Книги по психологии

ЭТАПЫ БАЛЬЗАКОВСКОГО ТВОРЧЕСТВА
П - Психология писателя

I

ЭТАПЫ БАЛЬЗАКОВСКОГО ТВОРЧЕСТВА

«Нетленные книги этого великого критика совсем не являются романами в том смысле, в каком до него понимали это слово. Он — прежде всего критик человеческой жизни: он писал свои воспоминания об истекшем пяти­десятилетии вовсе не для того, чтобы поза­бавить воображение, а для архивов истории нравов. Роман служил Бальзаку лишь обрам­лением, был лишь предлогом, чтобы подверг­нуть почти всеобъемлющему обследованию идеи, чувства, навыки, привычки, законода­тельство, искусства, ремесла, различные мест­ности. Словом, все то, что составляет жизнь его современников. Благодаря ему нашу эпо­ху впоследствии будут знать лучше, чем ка­кую бы то ни было предшествующую эпоху. Чего бы только не дали мы, нынешние писа­тели, за то, чтобы каждое предшествующее пятидесятилетие дошло до нас в живом изо­бражении какого-нибудь автора, подобного Бальзаку. В современной нам книге «Рим эпохи Августа» мы читаем отрывок из про­шлого, восстановленного огромными усилия-

278


Ми ученых; а 'со временем ученые станут под­водить исторические итоги, озаглавливая их «Франция эпохи Бальзака», и их ценность будет совсем иная, так как они почерпнуты из подлинных первоисточников».

Так вскоре после смерти Бальзака писала о нем Жорж Санд. Житейски она дружила с ним, писательски она резко противопоставля­ла себя ему, считая, что писатель обязан изо­бражать жизнь не такою, какая она есть, а такою, какою она должна быть. Жорж Санд была яркой представительницей романтизма, Бальзак — реалистом. Это разное понимание задач писателя не помешало ей понять сущ­ность Бальзака вернее всех других его со­временников.

Впоследствии о подлинном историзме Баль­зака-реалиста писал Фридрих Энгельс: «Баль­зак, которого я считаю гораздо более крупным мастером реализма, чем всех Золя прошлого, настоящего и будущего, в «Человеческой ко­медии» дает нам самую замечательную реа­листическую историю французского «общест­ва», особенно «парижского света», описывая в виде хроники, почти год за годом с 1816 по 1848 г., усиливающееся проникновение подни­мающейся буржуазии в дворянское общест­во, которое после 1815 г. перестроило свои ряды и снова, насколько это было возможно, показало образец 'старинной француз­ской изысканности. Он описывает, как по­следние остатки этого образцового, для него, общества либо постепенно уступали натиску вульгарного богача-выскочки, либо были им развращены; как на место великосветской да­мы, супружеские измены которой были лишь

279


Способом отстоять себя и вполне отвечали положению, отведенному ей в браке, пришла буржуазная женщина, наставляющая мужу рога ради денегу или нарядов. Вокруг этой центральной картины Бальзак сосредоточива­ет всю историю французского общества, из которой я даже в смысле экономических де­талей узнал больше (например, о перераспре­делении движимого и недвижимого имущест­ва после революции), чем из книг всех специ­алистов— историков, экономистов, статистиков этого периода, вместе взятых» *. Устанавливая дальше, что личные симпатии Бальзака были на стороне класса, осужденного на вымира­ние, что вместе с тем его сатира была наибо­лее острой, когда он заставлял действовать аристократов, которым он глубоко симпати­зировал, что, наконец, он с нескрываемым восхищением говорил о своих наиболее ярких противниках, республиканских героях, Эн­гельс резюмирует: «В том, что Бальзак та­ким образом вынужден был идти против сво­их собственных классовых симпатий и поли­тических предрассудков, в том, что он Видел Неизбежность падения своих излюбленных аристократов и описывал их как людей, не заслуживающих лучшей участи, и в том, что он Видел Настоящих людей будущего там, где их в то время единственно и можно было най­ти, — в этом я вижу одну из величайших по­бед реализма и одну из величайших черт ста­рого Бальзака» **.

♦Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 36.— Ред.

** Та м же, с. 37. — Ред.

280


Это письмо Энгельса является основопола­гающим для нашего подхода к Бальзаку.

Оноре де Бальзак родился в 1799 году, другими словами, он — сверстник Пушкина. Сопоставление очень красноречивое, хотя го­ворящее почти целиком о противоположно­сти, не о сходстве. Оба они опередили свою эпоху, оставаясь в то же время ее живыми образами. Хронологически эпоха едина, но со­циологически она протекала в России совсем иначе, чем во Франции. Пушкин был связан с дворянством. Бальзак аристократом нисколь­ко не был, хотя и выдавал себя иногда за потомка старинного аристократического рода Бальзаков д'Антрег, к которым на самом де­ле никакого отношения не имел. Он стыдил­ся своего незнатного происхождения. На пер­вый взгляд это его отречение от своего клас­са кажется болезненной причудой: разве эпо­ха Бальзака не была торжеством буржуазии, поколебленным Реставрацией, но еще более вновь укрепленным Июльской революцией 1830 года? Бальзак же по своему происхож­дению— средний буржуа. Его дед по отцу, правда, был крестьянином с юга Франции из потомственных крестьян, настолько небога­тых, что порою им приходилось батрачить, но уже отец писателя — Бернар-Франсуа Баль­зак— порвал с крестьянством, служил чинов­ником в провинции, а в 20-х годах управлял делами финансового дельца, выдававшего се­бя за аристократа; к 1829 году, когда Фран­суа Бальзак умер, его годовые доходы исчис­лялись скромной суммой в двенадцать тысяч Франков. Дед писателя по матери торговал в Париже сукном, имея предприятие средней

281


Руки; сама мать до замужества служила гу­вернанткой и компаньонкой в барском доме. Для юношеских впечатлений писателя сов­сем не безразлично, что родители его были на положении «услужающих» в доме ари­стократов (подлинных или поддельных, на это мало обращали внимания в эпоху Реставрации). Не безразлично и то, что го­ды эти протекали частью в Версале, сохра­нившем воспоминания о последних «настоя­щих» французских королях. То завистливое восхищение аристократической культурой, ко­торое очень упорно держалось у французской буржуазии, несомненно было присуще и се­мейству Бальзаков.

Отец и сын начали с того, что придали должное звучание своей отнюдь не аристо­кратической фамилии. Метрическая выпись Франсуа Бальзака, опубликованная в 1896 году, именует его не Бальзак (Balzac), a Бальсса (Balssa) —подлинно крестьянская фамилия. Отец переделал ее на аристократи­ческий лад, а сын приписал к ней даорянскую частицу «де». В своих личных отношениях Оноре де Бальзак постоянно тянулся к ари­стократии, в дома которой он стал вхож и благодаря связям отца и благодаря расши­ряющимся собственным знакомствам, так как мода на салоны, мода на покровительство юным талантам воскресла вместе с Рестав­рацией. Светские дамы принялись «воспиты­вать» явно талантливого, но с светской точ­ки зрения неотесанного Оноре. Не подлежит сомнению, что его покровительницы — г-жа де Верни, герцогиня де Кастри, герцоги­ня д'Абрантес, графиня Гвидобони-Висконти

282


И др. —оказали немалое влияние на культуру Бальзака, на его воззрения, которые так на­долго сохранили противоречие с его наблю­дениями.

Характерны, биографии некоторых из его покровительниц. Г-жа де Верни родилась в королевском дворце, так как ее мать служи­ла горничной у «последней» французской ко­ролевы Марии-Антуанетты, казненной в эпоху террора. Удивительно ли, что де Верни все усилия употребила на то, чтобы приобщить увлекающегося Бальзака к роялизму и като­лицизму? В ином роде характерна биогра­фия герцогини д'Абрантес: властная, до край­ности самолюбивая и беспутная, она разори­лась, все истратив на роскошь и любовников, дошла до унизительной нищеты и повесилась. Замечательный образ эпохи Реставрации!

Но такие мрачные образы не останавлива­ли житейских притязаний Бальзака, хотя писательски он прекрасно понимал их траги­ческую тщету. Через всю его жизнь проходит мечта о женитьбе на аристократке, мечта осуществившаяся, но совсем не так, как хо­телось бы Бальзаку. Желанная аристократка нашлась в лице польской крупной помещицы Эвелины Ганской, урожденной графини Рже-вусской, которая вступила с ним в деятель­ную переписку еще в 1833 году и стала его женой весной 1850 года, лишь незадолго до его смерти. Для графини он строил, убирал и украшал в Париже особняк, в котором она Должна была открыть великолепный салон, собрав в нем весь цвет парижской аристо­кратии, политики и искусства.

А на самом деле Бальзак приехал в этот

283


Особняк уже безнадежно больным — только для того, чтобы здесь умереть.

Нет оснований сомневаться в том, что мечты о собственном аристократическом са­лоне ускорили смерть Бальзака. Работая над одним из последних своих романов — «Кузи­на Бетта», он сам пишет в ноябре 1846 года Ганской, что врачи категорически предписы­вают ему изменить образ жизни и умерить пыл своей работы, но что он по-прежнему целыми днями сидит за письменным столом.

Совсем неверным было бы, однако, утверж­дение, что только ради денег, ради не лег­ко дававшегося ему большого заработка Бальзак писал так много и долго. Огром­ность его замыслов, внутренняя необходи­мость отделывать и переделывать свои про­изведения сами по себе были уже достаточ­ным стимулом для неумеренной работы. К этому прибавлялось еще требование, предъ­являемое буржуазным обществом писателю, очень точно сформулированное другом Баль­зака, писателем Теофилем Готье, который, вспоминая, как пышно любил обставлять свои квартиры Бальзак, правильно находит тому оправдание: «Что делать! в Париже не верят мало зарабатывающему писателю». Это — один из самых отвратительных законов бур­жуазной морали, который до сих пор сохра­няет свою силу на Западе. Но и при таких оговорках остается бесспорным, что Бальзак. мог бы дольше сохранить себя и силы для писательской работы, не будь у него типич­ной для французского буржуа 30—40-х годов мечты об аристократическом особняке, стоив­шем Бальзаку так дорого. Тлетворность этой

284


Мечты станет вполне ясна русскому читателю, когда будет издан перевод писем Бальзака к «чужестранке», то есть к Ганской. Письма охватывают семнадцать лет, общий объем их очень значителен. Бывали годы, когда Баль­зак писал Ганской изо дня в день. Множество фактов писательской биографии Бальзака мы узнаем только из этих писем. Однако прежде всего читатель убедится в том, что эти пись­ма очень мало похожи и на художественные произведения Бальзака и даже на письма его, писанные другим лицам., Письма Ганской к Бальзаку не сохранились, она их уничтожи­ла, но по ответным письмам его к ней мы можем восстановить и ее любимые темы и свойственный ей стиль: никогда Бальзак не писал так выспренно, преувеличенно, жеман­но, никогда он так решительно не заявлял се­бя страстным приверженцем старого режима и католической веры, как в письмах к Ган­ской. Также и о литературных влияниях Ган­ской мы узнаем кое-что из этих писем. То Бальзак оправдывается перед нею в том, что в «Отце Горио» изображены подонки общест­ва, то признается, что «Деревенский священ­ник» написан по ее прямому заказу. Восста­новленная французскими бальзаковедами ис­тория книги «Крестьяне», по замыслу и от­дельным главам значительнейшей книги Бальзака, далеко не законченной им, дока­зывает, наконец, что вдова писателя прямо-та­ки вмешивалась в его творчество: она, по всей вероятности, написала по черновому конспек­ту, оставшемуся после Бальзака, пять по­следних глав этой книги, и читатель сам мо­жет убедиться в том, каким нелепым стал

285


Эпилог романа, как тенденциозно отведены эти главы в сторону от крестьян к внезапно вынырнувшей теме мещанского благополу­чия аристократки, как фальшивы «поэтиче­ские» прикрасы этого эпилога.

