Книги по психологии

Часть Вторая ТВОРЧЕСКИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ О СТАРИННОМ ВЕСЕЛОМ РЕМЕСЛЕ
П - Психология писателя

Существует двоякое отношение писателя к творческому процессу. Или он отделяет себя от изображаемого предмета, становится неви­димым в своем произведении. Или, наоборот, он стремится возможно теснее слиться с про­изведением, его ритмом, антитезами, иногда предумышленной фрагментарностью переда­вая минутную свою взволнованность. Разли­чать эти два вида творчества как объективный и субъективный было бы неверно, если пункт различения видеть в предмете изображения, если считать, что спокойствие первого вида зависит от того, что в нем изображаются яв­ления внешнего мира, а непосредственность второго связана с тем, что он является испо­ведью. Можно говорить о своем, можно быть до крайности субъективным в выборе пред­мета изображаемого и, однако, в момент изображения отдалять Это свое От себя. Так, созерцательна субъективная лирика Пушки­на31, предметы которой, в самом деле, как будто видимы Сквозь магический кристалл, Где-то вдали, но ясно различимые и до по­следней отчетливости изображаемые. Так, вовсе не чуждое ему, а, наоборот, с болью им воспринимаемое Флобер изображает почти как Мертвую натуру 32. Это не разница пред­мета изображения и даже не разница вос­приятия; субъективирующая или объективи­рующая тенденция — в процессе работы, в

ПО


Приемах изображения. Природно, по воспри­имчивости своей Пушкин был страстен и не­посредствен, но процесс изображения он от­делял от процесса восприятия, произведение стояло перед ним, как вне его находящаяся вещь, искусство поэзии было для него прежде всего мастерством, с объективными законами строения образов.

По-видимому, правильнее всего эти две тенденции называть классической и романти­ческой. Самые поразительные примеры ис­кусства индивидуализирующего, непосредст­венного и в то же время созерцательно-спо­койного дала, конечно, Греция33. Вообще же способность отделять себя от произведения больше характеризует писателей Старинных. Они готовы были скромно считать себя лишь рассказчиком материала, вовне данного, ко­торый нужно только возможно складнее рас­положить, возможно явственнее показать. Ма­териал сам говорит за себя. Эмоциональность в передаче его только вредила бы делу. И на­оборот, редко кто из писателей новых утаит свои эмоции, даже при сообщении материала вполне объективного. Писатель новый забе­гает вперед, свои убеждения, свои выводы или свои субъективные эмоции показывает и там, где вовсе это не требуется обстоятельствами. Даже если нет никаких добавочных сведений ° творческом процессе, уже в самом произ­ведении мы слышим голос писателя и раз­личаем различные плоскости: вот сознатель­ные намерения, вот бессознательные проявле­ния, вот особо интонированные части его Фразы. В XIX веке мы отвыкли от Веселого Ремесла, Каким искусство бывало в старое

Ш


Время. Чеканили сонет, как кубок, сказку вы­шивали, как ковер. Но и требующая много­летней работы поэма также бывала веселым ремеслом, долго выдерживаемым с поразитель­ным единством духа. Огромная поэма Ариосто нам психологически совершенно непонятна. Как можно слагать тысячи и тысячи октав о неправдоподобных приключениях таких легких, едва лишь существующих героев, на всем про­тяжении поэмы держась условно легкого тона, единого незлобивого, веселящего и веселого настроения? «Неистовый Роланд» не по фан­тастичности своей, а по веселью неистощимого в приемах своих ремесла кажется читателю со­временному произведением непостижимым, уже неосуществимым. Увлекаясь поэмой или оставаясь чуждыми ее фантасмагориям, мы признаем ее достоянием Иного, Старинного ис­кусства.

Но где лежит грань между старинным и новым? Хронологически это не легко было бы определить. Хронологическая чересполосица и здесь, как и в других отношениях, характери­зует историю искусства. Софокл классичен, он строит пьесу, как здание, по законам Эстети­Ческой экономии, Так чтобы каждым диалогом продвигалось вперед действие, чтобы моменты нарастания и снижения, как прилив и отлив, напрягали и вновь отпускали зрителя, чтобы в каждой малой части пьесы предощущалась вся она в целом и каждый эффект стоял во взаимодействии с остальными эффектами. И наоборот, несоразмерное с остальным зна­чением имеют отдельные места у романтиче­ского34 Еврипида. Здесь кульминационная точ­ка может прийтись на начало пьесы, может раз-

112


Биться на несколько моментов, как бы оскол­ков, с напряженной остротой произносятся от­дельные сентенции, как будто только ради них писалась и вся пьеса. Эта прерывчатая жизнь эстетической материи, это вмешательство эмб-ций делают Еврипида нашим современником. Такой же анахронизм и в итальянском Воз­рождении. Данте может быть назван класси­ком по тому, с каким чувством достоинства задумана вся постройка «Комедии», какая сдержанность и тех ее стихов, где Данте рас­сказывает о самых тягостных или, наоборот, самых трогательных минутах своей жизни. Но с упоением отдающийся своей тоске Петрарка кажется прообразом писателя новых времен. И вновь после него веселыми мастерами будут Боккаччо и Ариосто. Да даже и Тассо! На­сколько же больше об его муках мы узнаем из легенд о нем или из пьесы Гете о нем, чем из его собственной поэмы. Так чередуются и в старом искусстве бывают одновременными эти два вида творчества, разделяющиеся тем, какая, в буквальном смысле, Точка зрения Из­бирается автором: процесс создания оказыва­ется ли одновременным переживанию или от него отделенным; как бы внутрь переживания помещает себя автор или, наоборот, отводит его вдаль, координируя его с объективными законами строительства. Эстетизирующий, на всем протяжении, процесс творчества или психологизирующий — так еще можно бы про­тивопоставить эти два вида. Предвидением результата, законами свершения обусловлива­ется один из них. Рассказом о путях, с неожи­данным для самого автора обнаружением их Цели, надеждою на то, что, напрягшись, в ка-

Б- А. Грифцов ПЗ


Кую-то минуту силы позволят подняться до головокружительной высоты,— словом, вне­дрением себя в поток переживания определя­ется другой вид. В сущности, только первый мог бы найти себе безусловное эстетическое оправдание. Только это веселое, объективи­рующее ремесло безусловно относится к об­ласти эстетики. Но несравненно чаще, особен­но в новоевропейской культуре, встречается второй. Таким образом, вновь становится не­избежной психология творчества.