли­цает: «Сердце сестры — это диамант чистоты и бездна нежности!» и т. д.

Никто не собирается рекомендовать все подобные изречения как стилистический об-

442


Разец. Но хорошо ли будет, если писатель постоянно станет думать о взвешенности, точ­ности и строго логической выдержанности образа? Нужно помнить также (и всякий, ко­му приходится переводить французские и итальянские тексты, постоянно сталкивается с этим затруднением), что романские языки гораздо более риторичны, чем русский, веро­ятно, в силу того, что образование там теснее сплетено с традициями древнеримского ора­торского искусства, и в силу того, что лите­ратурный язык мало связан с разговорной речью и с народными говорами. Но главная ошибка критиков, отчасти даже и Тэна,— именно в коллекционировании отдельных вы­ражений, оторванных от образов, художест­венно их мотивирующих. Читая Бальзака, поч­ти не останавливаешься на риторических фи­гурах; его язык так разнообразен и подвижен, что эти фигуры выполняют только роль сти­листических переходов, пауз или контрастов. И, конечно, непонятную ошибку допускает Брюнетьер, когда «плохому» стилю Бальзака противопоставляет «стилистическую образцо­вость» Гюго, который, споров быть не может, гораздо риторичнее Бальзака не только в ран­нем романе «Собор Парижской богоматери», но еще явственнее — в позднем романе «Девя­носто третий год».

Бальзака упрекают за неологизмы, за вне­дрение технических терминов в художествен­ную прозу. Раздраженность критиков понят­на. Они не могли простить Бальзаку прозаи-зацию «высокого» искусства. Они, невзирая ни на какие революции, надеялись, что вечно со­хранится дворянский, вылощенный и чистый

443


Французский язык. Нечего и спорить о том, что правда оказалась на стороне Бальзака. Мысль о том, что искусству предоставлена особая область, строго огороженная и высо­кая, что техники пусть говорят о технике и ученые — каждый о своей науке, а мы, худож­ники, будем творить в своем «всечеловече­ском и возвышенном» мире,— эту мысль те­перь всякий признает наивной. Конечно, дале­ко не сразу это языковое новаторство приво­дило Бальзака к удаче. Когда Бальзак в «Горио» говорит: «Человек ученый и модный франт — это две линии, это — Асимптоты, Ко­торые не сойдутся никогда», то читателю при­дется поискать в словарях этот математиче­ский термин. Там же в «Горио» читаем: «Идеи извергаются Прямо пропорционально Той силе, с которою они были зачаты»; конечно, смысл этой фразы можно было бы передать и более просто. Наконец, в том же «Горио» есть срав­нение, построенное на терминах физиологии: «Элегия столь же Лимфатична, Сколь дифи­рамб Желчен». Чтобы понять эту фразу, надо было бы порыться в старых теориях о врож­денных темпераментах, но нельзя поручиться за то, что и при этом условии мысль Бальзака станет ясна.

Чисто лингвистическое изучение Бальзака тем не менее открывает совсем новые стороны. Только когда будет издан специальный сло­варь бальзаковского языка (увы! едва ли и помышляют об этом во Франции), вполне об­наружится и новизна его, и смелость, и — в то же время — значительная пестрота, которая возникла, однако, не из пустой прихоти, а из острой потребности социально дифференциро-

444


Вать язык героев. Когда цитированный выше Эдмонд Шерер утверждает, что все персона­жи Бальзака говорят одинаково бальзаков­ским языком,— это утверждение просто легко­мысленно. Никто из современников Бальзака не ощущал так остро социальную значимость языка и говоров, как он. Чтобы в этом убе­диться, достаточно вчитаться в текст хотя бы такой известной книги Бальзака, как «Отец Горио».