Для самого себя Бальзак ни в какой ме­ре не добился житейского благополучия сво­ими связями с восстановленными Реставраци­ей аристократами. Его писательскому авто­ритету эти связи только вредили. Когда в конце 30-х годов (после появления второй части «Утраченных иллюзий», жестоко разоб­лачавшей нравы парижской прессы) началась газетная травля Бальзака, ее постоянной те­мой стали его аристократические притязания. Анонимные мемуары, впервые опубликован­ные в 1928 году, несомненно принадлежащие перу аристократа или литератора, бывшего «своим человеком» в светских салонах 30— 40-х годов, дают яркое изображение того, каким унижениям подвергался писатель в «свете». Мемуары эти, откровенно озаглав­ленные «Бальзак разоблаченный»1, враждеб­ны ему, они дают не портрет Бальзака, а шарж на него. Но для историка литературы, при должной интерпретации, мемуары резко враждебные бывают иногда более важны, чем дружески вялые. Сцена, приведенная в этих мемуарах, такова.

Дело происходило в светском салоне в 1842 году. Собрались герцогиня Отрантская, графиня Гвидобони-Висконти, граф Лионель де Бонневаль и другие аристократы, почтен­ные буржуа, разные франты, знатоки литера­туры и остряки. «Поджидая, пока поставят стол для игры в ландскнехт и придут завзя-

286


Тые игроки, беседовали о новостях. Г-н Баль­зак, вообразивший, что он очарует аудито­рию, вдруг всех нас оборвал бесцеремонно и весьма некстати, намереваясь с презритель­ным пренебрежением доказать нам, что мы ничего не понимаем в литературных делах. Потрясая своей тяжелой, жирной гривой, ру­ками ударяя по своей отвислой груди, по вы­ступающему вперед брюшку, он взамен весе­лой общей беседы предложил нам монолог, посвященный собственной особе, собственно­му восхвалению и ожидающему его апофео­зу. Он декламировал с фальшивыми и вычур­ными интонациями своего приятеля Фреде­рика Леметра.

— Мое творение, — говорил он, — охватит
все классы французского общества девят­
надцатого века; если через пятьсот лет, че­
рез две тысячи лет захотят изучать фран­
цузское общество времени. Империи, Ре­
ставрации и гнусного июльского правительст­
ва, то археологам и прочим ученым людям
достаточно будет заглянуть в мои произ­
ведения.

Здесь Лионель де Бонневаль резко посту­чал по столу. Неожиданный стук сразу обо­рвал похвальное слово г-на де Бальзака са­мому себе; этой передышкой воспользовался де Бонневаль, сказавший следующее:

— Если речь идет об описании улиц, куда
порядочный человек и шагу не сделает, до­
мов, пользующихся дурной славою, вонючих
квартир, изъеденной червяками мебели и не­
опрятной одежды, то я с вами согласен. Вы
более кропотливы и точны, чем специалист-
оценщик; в моих устах это сразу и похвала и

287


Упрек вам. Вы сосчитаете каждый гвоздь на двери папаши Гранде и все мушиные следы на барометре, о которых даже говорить не­прилично. Но что касается языка и обычаев светских особ, это — другое дело. С детства я вращаюсь в разных кругах, в самом высшем обществе, к которому я, как вам известно, принадлежу, также и в низших слоях, и ни­где не видал и не слыхал, чтобы кто-нибудь говорил и поступал так, как говорят и посту­пают ваши герои и героини. Вы приписыва­ете им манеры и искусственный язык, не при­нятые нигде! Я всегда спрашивал себя, где могли вы найти подобные образцы. Вы соз­даете людей посредством воображения или фантазии, вместо того чтобы ограничиться более скромной ролью наблюдателя. Во всех ваших диалогах говорит постоянно господин де Бальзак, и, заметьте, я не сожалею об этом, у вас хватит ума на всех, его у вас по­больше даже, чем у нас всех. Но честью клянусь, заверяю вас, что в нашем кругу все говорят единообразно, без всяких ужи­мок, без закруглений и что только естествен­ностью и простотой человек доказывает, каковы его воспитанность и общественное по­ложение».

Мемуарист рассказывает дальше, что в разговор вмешалась графиня Висконти, на симпатии которой мог рассчитывать Баль­зак, но которая стала на сторону Бон-неваля. «Г-н де Бальзак, ожидавший помощи себе с ее стороны, не нашел что ответить и заплакал горючими слезами; это было при­знано поступком неделикатным и непристой­ным».

288


Едва ли точно рассказано здесь о том, как «расхвастался» Бальзак, остальная же часть сцены, вплоть до его рыданий, вполне правдо­подобна: он был человек очень непосредствен­ный, быстро переходивший от восторгов к от­чаянию, человек прямой и горячий. С точки зрения «света» эти черты оказывались лишь неумением вести себя в обществе «порядоч­ных» людей и затрудняли его пребывание сре­ди них. Подтверждая правильность наблюде­ний тенденциозного мемуариста, о существо­вании которого он не знал, он сам пишет о* своих молодых годах в письме к Ганской; «Когда я бывал в высшем обществе, я мучал-ся до самых глубин души, куда только спо­собно проникнуть страдание; но лишь непри­знанные души, лишь бедняки умеют наблю­дать, потому что все их оскорбляет, а наблю­дательность порождается страданием». При­знание совсем не светское, но даже в письмах к Ганской он оставался простодушным, сквозь» всю несносную жеманность, соответствовав­шую вкусам его корреспондентки.

Такова основная драма, прошедшая чгерез всю жизнь Бальзака. Если, оставляя в стороне художественные произведения Бальзака, чи­тать его письма или воспоминания о нем, его жизнь представляется крайне мучительной. Во Франции XIX века было немало отверженных поэтов, которые, ощутив свой конфликт с об­ществом, еще более уединялись, еще более осложняли свое творчество, делая его недо­ступным дли читательских масс,— таковы были Бодлер, Верлен, Рембо. К этой группе Бальзак не принадлежал. Его произведения по существу реалистичны и просты. Это не поме-

289


Шало им сделаться к концу 30-х годов неприемлемыми ни для одной из обществен­ных групп, руководивших французской куль­турой. Бальзак был признан далеко не в пол­ной мере и среди всех лагерей преследовался прежде всего пренебрежением. Он сам отхо­дил от людей, тянувшихся к нему, и тянулся к тем, которые должны были стать его врагами. Политически он пытался стать легитимистом, защитником старого режима отвергнутой ди­настии. По временам он поднимался до пони­мания исторического значения погибавших на баррикадах республиканцев (вторая часть «Утраченных иллюзий» и рассказ «Тайны кня­гини де Кадиньян»). Он возлагал в начале 30-х годов большие надежды на новую про­мышленную буржуазию, в 40-х годах для него стала окончательно ясна ее бесплод­но-хищническая роль. Словом, при поверхност­ном взгляде жизнь Бальзака кажется лишенной стойкости, одинокой, целиком отданной нескон­чаемому, непризнаваемому писательству, ко­торое не могло обеспечить ему даже относи­тельное материальное благополучие.

Более же всего призрачным становилось существование Бальзака от его постоянной тяги к аристократам, которых не только исто­рия, но и он сам не мог не признавать полу­мертвецами. При всем огромном различии характеров Бальзака и Пушкина, тогдашней эпохи в России и тогдашней эпохи во Фран­ции— их биографии сходны по своему драма­тизму. Стоит отметить даже случайную связь их биографий. В бытность свою в Одессе Пушкин увлекся Каролиной Собаньской, род­ной сестрою Эвелины Ганской, в те годы, ко-

290


Гда ни Пушкин, ни Ганская еще не могли иметь и представления о Бальзаке. Едва ли это увлечение Пушкина было серьезным, одна­ко для бальзаковедов оно существенно хотя бы тем, что открыло новые материалы об этом близком Бальзаку аристократическом семей­стве. Как выяснилось впоследствии, Каролина Собаньская была шпионом2, в Одессе она следила за декабристами, потом в Дрездене за польскими эмигрантами, но, несмотря на свои заслуги перед русским престолом, была выслана Николаем I, получившим сведения, что она развивает шпионскую деятельность и в третьем направлении. Нравственный уровень этих обеих аристократок был очень низок. И если знакомство Пушкина со старшей сест­рой прошло почти бесследно, то близость Бальзака с младшей запечатлелась во всей его жизни бесплодным миражем.

Совершенно иначе представляется жизнь Бальзака, когда мы изучаем его творчество. Все события его личной жизни, из которых можно составить не один том его биографии, только повышали творческую деятельность Бальзака. По сравнению с фактами его писа­тельской жизни события его жизни личной кажутся незначительными. При сопоставлении его частной биографии с его писательством биография исчезает, затмевается. Больше того, приходится признать удачей, что она сложи­лась так неудачно: она дала ему незамени­мый материал для достоверного, купленного собственными муками понимания неистреби­мых противоречий современного ему общест-

291


Ва. Субъективный поэт, который в конце кон­цов интересуется только самим собой, поме­щая себя в центр мира, написал бы трогатель­ную поэму — в прозе или в стихах — о своей непонятости, об одиночестве, о противоречиях своего сердца. Так поступил, например, млад­ший современник Бальзака, поэт Альфред де Мюссе, написав полный сердечных мук ро­ман «Исповедь сына века». Бальзак — иного склада. Его интересуют люди, множество окру­жающих его людей всех профессий и со­стояний, и только в их числе его интересует он сам. Он умел подняться до такого восприя­тия своих переживаний, точно это были пере­живания чужого человека. Он «объектировал» переживаемое им самим, то есть смотрел на свой тягостный опыт как бы чужими глазами, отыскивая в нем драгоценный по своей досто­верности материал для понимания общих за­конов. Юноша, не находящий себе призвания и работы, мечущийся между Сен-Жерменским предместьем, кварталом аристократии, и Шос­се д'Антен — улицей, на которой были распо­ложены особняки финансовой буржуазии, ни­где не находящий поддержки,— это во мно­гом сам Бальзак. Денежные махинации ро­стовщиков и кредиторов также испытал он на собственной шкуре. Патриархальная лавка суконщика («Дом кошки, играющей в мяч») есть подобие лавки его деда. Он сам признает, что одним из прототипов для «Кузины Бетты» послужила его мать. Черты расчетливого дельца, сухого практика находил он в своем отце. Но из всех этих биографических мате­риалов совсем не получилась семейная хро­ника типа «Детских годов Багрова-внука»

292


Аксакова. Он не умилялся этими знакомыми ему с детских лет образами; наоборот, с про­зорливостью, которая чувствительным людям показалась бы жестокой, отыскивал он в при­вычном — типическое и для эпохи Реставрации закономерное. Для истории образа Растиньяка. к которому столько раз возвращался Бальзак, пригодилось многое из неудавшейся карьеры самого Бальзака. История бедствующего моло­дого человека, принужденного жить в мансар­де, питаясь только хлебом и молоком, но помы­шляющего о том, что весь Париж будет у его ног,—это во многих чертах история самого Бальзака, каким он был в начале 20-х годов. После Вандомского коллежа и частной па­рижской школы, которые дали ему не плохое, но с деловой точки зрения бесполезное, клас­сическое образование, Бальзака отдали на вы­учку в контору к присяжному стряпчему и по­том в контору нотариуса, где он должен был на практике научиться юридическим наукам,— типичное для той эпохи начало писательской карьеры. «Родители прочили ему юридическую карьеру, открывавшую столько финансовых и политических перспектив, но будущий писатель предпочел служение музам...» — такими слова­ми можно бы начать немало писательских био­графий. И в самом деле, Оноре Бальзак вскоре Удрал из юридической конторы, нравы которой он потом живо изобразил в начальной сцене повести «Полковник Шабер». Франсуа Бальзак настаивал на том, чтобы сын непременно сде­лался нотариусом, Оноре отказывался и добил­ся того, что родители стяли выплачивать ему скромную стипендию—1500 франков в год, пРи условии, что за два года писательская

293


Карьера обеспечит ему положение и состояние. Оноре самостоятельно зажил в Париже и принялся за литературную работу. Образ жизни Бальзака этих годов (1819—1821) довольно точно описан им во второй главе «Шагреневой кожи». Отец в своих сомнениях оказался прав: литература не принесла сыну барышей.

На первых порах Бальзак, бедствующий в мансарде, пытается приспособиться к среде: он дважды пробует стать деловым человеком. Сначала в компании с двумя-тремя литерато­рами, потом самостоятельно он сочиняет и из­дает под вычурными псевдонимами романы в модном тогда духе: романы о разбойниках, о замках, полных тайн, о страдающих красави­цах и т. п. Все здесь выдумано, редко-редко проглянет черточка, наблюденная в действи­тельности, все здесь заимствовано из англий­ских романов конца XVIII века, устрашающих и приторно трогательных. Словом, «романы» в самом вульгарном смысле этого слова — при­думанные книги о любви, препятствиях, зага­дочных натурах и неправдоподобных событиях. Романы, единственное назначение которых по­трясти и разжалобить читателя на несколько часов. Эти литературные изделия успеха не имели, вероятно потому, что английские ориги­налы, откуда Бальзак и его приятели заимст­вовали отдельные мотивы, были интереснее. Голос самого Бальзака, каким мы его знаем по его произведениям, вышедшим за его подписью, здесь совсем не слышен. Нужно отметить, что в основном пункте изделия эти очень разни­лись с последующими созданиями Бальзака, в которых романический элемент всегда будет

294


Иметь второстепенное значение. Если под рома­ном подразумевать книгу с острым конфлик­том, чаще всего на любовной почве, со всякого рода неожиданностями, с благополучной или, наоборот, душераздирательной развязкой,— а в таком вульгарном смысле чаще всего и пони­мался тогда термин «роман», — то этими юно­шескими опытами, от которых Бальзак потом категорически отрекся, он ограничил свою дея­тельность в области «романа». Как будто они навсегда его излечили от романических притя­заний. У зрелого Бальзака фабула будет играть незначительную роль. Он пойдет по более труд­ному пути, захватывая внимание читателя зна­чительностью характеров, глубиною простых драм, способностью так реалистически восста­новить обстановку действия и живые связи между людьми, что вымышленная книга стано­вится повествованием о действительных собы­тиях, подсмотренных и подслушанных каким-то невидимым очевидцем. Впрочем, кое-где, со­всем эпизодически, проникли и в зрелые творе­ния Бальзака мотивы условно романического порядка: пират, похищающий дочь генераль­ши в последней части «Тридцатилетней жен­щины», неожиданное наследство, полученное Эсфирью Гобсек, когда она уже покончила с собою от безвыходной нужды, в эпопее «Блеск и нищета куртизанок» и пр. Но эпизодично­стью этих мотивов, буквально тонущих в реа­листическом богатстве его книг, только под­черкивается, как они инородны.

Второе предприятие Бальзака носило со­всем уже промышленный характер: он при­обрел в 1826 году у разорившегося владельца типографию и основал издательское дело,

295


Вскоре закончившееся таким крахом, что с кре­диторами Бальзак не мог расплатиться до конца жизни, отлично изучив на практике про­делки ростовщиков, учет и переучет векселей.

Единственный толк от типографии, не при­несшей писателю никаких барышей, заключал­ся в том, что Бальзак здесь напечатал в 1826 году собственную брошюру «Критический и анекдотический словарик парижских выве­сок». Она была издана под псевдонимом «Без­дельник» и писательской славы автору не при­несла. Она и не очень значительна. Однако как раз этой скромной брошюрой открывается но­вый путь для Бальзака, потому что ею начи­нается та кропотливая и неблагодарная лите­ратурная учеба, за которую Бальзак усадил себя на всю жизнь. Разрушая сложившиеся во Франции традиции романа, какой успех они ни сулили бы, начинать с самых малых и скромных этюдов, с точных, кропотливых на­блюдений,— для Бальзака было необходимо не только потому, что он отказывался от про­торенных путей, но и потому также, что он обладал безграничной фантазией. Сдерживая ее, ограничивая свою природную силу, Баль­зак и понуждал себя к кропотливым наблю­дениям.

В 1829 году он выпускает наконец впервые под своим именем (хотя еще без дворянской частицы) первую книгу, написанную в 1828 го­ду,— исторический роман «Шуаны». Роман изображает недавние исторические события и в значительной части основан на их изучении. Бальзаком сделана попытка дать характеры разнообразные и освещенные многосторонне. И все же нельзя считать «Шуаны» типическим

296


Созданием Бальзака. В основном он идет еще по пути Вальтера Скотта, создавшего образец исторического романа, не преодоленный в ту эпоху. Задача самого Бальзака была иной. Ему предстояло дать образы современной ему эпохи, притом дать их в плане не официаль­ных событий, военных или политических, а происшествий частной жизни, неприметных, оставляемых историками без внимания. Дать историю современной Франции не сверху, не возвеличивая ее исторические подвиги, а сни­зу, вглядываясь в структуру частной жизни и находя в ней те экономические и социальные законы, которыми обусловлена официальная история страны, по видимости такая нарядная и торжественная.

Почти вслед за изданием «Шуанов» Баль­зак начинает бороться с тираническим господ­ством исторического романа, расцветшего в эту романтическую эпоху. Далеко не для всякого романтизма характерно господство историче­ского романа (романтическими называют со­всем несходные между собою историко-лите­ратурные явления), который, например, почти отсутствует в раннем немецком романтизме и, с другой стороны, небывало ярко расцветает во Франции 30-х — романтических — годов. Не только поэт Гюго своими драмами и осо­бенно романом «Собор Парижской богомате­ри», но даже трезвый прозаик Мериме своей «Жакерией» (кстати сказать, эта книга вышла в издательстве, принадлежавшем Бальзаку, в 1827 году) и аналитик Стендаль своими италь­янскими новеллами разжигали эту страсть к неведомому, необычному, театрально яркому. Романтизирующий историзм сливался с другой

297


Тенденцией той эпохи: изображать нечто экзо­тическое, отвлекающее внимание от повседнев­ных прозаических дел.

Как раз с этого пункта, с изображения именно повседневных дел, Бальзак и начина­ет медленное, упорное наступление на роман­тизм, вскоре добавляя к своей художественной практике публицистические протесты против «вальтерскоттизации» французской истории или заглавием крайне делового романа о бан­кротстве торговца парфюмерными товарами пародируя заглавие известнейшего исследова­ния о римской империи. Актуальность худо­жественных произведений, которые должны изображать сегодняшний день в его частных событиях, в его будничной деловой жизни,— вот принцип, проявленный в произведениях, непосредственно следующих за «Шуанами», и которому Бальзак остается верен всю жизнь. Подсчитано, что из произведений, входящих в «Человеческую комедию», только 9% изобра­жают события до 1800 года, 16% эпоху Напо­леона, 45% эпоху Реставрации, 30% период после Июльской революции. Для эпохи Баль­зака столь актуальная тематика— явление исключительное.

Первый сборник повестей и рассказов, из­данный в 1830 году, озаглавлен «Сцены част­ной жизни». Это заглавие само по себе уже дает важнейшую черту для характеристики творчества Бальзака. В этом заглавии уже со­держится ответ на вопрос, что нового вносит во французскую литературу Бальзак. В сбор­ник входят шесть произведений небольшого размера, на первый взгляд оставляющих впе­чатление, что их написал начинающий автор.