Рукопись «Горио» описана, правда, скупо и неполно, но все-таки на э. тот раз становится возможным дополнить материал, который обычно добывался только из сопоставления изданий, вышедших при жизни Бальзака. Ме­сто действия «Горио» — мещанский пансион г-жи Воке в жалком парижском квартале Сен-Марсо, где ютятся отставные чиновники, разо­рившиеся купцы, подозрительные проходимцы и молодые люди, еще не сделавшие карьеры. Здесь сталкиваются различные городские жар­гоны, здесь говорят с своеобразным акцентом, путая смысл иностранных слов и мало счи­таясь с требованиями грамматики. В рукописи Бальзак пытался систематически фиксировать неправильность говора, давая фонетическую запись произношения. Для простоты приведем такую аналогию: пусть читатель представит себе книгу, написанную на русском языке, в которой одно из действующих лиц системати­чески заменяло бы форму «хотите» распро­страненною в московском говоре формою «хб-чите» или, скажем, вместо «пойдете и найде­те» произносило бы, как это можно слышать на Средней Волге,— «пойдите и найдите». Книга получилась бы утомительная. Вероят-

445


Но, осознав подобную назойливость, Бальзак в печатном тексте «Горио» отказался от лин­гвистического педантизма. Он поступает ина­че: речь служанки Сильвии, дворника Кристо-фа и самой г-жи Воке проста по составу слов и бедности понятий, но ошибки чисто фонети­ческие обозначены лишь иногда, в случаях наиболее ярких. Думается, что Бальзаком найден правильный выход, небесполезный и для тех споров, которые ведутся у нас сейчас по вопросу о праве писателя точно фиксиро­вать местные говоры. Отказавшись от сплош­ного говора и приводя его лишь в порядке показа образцов, Бальзак идет по реалисти­ческому пути. Так поступал и Гоголь.

Другая группа поправок также вскрывает стилистические тенденции Бальзака. Она от­носится к предсмертному монологу Горио. Первоначально Бальзак предполагал усилить эффект драматического монолога, произноси­мого тяжелобольным, сохранившим еще со­знание. И вот в двух первых изданиях мы находим фонетическое изображение стонов, прерывающих речь Горио. Русскими буквами приблизительно так можно записать фикси­рованные Бальзаком восклицания больного: ах, ох, ай, хэуа, хён, хаан. Комбинируя эти отдельные звукосочетания разными способами, Бальзак в пятидесяти семи местах прерывал ими монолог больного. В третьем издании он решительно отказался от этого приема и вер­нулся к основному своему принципу: «Искус­ство не копирует природу, а выражает ее». Кто-нибудь, может быть, признает, что перво­начально сцена смерти была выразительнее, что теперь остался один только монолог, не

446


Соответствующий тому, как на самом деле говорит больной, у которого голова раскалы­вается от боли. Писатели-натуралисты, порою признающие себя учениками Бальзака, но специализировавшиеся на фотографирова­нии болевых ощущений, наверно, осудили бы его поправки. Спрос на сочинения Баль­зака, достигший сейчас в СССР исключитель­ных размеров, доказывает, что в столкно­вении натуралистов и Бальзака советский чи­татель безоговорочно встал на сторону реа­лизма.

Отказавшись от регистрации фонетических и грамматических неправильностей, от нудного и никогда не достигающего подлинной вырази­тельности фотографирования предсмертных стонов, Бальзак тем более заставляет читателя вникать в разнообразие средств, которыми он индивидуализирует речь каждого персонажа. Разумеется, перевод далеко не всегда способен передать эти различия. Отдельные произведе­ния Бальзака, входящие в состав его по за­мыслу единой «Человеческой комедии», пере­водились у нас не только разными переводчи­ками, но и в разные эпохи. У каждого пере­водчика своя манера, и своею собственной стилистикой, иногда чрезмерно индивидуаль­ной, иногда безличной, он нередко заслоняет своеобразие автора. Еще труднее положение читателя оттого, что некоторые части «Коме­дии» последний раз переводились в девяностых годах, а некоторые впервые' переводятся толь­ко сейчас. Даже при предположении, что ка­чество тех и других переводов одинаково вы­соко, читателю приходится иметь дело уже с известным изменением языка.