298


Бальзаку минуло тридцать лет, он написал и издал уже немало книг. Однако он резко по­рывает с первоначально избранным путем, ко­торый оказался не его путем. Взамен эффект­ных и путаных событий здесь все просто, чрез­мерно просто. «Дом кошки, играющей в мяч» —образец этой первой манеры Бальзака. Дочь средней руки суконщика влюбилась в ху­дожника, их брак несчастен, художник, упоен­ный своими успехами, изменил ей и сошелся со светской дамой. Судьбу «гения» и тяжелое положение женщины, соединившей свою жизнь с ним, Бальзак не раз будет изображать и впо­следствии. Примечательно здесь другое: веще­ственная, материальная обоснованность собы­тий и характеристик. Уже заглавием названа подлинная тема повести — дом торговца сук­ном, старинный дом патриархального торговца средней руки. С какой-то крестьянской или, может быть, коммерческой деловитостью опи­саны внешность и позы действующих лиц. Несомненна идеализация патриархального уклада.

Вторая разновидность рассказа — психоло­гический портрет. Ростовщик Гобсек, объятый единой лишь страстью — страстью к золоту, героизируется, однако, потому что он — харак­терен, что в нем — сила, а жертвы его жадно­сти— жалкие, беспомощные аристократы.

Правда, целиком перейти к реалистическо­му рассказу Бальзак еще не отваживался. Не поддаться силе основного литературного по­тока, насыщенного экзотикой, не мог ни один начинающий автор. Чужеземные, преувеличен­ные, искусственные темы еще встречаются в его рассказах —«Палач», «Сарразин», «Вен-

299


Детта» (1829—1830). Но основное, конечно,— точные, реалистические повести. Большою сме­лостью было предлагать парижскому читате­лю, избалованному и тонкими французскими аналитиками' XVIII века и увлекательными фабульными романами иноземного происхож­дения, такие простые вещи, как первые «Сце­ны частной жизни». Однако они не прошли тогда незамеченными, хотя большого шума не было.

Первый и, пожалуй, самый большой в жиз­ни успех выпал на долю Бальзака уже в сле­дующем, 1831 году —при появлении «Шагре­невой кожи», после которой имя его становит­ся известным. Успех заслуженный. Книга не могла не поразить читателя своей новизной. Своим лиризмом и непосредственностью она равнялась «Страданиям молодого Вертера», но, тогда как трагическая повесть Гете о судь­бе юноши, не нашедшего себе места в жизни, вся была сосредоточена на нем самом, была только исповедью, в повесть Бальзака включе­но множество тем. Гете в «Вертере» индивиду­алистичен, Бальзак в «Шагреневой коже» со­циален. Эта книга написана с огромной щед­ростью, ее эпизодические фигуры, ее отдель­ные картины (игорный дом, лавка антиквара, пирушка у банкира, встречи с Растиньяком, по­сещение трех великих ученых, консилиум трех знаменитых врачей и пр.) так рельефны, что могли бы стать самостоятельными произведе­ниями. В литературу приходил новый автор, соединявший силу субъективных переживаний со способностью запечатлевать множество раз­личных характеров. Книга скульптурно изобра­зительна. Герой не изолирован, позади него

300


Все время ощущается целый Париж, «судьба героя становится, несмотря на малый объем книги, темою многоголосной симфонии, кото­рая, при всем разнообразии мелодий и темпов, звучит скорбью о всех юношах, гибнущих в тисках жестокого буржуазного строя.

«Шагреневой кожей» завершается первая юношеская стадия литературной работы Баль­зака. В этой повести не только не исчерпан запас накопленных наблюдений, но, наоборот, все время ощущается, что автору приходится сдерживать их мощный поток. И в самом деле, за «Шагреневой кожей» начинается самый пло­дотворный и интенсивный период его жизни. Он много работает, но не спешит издавать свои книги. Напряженность и выношенность ощу­щаются в каждой из них. Разнообразие их по­разительно. Никто из исследователей его твор­чества не в состоянии разгадать, откуда взя­лось у Бальзака столько наблюдений. Несмот­ря на преждевременность его смерти, он успел включить в «Человеческую комедию», которая, судя по его планам, записанным, но не осуще­ствленным, выполнена лишь наполовину,— Больше двух тысяч действующих лиц; Каждое из них индивидуализировано, каждое понято в его социальных корнях.

Мы очень мало знаем о молодых годах Бальзака, о его жизни от 1820 до 1830 года, об этих годах его скрытого роста. С кем он встре­чался? Откуда, при чьем посредстве набрал он свой до неправдоподобия большой запас наблюдений? Очень мало надежды на то, что когда-нибудь узнают что-нибудь существенное °б этих годах, когда Бальзак жил безвест­ным неудачником. Сам же он почти ничего не

301


Рассказывал о своих тяжелых годах, отчасти потому, что вопреки писательским традициям сам он мало себя интересовал — его интересо­вали другие, отчасти же потому, что в годы его очень деятельной переписки у него едва будет хватать времени на то, чтобы отмечать хотя бы новости своей повседневной работы. Во всяком случае, благо тому писателю, ко­торый не рано начал писать и которого пер­вые его опыты не принудили преждевременно облюбовать писательскую школу, язык, стиль. Когда производишь сложные арифметиче­ские подсчеты, сколько времени оставалось у Бальзака для наблюдений, принимая во вни­мание общий листаж, количество последова­тельных корректур, значительно превышающее обычные нормы, продолжительность ежеднев­ной работы, средний объем дневной продук­ции, то приходишь к выводу, что или в зрелые годы для новых наблюдений времени уже не было, или что наблюдательность обострилась чрезвычайно, до способности мгновенно схва­тывать ситуацию и молниеносно угадывать социальный типаж во внешности, костюме, жестах.

Достигнув первых успехов, Бальзак усили­вает работу. Но что в этот период его творче­ства значило работать? Это значило создавать реалистический язык, реалистическую компо­зицию. Ни того, ни другого во Франции еще не существовало. Не следует думать, что реа­лизм впервые открыт французскому читателю Бальзаком. Реализм знаком уже XVIII векуй даже XVII. Но прежде всего это был реализм

302


Аналитический, стремящийся к изощренной точности и простой, сдержанной фразе. Этот литературный язык XVIII века был аристокра­тического происхождения, а свою философ­скую аналогию имел в рационализме, эстети­ческую— в прибранных, геометрически пла­нированных парках. Он был превосходен своей ясностью и непревзойденной точностью. Он не умер во Франции даже и в наши дни. Но круг его применения ограничен. Он пригоден для анализа ситуации, которая проста по количест­ву входящих в нее сил. Немного действующих лиц. Строго очерченная тема. Точный, несколь­ко лабораторный анализ. Ясная фраза. Из со­временников Бальзака этот стиль, исконный традиционный французский стиль, культиви­ровали Бенжамен Констан («Адольф»), Про-спер Мериме. Наряду с ним продолжал суще­ствовать, хотя и слабея, другой стиль, ведущий свое происхождение от разговорного языка ярмарочных комедиантов. Колоритный, не все­гда пристойный диалог, пересыпанный воль­ными шуточками, делает его пригодным для беллетристического гротеска, для серии коми­ческих сцен, какими по существу и являются произведения XVII века «Франсион» Сореля и «Комический роман» Скаррона.

Ни геометрически точный анализ, ни по­иски комических ситуаций не занимали Баль­зака. Литературное произведение как изделие определенного объема и строго ограниченной тематики — такой принцип оказывался совсем не подходящим для Бальзака. Насколько он разнообразен в выборе объема произведений, это явствует из следующей таблицы, тем более красноречивой, что все они, по замыслу авто-

303


Pa, не что иное, как отдельные главы единой Поэмы «Человеческая комедия». Поэма эта, однако, нарушает все принципы классической композиции, так как в нее вошло:

Меньше

3 Авт.

Листов

От

3 До

6 >

От

6 До

12 »

От

12 До

18 »

От

18 До

24 »

От

24 До

30 »

Свыше

30 »

Чрезвычайно трудно установить, какие из них могут быть названы романами, какие — хроникой, где здесь грань между романом и повестью, между повестью и рассказом, меж­ду рассказом и очерком. Учение о жанрах рух­нуло, что было естественным в эпоху социаль­ных и политических перемен, стремительно следовавших одна за другой. Рухнуло и един­ство стиля. Рядом с Бальзаком создавался новый стиль, романтический, цветистый, обиль­ный нарочитыми сравнениями и риторически­ми контрастами. В этом стиле создает Виктор Гюго свою «поэтическую» прозу. Бальзак же существенно прозаичен, и этот стиль ему чужд.

Помимо немногих образцовых, но чуждых Бальзаку, стилей, кругом него кишели те эк­лектические стили популярных романов, где классицизм сочетался с романтизмом, услов­ные шаблоны — с бессильными новшествами. Не время было теоретизировать и отбирать, необходимо было начинать стройку. Темп жиз­ни ускорялся после краха Реставрации, жизнь насытилась контрастами, наблюдений накопи­лось множество. Удивительно ли, что, долгие годы борясь за реалистический стиль, Баль-

304


Зак далеко не Ёсегда побеждал? Он часто тя­желовесен и педантически пространен в опи­саниях, он песпешен в авторских, подводящих итоги отступлениях, фальшив и сентимента­лен в любовных сценах. Он очень неровен. Но и в наименее удавшихся его произведени­ях всегда найдутся — притом часто в самом неожиданном месте — отрывки поразительной силы. Нелепо было бы думать, что молодой советский писатель должен подражать Баль­заку, после которого накопился более зрелый реалистический опыт. Но, думается, та позиция, которую Бальзак занял по отношению к своим предшественникам, есть норма и для теперешнего молодого писа­теля. Не в качестве готового образца для по­дражания, а в качестве образца борьбы за стиль новой эпохи примечателен прежде все­го Бальзак.

Как нелегка была для него борьба, об этом свидетельствует история его рассказов о судь­бе замужней женщины, создавших ему боль­шую и длительную популярность среди чита­тельниц. Отголоски этой популярности еще живы и теперь. Автору этих строк приходилось не раз говорить о Бальзаке в аудитории, почти не читавшей или совсем не читавшей Бальза­ка и часто присылавшей записку: «Что значит Бальзаковский возраст?» В этом вопросе со­хранилось воспоминание об успехе «Тридцати­летней женщины», «Покинутой женщины», «Силуэта женщины», «Второго силуэта жен­щины», давших в ту эпоху новый характер и новую трактовку темы любви. Традиционный любовный роман завершался браком. Его геро­иней была юная девушка, его темою — встре-

11 Б. А. Грифцов 305


Ченные ею препятствия на пути к браку с лю­бимым человеком. Развязку традиционного романиста Бальзак берет своею исходной точ­кой. Замужняя женщина, тридцатилетняя женщина, обманутая браком, неизбежность (в то время и при том строе) корыстной основы брака и неизбежные обманы — такою поста­новкой вопроса Бальзак буквально потряс сердца своих современниц. Изо всех стран он во множестве получал письма от своих не­известных почитательниц. Газетные фельето­нисты без конца издевались над «старухами», героинями Бальзака. Следы этого издеватель­ства над темою, которая, казалось бы, возни­кала так естественно, сохранились и в имею­щем уже столетнюю давность выражении «бальзаковский возраст».

Фридрих Энгельс прекрасно расшифровал смысл сюиты бальзаковских рассказов о жен­щине: супружеские измены светской женщи­ны были лишь способом отстоять себя, вполне отвечавшим тому положению, которое ей было отведено в браке. Расшифровка эта объяс­няет, почему рассказы, как будто столь уме­ренные, были встречены в штыки буржуазной прессой. Сам Бальзак считал себя хранителем традиций, но своими писательскими наблюде­ниями он разрушал основу тогдашнего строя — буржуазную семью. Даже и повесть «Тридца­тилетняя женщина», самую известную часть всей его серии, он подчинил высоконравствен­ной морали: «перст божий» покарает изменив­шую женщину. Однако эта мораль, которую Бальзак считал, очевидно, обязательной тогда для писателя, совершенно разрушается цент­ральной в повести главою «Неведомые стра-

306


Данйя», Страстные й негодующие признаний которой обусловили успех всей повести: «Я хо­тела бы воевать с этим светом, чтобы обно­вить его законы и обычаи, чтобы их разбить»... «Брак — учреждение, на котором теперь зиждется общество, дает нам одним чувство­вать всю свою тяжесть: только для мужчин — свобода, для женщин — долг»... «Брак такой, каков он в настоящее время, кажется мне просто узаконенной проституцией». Так отве­чает героиня священнику, напомнившему ей про заповедь о покорности. Официальный же эпилог повести старается доказать правоту священника: в конце концов героиня наказана, один ее сын тонет, другой умирает от холеры, третий убит на войне; дочь похищена пиратом, влюбляется в него, рожает ребенка и вместе с ребенком умирает в ужасающей нищете.

Новизна повествования заключалась все же в бедности внешней фабулы и в содержатель­ности психологического портрета. На этом уровне Бальзак не удержался. Эпилог как нельзя более эффектен — «романический» эф­фект, весьма вульгарный. С точки зрения лите­ратурного развития Бальзака эти вопиющие противоречия объясняются тем, что ситуации для него преобладали над действием, и в тоже время он сознавал, что читатель требует дей­ствия. Начальным сценам, глубоким, но ста­тическим, противостоят последние главы, на­сыщенные действием, но ходульные, неумест­ные, точно взятые из другого, как будто и не бальзаковского рассказа. Больше того, вся эта повесть, как выясняется историей ее текста, представляет собою механическое соединение нескольких самостоятельных коротких расска-


11*

307


Зов, написанных в разные годы и первоначаль­но печатавшихся особняком. Героини носили разные имена, не очень похожи были они друг на друга и по существу. Чтобы создать единую композицию, Бальзак сделал эти рассказы главами повести, почти ограничив переделки тем, что всем героиням дал одно имя. Единст­ва не получилось. Повесть противоречива не только по общему тону, но и просто по после­довательности внешних событий. Стежки, свя­завшие группу рассказов в повесть, виднеются повсюду. С такими трудностями появлялось на свет новое повествование, внешне в целом не­удачное и произведшее, несмотря на явные не­удачи, впечатление новизны и силы благодаря искренности и простоте его протестующих эпи­зодов.

Основная часть феминистических рассказов Бальзака относится к 1832 году, который мож­но считать началом плодотворнейшего перио­да в его творчестве. Вслед за «Тридцатилетней женщиной» появляется в 1833—1837 годах ряд его повестей, пользующихся наибольшей из­вестностью: «Евгения Гранде», «История три­надцати», «Сельский врач», «Поиски абсолю­та», «Отец Горио», первая часть «Утраченных иллюзий», «История величия и падения Цеза­ря Бирото». В большинстве случаев это пове­сти среднего объема, характерного для вто­рого периода, для бальзаковского расцвета. Простому, удобообозримому объему соответст­вуют ясность темы и напряженность сконцент­рированного действия.

Почти все эти произведения вынашивались, вероятно, долго, писались они сравнительно легко и быстро. В то же время каждое из них

308


Представляет собою новый этап. Ни по месту действия, ни по кругу действующих лиц Баль­зак не повторяется, и, хотя техника его письма к этому времени уже сложилась, каждое про­изведение дает новый тип повествования. «Ев­гения Гранде» бесспорно одно из самых сильных созданий Бальзака (работал над ней он от июня до ноября 1833 г.). Еще никогда не находила себе столь запоминающегося изо­бражения страшная власть денег. Обусловле­на эта изобразительность тою особенностью Бальзака, которая помогла ему достичь бле­стящей реалистичности, очень высоко оценен­ной Фридрихом Энгельсом. Эту свою особен­ность Бальзак сформулировал сам во вступ­лении к. рассказу «Фачино Кане», которое передает впечатления Бальзака от встреч с рабочими: «Слушая этих людей, я мог до кон­ца войти в их жизнь, я чувствовал на своей спине их лохмотья, шел в их дырявых баш­маках...»

Эта способность вживаться в чужую душу приводила Бальзака к тому, что изображением он не унижал врага и не издевался над ним. Старик Гранде отвратителен не только совре­менному читателю, но и самому автору. Одна­ко, отказываясь от моралистических поуче­ний, не теряясь перед лицом его безнравствен­ности, Бальзак изображает его так, чтобы наиболее выступала сама собою его сила. Вот герой современного строя, основанного на еди­ной власти денег. Он крупнее и по-своему чест­нее своих мелочных провинциальных собрать­ев, он героичнее парижских прощелыг, также подвластных идеалу золотого мешка, но трус­ливых, притворствующих и жалких. Наконец

309


Бальзак мог бы развернуть ход действий ме­лодраматически, он мог бы закончить повесть самоубийством Евгении Гранде, доведенной до отчаяния жестокостью отца, или по крайней мере мог бы заставить читателя пролить слезы над ее горестной судьбой. Может быть, такая интерпретация порою мелькала перед автором в процессе работы, но даже малые проявле­ния ее он уничтожил в окончательном тексте. Первоначально повесть завершалась ритори­ческой и соболезнующей концовкой, которую для русского читателя сохранил Достоевский, переводивший по первому варианту: «В судь­бе человеческой жизнь Евгении Гранде может считаться образцом страдальческого самоот­вержения, кротко сопротивляющегося людям и поглощенного их бурною, нечистою массой. Она вышла, как из руки вдохновенного ху­дожника Древней Греции выходит божествен­ная статуя; но во время переезда в чужую землю мрамор упадает в море и навеки скры­вается от людских восторгов, похвал и удив­ления». В окончательном варианте повесть кончается реалистично и сухо: «Ни у Нанеты-громадины, ни у Корнуайе недостаточно ума, чтобы понять испорченность мира». Бальзак, конечно, прав, вычеркивая первоначальную концовку. Она противоречит рассказу о том, что после смерти отца Евгения сама становит­ся такою же сквалыгой, как отец. Власть де­нег должна была пройти по всем чувствам чумною заразой. В своем объективизме Баль­зак непреклонен, и читатель не знает даже, кто же более жесток: автор или его герой.

«Отец Горио», над которым Бальзак рабо­тал от сентября 1834 года до февраля 1835 го-

310


Да, также принадлежит ко второй манере Бальзака. Это — короткая и сжатая повесть, насыщенная тематически, сложная в своей простоте. Однако она совпала с тем моментом творческой жизни Бальзака, которому он сам придавал очень большое значение. С этих пор он уже отказывается от звания беллетриста, «пекаря новелл», как презрительно говорил он, и считает себя призванным осуществить еди­ную огромную историческую эпопею.

Как раз в 1834—1835 годах печаталось в издательстве г-жи Беше собрание сочинений Бальзака, еще не очень объемистое, но уже под общим заглавием «Этюды о нравах XIX века» и с соблюдением тех рубрик — «Сце­ны частной жизни», «Сцены провинциальной жизни» и т. д., которые сохранятся в полном издании «Комедии». Первому тому издания Беше было предпослано теоретическое введе­ние, написанное неким Феликсом Давеном, несомненно писавшим со слов Бальзака, кото­рому издатель не решался поручить вступи­тельную статью к собранию собственных со­чинений.

«Бальзак не раз заявлял своим друзьям,— пишет Давен,— что он намерен медленно, кни­гу за книгой, осуществлять «Этюды о нравах», которые должны изобразить общество во все­возможных его проявлениях. В единстве обще­ства заключен целый мир, а отдельный человек здесь — только подробность, ибо автор пред­полагает рисовать человека во всех положе­ниях, какие только может создать жизнь, опи­сать его со всех точек зрения, уловить его во всевозможных фазах, последовательного и не­последовательного, ни вполне добродетельно-

311


Го, ни вполне порочного, вступающего в борь­бу с законами ради собственных интересов и с нравами ради собственных чувств, волею случая действующего логично или становяще­гося великим; показать, как общество непре­станно разрушается и вновь воссоздается,— словом, дать картину общества в целом, вос­станавливая постепенно каждый из отдельных его элементов».

Во введении резче, чем это сделал Бальзак в предисловии к «Человеческой комедии» (1842), подчеркивается, что деление «Этюдов о нравах» на рубрики имеет символический смысл: сцены частной жизни должны были изображать переход от юности к молодости, пору первых волнений и безраздумных чувств; сцены провинциальной жизни — ту фазу, когда чувствования сменяются мыслями и расчетами, начинаются разочарования, столкновение ин­тересов, человека уже «задевает социальный механизм»; наконец, сцены парижской жизни должны изобразить возраст, приближающийся к дряхлости. «В столице подлинные чувства являются исключением, они надломлены пого­ней за выгодой, они раздроблены шестернями механического мира; на добродетель здесь клевещут, невинность здесь — предмет торга, страсти уступают место разорительным при­страстиям и порокам; здесь все утончается, все анализируется, продается и покупается; это базар, где котируется все, здесь не стыдятся производить подсчеты на глазах у всех, здесь человечество сведено к двум типам: обманщик и обманутый».

Характеристика Парижа бесспорно силь­ная. Но два других символических толкования

312


Устарели уже к тому моменту, когда они были опубликованы: «Отец Горио», «Гобсек» и «Полковник Шабер», уже напечатанные в се­рии «Сцены частной жизни», ни в какой мере не изображали пору безраздумных очарова­ний; «Евгения Гранде», отнесенная к «Сценам провинциальной жизни», совсем не сводилась к «первым столкновениям с социальным меха­низмом», а, наоборот, и в провинции являла собою неистребимую и жесточайшую власть денег. Попытки Бальзака дать абстрактную теорию для объяснения всей системы его «поэ­мы» терпели решительный крах.