447


Не/даже и при этих оговорках читатель, каким бы переводом он ни пользовался, не может не ощутить, до чего отличается речь старика Гранде, провинциала, в прошлом — бочара, теперь финансового воротилы, от речи его племянника, избалованного парижанина; как по-разному говорят служанка в пансионе г-жи Воке и сама Воке, столующийся у нее чинуша Пуаре и веселые представители боге­мы, студенты и художники, злосчастный Го-рио, в прошлом торговец мукой, и виконтесса де Босеан.

Нужно, наконец, обратить внимание еще на одну лингвистическую частность, целиком или почти целиком исчезающую в переводе. Бальзак был очень чувствителен к фамилиям действующих лиц. Поиски фамилий — для не­го дело немаловажное. Есть случаи, когда, стилистически исправляя текст, он менял и фамилии. Прав он или не прав, но для него фамилия бывала одним из выразительных средств, одною из неотъемлемых черт вымыш­ленного им персонажа. Ограничимся одним примером. У Бальзака есть рассказ «3. Мар-кас». Герой этого глубоко реалистического рассказа — страстный и неудачливый полити­ческий деятель Зефирин Маркас. Рассказ на­чинается очень любопытным рассуждением о смысле этой фамилии, раскрывающемся для автора ее звуками: «Существовало какое-то соответствие между человеком и его именем. Эта буква Z, стоявшая перед фамилией Мар­кас, последняя буква алфавита, заключала в себе что-то неуловимо роковое. Маркас! По­вторите про себя это имя, состоящее из двух слогов: не чувствуете ли вы в нем какое-то

448


Зловещее значение? Не кажется ли вам, что человека, который носит это имя, ждет удел мученика?.. Оно стройно, оно легко произно­сится, ему присуща та краткость, которая по­добает именам знаменитых людей. Не ощу­щается ли в нем нежность, равная его необыч­ности? Но не кажется ли оно вам также и незаконченным?.. Не видится ли вам в форме буквы Z что-то, стесненное внешним противо­действием? Не отображают ли очертания этой буквы неверный и причудливый зигзаг бурной, своевольной жизни?»

Такого рода рассуждениям поэтов и рома­нистов о выразительности звуков всегда при­суща субъективность и произвольность. Но эта потребность в выразительном звучании свиде­тельствует еще раз о том, что слово для ху­дожника есть нечто живое. В частности, из­вестно и из мемуаров, что Бальзак считал счастливым тот день, когда он на плохонькой вывеске увидал фамилию «Маркас». Пусть в этом — субъективная причуда Бальзака. Но и объективная выразительность фамилий, изо­бретенных или найденных Бальзаком, бесспор­на. Растиньяк, Гранде, Гобсек, Горио стали для французского читателя такими же нари­цательными именами, как для русского — го­голевские Чичиков, Плюшкин, Манилов. Заме­чательное совпадение: стряпчий из романа «Кузен Понс» носит фамилию Фрэзье (в пере­воде это означает «земляника» — в смысле «куст земляники»). Лингвистический принцип наименования героев вообще однороден у Го­голя и у Бальзака. Но опять-таки читатель переводной литературы попадает в положение малоблагоприятное. Бальзак указывает, на-

449


Пример, что фамилия Гобсек имеет определен­ный смысл. Какой именно — он не сказал. Переводчики принуждены были пояснить это указание и в сноске переводить слово «Гоб­сек». В трех существующих переводах оно переводится по-разному: «сухая глотка», «гло­тай всухомятку», «хватай крепко». Многие из фамилий, введенных Бальзаком, аллегоричны. Не следует ли раскрывать эти аллегории в самом тексте так, чтобы Фрэзье именовался «Земляника», чтобы Гобсек именовался, ска­жем, «Сухомятка»? Впрочем, это один из ма­лых вопросов большой темы: «Как переводить Бальзака», которой должно быть посвящено специальное исследование.