Между тем Давен пишет дальше, выражая, очевидно, мысль Бальзака, что автор предпо­читал бы издать эту поэму, «требующую много времени и много терпения», сразу, целиком, но «условия нашей эпохи не позволяют автору идти по прямой линии, от ближайшего пункта к следующему ближайшему пункту, не позво­ляют пребывать десятки лет в неизвестности, без вознаграждения и оплаты, и в один пре­красный день явиться на арену олимпийского цирка, перед лицом всех, держа в руках закон­ченную поэму, завершенную историю, в один день получить награду за двадцать лет рабо­ты, о которой никто не знал, и избежать тех издевательств, которыми в наши дни обыч­но сопровождается жизнь всякого политика и всякого литератора, точно труды их являются преступлением».

Мысль очень существенная для истории бальзаковского творчества. Читатели постоян­но жаловались на то, что одни и те же лица вновь и вновь повторяются в различных его произведениях, что одна сторона их жизни по-

313


Казана сейчас, а другая обнаруживаете в со­всем ином произведении, возникшем при иных условиях, что много повторений и мало цель­ности.

Изучающие творчество Бальзака предпочи­тают анализировать его обособленные книги, игнорируя общий план. Издатели даже и во Франции чаще издают те или иные романы Бальзака, те или иные сборники его рассказов, чем всю его «поэму» целиком. В России даже и не делалось попытки издать «Комедию» полностью. Таким образом, как бы высоко ни ценили Бальзака читатели, между Бальзаком и читателем тянется конфликт в течение ста лет. Тем менее практичной была в эпоху Баль­зака мысль о возможности работать над огромным произведением целых двадцать лет и затем в один день получить за него награду. Будь Бальзак состоятельным человеком, имей он длительный досуг, позволявший спокойно взвешивать каждое слово, складно компони-ровать каждое произведение, быть может, он выполнил бы свой план, не имеющий преце­дента в истории. Но при таких условиях жизнь не потрепала бы его, при таких усло­виях как бы мог он проникнуть в глубь со­циальных противоречий и понять неизменную оскорбительность денежных отношений в бур­жуазном обществе? Может быть, «Комедия» приобрела бы в таком случае большую цель­ность, но, вероятно, подчинилась бы случай­ной теоретической схеме. С такой точки зре­ния, может быть, и хорошо, что не нашелся какой-нибудь издатель-коммерсант, который, пленившись первыми опытами молодого авто­ра, затем денежно обеспечил бы его на два-

314


Дцать лет, ожидая, когда будет закончена эта грандиозная поэма в прозе.

Так получилось, что Бальзак всю жизнь спешил издавать разрозненные результаты своих уже накопившихся и вновь накопляемых наблюдений. Они полны зияющими противоре­чиями, случайные обобщения, вдруг возник­шие теории подчиняют себе нередко мысль Бальзака, направляя ее по первому попавше­муся пути. После широко и сосредоточенно написанных страниц появляются штампован­ные обороты вульгарного романа, после про­ницательного, как ни у кого, социального ана­лиза— утопии, никак не обоснованные мате­риалом. Но сила Бальзака в том, что он не останавливался на этих легковесных теорети­ческих находках и вдруг понравившихся ему условных поэтических красотах. Он сам разо­блачал их тем, что вновь поднимался сейчас же до простых и ясных восприятий, до реа­листически проницательного понимания. По­весть «Отец Горио» — одно из таких простых восприятий, хотя она в то же время является первым осуществлением нового писательского метода, который определяется, во-первых, многотемностью каждого произведения и, во-вторых, тщательно поддерживаемой связью между действующими лицами различных про­изведений Бальзака. То и другое имеет целью вместо законченной индивидуальной истории Дать кусок жизни в разных социальных пла­нах. Сюжет связывает между собою предста­вителей разных социальных слоев, но не обя­зательны родственные связи, не обязательно делать всех своих героев соучастниками одно­го и того же предприятия. Вернее сказать, в

315


Каждом персонаже воплощена особая тема, и темы эти соотносятся друг к другу так же, как мелодии музыкального произведения. Ис­тория отца Горио, обманутого и обокраденного дочерьми, из которых одна, выйдя замуж, вступила в светское общество, а другая в об­щество финансовой буржуазии, — могла бы создать изолпрованнную повесть. Но Бальзак умышленно приурочивает действие к захуда­лому пансиону госпожи Воке, где нашли себе приют старики, вышедшие в тираж, авантю­ристы, скрывающие свое настоящее лицо, и еще не оперившиеся юноши, помышляющие о блестящей будущности. Действие строится не по принципу семейной хроники, как, скажем, эпопеи Льва Толстого, не по принципу дело­вых отношений, а по принципу соседства. Ис­тория трех соседей — так могла бы быть на­звана повесть «Отец Горио». Однако она от­нюдь не группа очерков. Тематическая связь здесь очень крепка. Старик Горио и его доче­ри, первые шаги карьериста Растиньяка, вор и убийца Вотрен, вводящий читателя в уго­ловный мир и изображенный не без оттенка героизма, кузина Растиньяка г-жа де Босеан, вводящая его в высший свет, эпизодическая история банкира Тайфера, убийством поло­жившего начало своему состоянию, — все это на фоне пансионской нищеты, светского бле­ска, честолюбий, афер создает действительное единство многообразия, являющееся законом всякого полифонического произведения. Поз­же Золя напишет историю современного ему общества, но, как бы ни были сильны отдель­ные ее части (в качестве самостоятельных произведений), в целом она испорчена родст-

316


Венной связью всех основных персонажей, трактуемой в свете наивно и ошибочно поня­той теории наследственности. Социологическая попытка Бальзака в ее замысле куда глубже и разнообразнее.

Следующий этап этого же периода боль­ших успехов, когда возникли книги, приходя­щие на ум первыми при имени Бальзака, это — «Цезарь Бирото», написанный в очень короткое время — ноябрь — декабрь 1837 года.

При появлении этой книги был напечатан 15 декабря 1837 года в газете «Фигаро», ко­торая давала «Бирото» в качестве премии под­писчикам, иронический, но дружески ирони­ческий фельетон «Злосчастия и приключения Цезаря Бирото, прежде чем родиться ему на свет». В преувеличенном виде фельетон пока­зывает писательскую технику Бальзака. Его стоит привести целиком как своеобразный до­кумент:

«Фигаро» обещало книгу к 15 декабря, Бальзак начинает ее 17 ноября. Бальзак и «Фигаро» имеют странное обыкновение сдер­живать свое слово, раз они его дали. Вскоре Бальзак присылает двести страниц, набросан­ных в пять лихорадочных ночей. Его манера известна. Это набросок, хаос, апокалипсис, ин­дусская поэма. Типография в ужасе. Срок ко­роток, почерк невероятен. Чудовище преобра­жают, в большей или меньшей степени сводя его к общепринятым начертаниям. Но и сооб­разительный человек не понимает ничего. Уно­сят его автору. Две первых гранки автор воз­вращает, наклеив их на листы, огромные, как

317


Афиша, как ширма. Вот от чего можно вздрог­нуть или проникнуться состраданием! Вид у этих листов чудовищный. От каждого печат­ного знака, от каждого слова идет черта, она змеится, как ракета, и на полях рассыпается сверкающим дождем фраз, эпитетов, сущест­вительных, подчеркнутых, выправленных, над­писанных, — ослепительное зрелище. Пред­ставьте себе четыреста — пятьсот арабесок в таком роде, они сплетаются, карабкаются вверх, переползают с одного края полей на другой, с юга на север. Представьте себе дю­жину географических карт, где смешались все города, реки и горы. Это моток ниток, перепутанный кошкою, это иероглифы какой-то династии фараонов или фейерверк на два­дцать праздников. От такого зрелища мало радости типографам. Наборщики бьют себя в грудь, печатники стонут, метранпажи рвут на себе волосы, корректоры теряют голову. Кто более понятлив, те набрасываются на гранки и узнают начертания персидского языка, дру­гие— символические начертания Вишну. Пра­вят как придет в голову, полагаясь на ми­лость божию. На следующий день Бальзак присылает два листа на чистом китайском языке. До срока остается не больше двух. не­дель. Два следующих листа очень разборчиво написаны по-сиамски. Два наборщика теряют зрение и последние остатки речи. Корректуры странствуют таким образом от автора и к ав­тору. Понемножку становится возможным уловить некоторые признаки настоящего фран­цузского языка, даже замечают кое-какую связь между фразами... И вот тем не менее точно в назначенный час готово двухтомное

318


Произведение, огромная картина, целая пбэмй, написанная и пятнадцатикратно исправленная Бальзаком в двадцать дней, расшифрованная, распутанная и пятнадцать раз перепечатан­ная в тот же промежуток времени. Окончен­ная Бальзаком в двадцать дней, несмотря на задержки типографов, оконченная типогра­фией, несмотря на все задержки Бальзака».

При всей карикатурности фельетона в нем содержатся сведения, близкие к тем, которые разрозненно известны из других источников. Очень правдоподобно, что для «Бирото» по­требовалось пятнадцать последовательных корректур, если гораздо более простая повесть «Пьеретта» корректировалась семнадцать раз.

Обилие корректур вызывалось не только многочисленными стилистическими поправка­ми, примеры которых можно найти на отдель­ных гранках, воспроизведенных в разных книгах о Бальзаке. Мемуары сообщают, что сама манера компоновать книгу была у него очень своеобразна. Он посылал в набор сна­чала конспект книги, который набирался с большими пробелами, пробелы заполнялись им в последующих корректурах, также ис­правляемых настолько, что вновь приходилось наклеивать гранки на большие листы бумаги или пришпиливать к ним еще пачку листков и т. д. Правда, надо иметь в виду, что пишу­щих машинок тогда не существовало и их задачу выполняла типография.

Рукопись одного из бальзаковских расска­зов, небольшого и малозначительного, не опубликованного им при жизни, была напе-

319


Чатана недавно фототипическим способом, и можно проследить за изменениями почерка от страницы к странице. Сведения, сообщаемые фельетоном в «Фигаро», не очень преувеличе­ны. Первая страница рукописи каллиграфич­на; своим отличным почерком, круглым, ши­роким и свободным, Бальзак старательно вы­писывает заглавие и первые строки. Уже на четвертой строке резкое движение руки раз­брасывает брызги чернил. На второй страни­це рука перестает успевать за убегающей мыслью, почерк упрощается, теряет округ­лость и разборчивость. На семнадцатой стра­нице строки настолько коротки, что занимают лишь среднюю часть листка, слова сливаются, зато возникают интервалы между слогами, почерк стал компактным, несколько букв изо­бражены одним, как бы стенографическим, знаком. Неразборчивость достигает крайних пределов. Может быть, она и была причи­ной того, что сохранившиеся рукописи Баль­зака до сих пор не описаны. Впрочем, фран­цузские литературоведы ни для одного классика не проделали той замечательной текстологической работы, которая проделыва-ется советскими текстологами для изданий Пушкина и Льва Толстого. Почти в каждом произведении Бальзака встречаются места, которые печатаются по-разному в равно авто­ритетных изданиях, и редактор не знает, ка­кой предпочесть вариант.

Таким образом, процесс работы Бальзака можно сейчас восстановить лишь в одной ча­сти: лишь сравнивая варианты прижизненных изданий. Известно, что Бальзак хранил и да­же переплетал отдельными томами коррек-

320


Турные оттиски своих произведений. Они не только не изучены, но даже не существует их печатного каталога. Поэтому выводы о тех­нике бальзаковской работы могут быть толь­ко приблизительными, они основаны на слу­чайных и разрозненных сведениях. По-види­мому, мы имеем дело не с возникновением новых замыслов в момент работы, а с чрез­мерно быстрой записью уже отстоявшегося материала. Есть сообщения о том, что прежде всего Бальзак записывал и посылал в набор самые трудные части повествования, а те общие места (вкрапленные в текст письма, диалоги, служившие переходом, и пр.), кото­рые неизбежны в обстоятельной реалистиче­ской повести, вписывались им позже в гранки. Вообще же темп работы отличался у него изумительной быстротой. Не исключена воз­можность, что верны данные, сообщаемые фельетоном о датах «Бирото». Хотя в этой повести шестнадцать авторских листов, может быть, она и в самом деле написана И Много­кратно исправлена за время от 17 ноября до 9 декабря: предыдущие месяцы сплошь заполнены разнообразными и объемистыми произведениями. Такая быстрота объяснима лишь предположением, что к началу работы не только накопились наблюдения, но уже прочно создался план, характеры и определи­лись детали. Оставалось только записать вы­ношенное произведение. Читая эту повесть, никто и не заподозрит, что она писалась в та­ких лихорадочных темпах. Она эпически спо­койна, медленна, деловита и обстоятельна.

Полное заглавие этой книги гораздо про­страннее: «История величия и падения Цеза-

321


Ря Бирото, торговца парфюмерными товара­ми, помощника мэра второго округа города Парижа, кавалера ордена Почетного легиона и пр.». Заглавие характерное, им пародирует­ся известнейшая книга французского публи­циста Монтескье «О величии и падении древ­них римлян». Смысл пародийности таков: все события официальной истории и особенно древней, написанной хотя бы величайшими мыслителями, — ничто в сравнении с историей банкротства среднего парижского торговца. Бальзак все ближе и ближе подходит к изо­бражению обыденности, труднейшей темы для беллетриста, особенно в том случае, если она берется не в узком разрезе семейной драмы, а в глубоком сечении многих социальных сло­ев. Вокруг коммерческого краха старомодно­го, наивного торговца, не понимающего усло­вий новой финансовой политики, Бальзак со­брал множество характеров. Быть может, ни одному писателю не удавалось дать на столь незначительном пространстве такой сложный групповой портрет. Принцип повторного по­явления действующих лиц здесь осуществля­ется впервые широко. Более ста персонажей, фигурирующих в «Бирото», появятся еще в том или ином произведении Бальзака. И тем не менее «Бирото» целен, закончен и драма­тичен. Бальзак вовсе не повторяется, вновь выводя те же действующие лица. Они придут уже в новом облике, в новой своей житейской стадии.

Нелегкая для читателя манера Бальзака для него самого оправдывается тем, что про­должение и конец жизненной карьеры боль­шинства многочисленных своих героев он ви-

322


Дел уже заранее; он, по-видимому, ожидал: будут политические перемены, посмотрим, как при них будет чувствовать и вести себя какой-нибудь карьерист Растиньяк или безвольный поэт Люсьен Шардон, кем станет честный и трудолюбивый приказчик Ансельм Попино, что станется с патриархом всей парижской коммерции Пильеро. Если таковы были наме­рения Бальзака, предполагавшего быть ле­тописцем социальных и экономических пере­мен, он, конечно, оказался прав, хотя и труд­но торопливому читателю, требующему книги не слишком длинной, овладеть всей «Челове­ческой комедией», объемлющей 87 произведе­ний, 700 авторских листов и до 2000 действу­ющих лиц. В утешение читателя можно сказать, что и с его интересами Бальзак по­считался. Вот, в частности, «Цезарь Биро-то» — книга самодовлеющая, вполне закончен­ная, повествующая о первых успехах промыш­ленной буржуазии, об ее, в своем роде, весне (действие этой книги приурочено к 1819 году). А если угодно, читатель может по книге «Ку­зен Понс», написанной в 1847 году и приуро­ченной приблизительно ко времени написания, узнать, что произошло в иных условиях и при новой беллетристической ситуации с большин­ством тех действующих лиц, которые приеха­ли на бал к Бирото в 1819 году, а через три­дцать лет оказались замешанными в историю Понса. Перемена разительная и, по-видимому, двоякая: изменились к концу июльского режи­ма не только персонажи Бальзака, изменился и он сам в своем отношении к ним. В 1837 го­ду он еще идеализировал роль средних про­мышленников, противопоставлял их рвачеству

323


И бесстыдству финансистов (вслед за «Бирото» он написал очень резкий рассказ: «Банкир­ский дом Нусингеиа», разоблачающий темные делишки банкира); правда, честный и не слишком умный Бирото потерпел крах, зато честь его спас его же приказчик, будущая звезда промышленности, его зять Ансельм Попино, идеализированный до крайности. Из книги «Кузен Понс» мы узнаем, что, активный участник Июльской революции, Попино до­брался уже до портфеля министра, но по сво­ему нравственному облику он ничуть не выше окружающих его карьеристов.

В том же, 1837 году, когда появился «Би­рото», начала обозначаться новая, последняя манера Бальзака. Она определяется прежде всего тем, что он систематически сотрудничает в газетах. Он много писал для парижской прессы еще в начале своей карьеры, в 1830— 1831 годах. Но то были очерки, наброски, за­рисовки, фельетоны, шаржи, на которые мож­но смотреть как на экзерсисы, подготовитель­ные упражнения начинающего писателя. На этот раз он помещает в газете сатиру на па­рижскую бюрократию: «Чиновники» — группу зарисовок, объединенную сюжетом и очень остро дающую многочисленные типы париж­ских чиновников в коротеньких и бойких сце­нах. Эту повесть легко инсценировать, так как она по существу является комедией. Вот это и есть одна из характерных черт новой ма­неры.

В октябре 1838 года Бальзак напечатает в газете начало длинной сатирической эпопеи

324


«Блеск и нищета куртизанок», которая будет закончена им только через девять лет. Она — наиболее развитой образец третьей манеры Бальзака. Здесь множество действующих лиц, здесь сталкивается мир аристократии с миром профессиональных воров, представители лите­ратурной и театральной богемы с высшей су­дебной бюрократией и с верхушкой финансо­вой буржуазии. Здесь заканчивается жизнь поэта Люсьена, о начале которой говорилось в «Утраченных иллюзиях», здесь последние этапы карьеры Растиньяка и раскаяние Вот-рена, преступника, героизированного Бальза­ком,— о первых встречах Растиньяка с Вот-реном говорилось в «Отце Горио». Еще ни­когда не оказывались у Бальзака такими жалкими аристократы, как здесь. Еще никог­да не был у него таким бойким диалог. Это — мрачная сатирическая комедия, рассказанная повествовательно. Она просится на сцену и действительно дала материал для инсцениров­ки, идущей теперь в театре им. Вахтангова *. Как ни странно, новая манера, приведшая потом Бальзака к газете, впервые обозначи­лась явственно в том произведении, которым разоблачаются нравы парижской прессы, по словам Бальзака, «великой язвы нашего ве­ка», и которое вызвало резкую и длительную ссору его с журналистами, — то есть во второй части «Утраченных иллюзий». До того париж­ская печать относилась к Бальзаку сравни­тельно благосклонно, хотя не была в состоя­нии даже зарегистрировать размер его успеха

* Спектакль «Человеческая комедия» был постав­Лен в театре имени Вахтангова в 1934 Году.—Ред.

325


У читателей. А после того как он опублико­вал эту пресловутую вторую часть и особен­но входящий в нее очерк «Как делаются буль­варные газеты», началась настоящая травля Бальзака. Шаржи, карикатуры, сплетни об его личной жизни стали неотъемлемой принад­лежностью маленьких газеток, доказывая, что стрелы его попали в цель. И вот как раз эта часть запечатлевает переход к новой, третьей манере, более подвижной, занима­тельной и уже по одному этому приближаю­щей Бальзака к читательской массе (хотя бы в весьма относительном значении этого сло­ва), а приближение это тогда делалось воз­можным только через газету.

За два года перед тем Бальзак издал не­большую книжку «Утраченные иллюзии», как будто законченную, несложную, медлительно повествовавшую о том, как сын провинциаль­ной акушерки поэт Люсьен проник в салон местной львицы и благодаря ее покровитель­ству доехал до Парижа, где львица впервые поняла, как провинциально он одет, как не­воспитан. И вот он остается «одинок в Пари­же, без друзей и покровителей», а в это время его зять, Давид Сешар, честный, скромный труженик и изобретатель, кладет новые осно­вы своему типографскому делу. Книга проста и, в духе первой манеры Бальзака, строится на простом контрасте поэта, стремящегося к обманчивым иллюзиям парижской суеты, и идеализируемого скромного буржуа, движу­щего промышленность.

Впрочем, в предисловии к первой части автор уже указывал, что предстоит издание второй части. Только едва ли и сам он тогда

326


Представлял себе, до какой степени окажется она иною, чем первая. Она почти в три раза длиннее первой и написана совсем иначе. Бальзак в предисловии обещал дать «вместо лика индивидуальной жизни любопытнейшие лики нашего века», и обещание это он выпол­нил в тех сорока самостоятельных сценках, из которых составилась вторая часть. «Студен­ческая столовая», «Две разновидности изда­теля», «Первый друг», «Прихожая газетной редакции», «Парижский пассаж», «Книжная лавка в пассаже», «Еще разновидность изда­теля», «За театральными кулисами», «Свет­ская жизнь», «Прожигатели жизни», «Шан­таж», «Дисконтеры» — эти наудачу взятые на­звания глав3 уже показывают, среди какого разнообразного бытового материала развива­лась драма Люсьена.

Бальзак отказался от прямолинейного раз­вития действия. Его книги начинают запол­няться пестрыми, живыми очерками, зарисов­ками, сквозь чащу которых проходят основные темы. Бальзак обнаружил способность к злой, но по форме легкой сатире, к рисунку быстро­му и точному, к положениям комедийным, хо­тя для театра он почему-то не написал ни одной бытовой комедии. Опять-таки характер­но, что вторая часть «Утраченных иллюзий» дала советскому театру материал для инсце­нировки. Форма инсценировки неожиданна, это балет с музыкой Б. Асафьева, идущий в ленинградском театре имени С. М. Кирова *.

Новая композиция, новый стиль и привели

* Балет «Утраченные иллюзии» был поставлен в Театре имени С. М. Кирова в 1936 году..— Ред.

327


Бальзака к сотрудничеству в Газетах (на этот раз уже в «больших» газетах, вроде «Сьекль», «Конституционалист», «Пресса» и т. д.), целе­сообразность которого может на первый взгляд показаться очень спорной. В самом деле, газета своею срочностью не торопит ли писателя? Не вульгаризирует ли его? Баль­зак и сам жаловался в предисловии к «Ку­зине Бетте» на то, что газетные подписчики «требуют в триместр на пятьдесят франков остроумия, на сто пятьдесят — драматизма и на семь — стиля», что они понуждают писате­ля «к ловкачеству, достойному знаменитых теноров». Поэты романтической школы, кото­рым была присуща горделивая поза священно­служителя муз, тем решительнее отказались бы от низменной раббты в газете. Однако было бы ошибочным признавать сотрудниче­ство беллетриста Бальзака за грехопадение, будто бы вызванное только потребностью больше зарабатывать. У Бальзака есть немало страниц и отдельных рассказов о муках не­признанных художников, о непонятых гениях, о проклятиях ненасытному и слепому Парижу. И тем не менее Бальзак любил Париж, его суету, его изменчивость, любил столкновение мнений и полемику. В нем, на первый взгляд таком солидном и несколько грузном, все яв­ственнее обозначался темперамент полемиста. Вопреки своим всяческим притязаниям на аристократизм и аристократические связи, в основе своей, по инстинктам своим он оста­вался демократичным. И какая же существо­вала тогда форма демократической литерату­ры, помимо газеты? Тираж книг был ничто­жен. Наконец, если Бальзак не зря опасался

328


Принудительного ловкачества беллетриста, пе­чатающегося в газете (в эффектных, заинтри­говывающих концовках его отдельных глав нередко видишь: вот здесь кончался очеред­ной фельетон, кончался так, чтобы читатель нетерпеливо ожидал продолжения), то, опро­вергая бальзаковскую газетобоязнь, многие читатели наших дней наиболее ценят его «Ку­зину Бетту» или «Блеск и нищету куртиза­нок», то есть наиболее газетные произведения Бальзака.

В свой наиболее совершенный период Баль­зак бывал тяжеловесен, медлителен, подробен в описаниях и щедр на рассуждения. Газетная практика значительно убыстрила ход дейст­вия, сделала более легким и даже сверкающим диалог, заставила вводить более пестрый ма­териал. И в этом отношении ее требования совпадали с потребностями самого Бальзака, у которого накопился такой пестрый запас наблюдений. Требования газеты совпадали и с теми темпами, которые создал себе Бальзак еще до работы в газете. Верно, что во внезап­ной оборванности действия порою чувствуется заказ газетного редактора. Но все же это частность, и далеко не всегда порочная. До­стоевский также обрывал действие на очень эффектном месте, однако свои романы он пи­сал не для газет. А дальше этого в компро­миссах газетным вкусам Бальзак не шел. Основного требования буржуазной газеты — Дать захватывающее действие, но непременно с благополучной развязкой, свидетельствую­щей о благонадежности автора,— Бальзак со­всем не соблюдал. Как раз его произведения последнего периода, другими словами — газет-

329


Ного периода, наиболее горьки. Они не только полны безжалостными шаржами на аристо­кратов,— они совсем не щадят и буржуа как финансовых, так и промышленных.

А больше всего было облегчено примире­ние Бальзака с прессой, конечно, сознанием, что надо спешить, что поставленные им зада­чи изобразить все слои, все профессии, все положения —толкают к множественности, к пестроте, к творческому беспокойству. И в са­мом деле, последний период его творчества очень беспокоен. Конечно, и раньше Бальзак работал одновременно над несколькими веща­ми. Так, «История тринадцати» публиковалась (частью в журналах, частью в томах собрания сочинений) в четыре приема, незаконченными кусками, в течение двух с половиной лет —от марта 1833 года до ноября 1835 года, причем за этот же промежуток времени Бальзак на­писал и напечатал еще целый ряд нисколько не связанных с нею произведений. Все же в средние годы его творчества не часто встреча­ется путаное скрещение разных творческих замыслов, хотя бы потому, что он предпочитал тогда повести среднего объема (10—15 ли­стов). Он добивался того, чтобы в значитель­ном большинстве случаев выделять отрезок времени на работу над одной вещью. И, на­оборот, для манеры 40-х годов уже типична одновременность совершенно различных, лихо­радочно скрещивающихся между собой произ­ведений, которые идут в печать, когда еще далеко не закончены, они растут по мере по­явления в свет и не сразу определяются для автора, переходящего к жанру «хроника». Не­определенно крупный объем, захват огромного

330


Количества действующих лиц, чередование мелких сцен, обособленных звеньев длинной цепи, растяжимость сюжета и, наконец, гораз­до более острая саркастичность — таковы чер­ты этой третьей, наиболее сатирической мане­ры Бальзака. Чаще и уже массами появляются в книгах Бальзака низшие слои парижского населения (ремесленники, безработные интел­лигенты — «Кузен Понс», уголовный мир — «Блеск и нищета куртизанок»). Наконец, прав­да урывками, Бальзак принимается за давно задуманное изображение деревни. Он далеко не успел закончить книгу «Крестьяне», кото­рая, по его замыслу, должна была стать са­мым крупным его произведением и самым массовым, но многие из законченных глав бесспорно свидетельствуют о том, что от той условной идеализации, налет которой заметен в изолированных фигурах крестьян, иногда изображавшихся им прежде, не осталось те­перь и следа. И в том виде, в каком изданы были «Крестьяне» после смерти Бальзака, их темою остается бунт, несмотря на то что вдова Бальзака все меры приняла к тому, чтобы испортить последние главы книги.

Несомненно, множество новых замыслов Бальзак совсем не осуществил в этот бес­покойный и наиболее запутанный период, который характеризуется хотя бы датами крупнейших произведений последней манеры Бальзака:

«Утраченные иллюзии»: Первая часть изда­на в феврале 1837 года, вторая — в июле 1839 года, третья — в июле — августе 1843 го­да (в газете).

«Блеск и нищета куртизанок»: Первые гла-

331


Вы первой части напечатаны в октябре 1838 го­да (в газете); вся первая часть и главы вто­рой части —в мае —июле 1843 года (в газе­те); целиком первая и вторая часть —в нояб­ре 1844 года; третья часть — в июле 1846 года (в газете); четвертая часть — в апреле — мае 1847 года (в газете).

«Крестьяне»: Задумана, по-видимому, в 1833 году; в 1838 году Бальзак напечатал для себя конспект книги; о работе над нею встре­чаются упоминания в 1840 и 1842 годах; пер­вая часть напечатана в декабре 1844 года (в газете). Первые главы второй части написа­ны, вероятно, в 1847 году.

«Кузина Бетта» и «Кузен Понс», Объеди­ненные общим заглавием «Бедные родствен­ники», начаты в июне 1846 года, причем пер­воначально Бальзак предполагал писать «Пон-са», задумав его как небольшую по объему повесть или даже рассказ; затем план изме­нен, Бальзак бросает работу над «Понсом», принимается за «Кузину Бетту», которая пе­чатается в октябре — декабре 1846 года (в га­зете); после этого радикально перестраивает план «Кузена Понса», который из рассказа, служащего как бы прологом к «Кузине Бет-те», превращается в равноправную часть это­го диптиха «Бедные родственники»; мало того, формально объединенный одним общим загла­вием с «Кузиной Беттой», этот роман темати­чески служит как бы продолжением «Цезаря Бирото». Печатается он (также в газете) в марте—мае 1847 года.

Все эти книги объемисты: «Утраченные ил­люзии»— 36 листов, «Блеск и нищета курти­занок»— 30 листов, «Крестьяне»—18 листов

332


(закончены, вероятно, лишь наполовину), «Бедные родственники» — 41 лист. Но за те же 1839—1847 годы Бальзак написал ряд рас­сказов и драматических произведений, много очерков, исторический роман «Темное дело» — 13 листов (в газете, январь — февраль 1841 го­да), роман «Урсула Мируэ» (напечатан в га­зете, июнь—июль 1842 года) — 13 листов, ро­ман «Жизнь холостяка» (печатался в газете от февраля 1841 года до ноября 1842 года), роман «Беатриса» (первые две части печата­лись в газете в апреле — мае 1839 года, третья часть — в газете, декабрь 1844 — январь 1845 года)—общий объем 18 листов, повесть «Модеста Миньон»— 14 листов (напечатана в газете, апрель — июль 1844 года), обширную хронику в 29 листов «Мелкие буржуа», ко­торая была набрана еще в 1846 году, но по каким-то причинам появилась в свет после смерти автора4. Словом, свыше 200 листов за восемь лет, причем надо иметь в виду, что уже с 1845 года активность Бальзака начинает за­метно слабеть; что в 1840 году он был глав­ным редактором и почти единственным сотруд­ником основанного им ежемесячного журнала; что от 1842 до 1846 года печаталось первое полное издание всей «Человеческой комедии», для которого Бальзак еще и еще раз подверг тщательной стилистической переработке все свои произведения.

Теоретическую программу «Человеческой комедии» на этот раз написал сам Бальзак, и она считается наиболее полным выражением его замыслов. Едва ли это верно. Правильнее будет обратное: может быть, еще никогда объ­ективный смысл художественного произведе-

333


Ния так не расходился с тенденциозным ав­торским истолкованием его, как в данном слу­чае. Тем более тщательно следует расслоить группы высказываний Бальзака в этом вве­дении.

Оно начинается признанием, что идея «Че­ловеческой комедии» родилась из сравнения человечества с животным миром... «Различие между солдатом, рабочим, должностным ли­цом, торговцем, моряком, поэтом, бедняком, священником так же значительно, хотя не­сколько труднее уловимо, как то, что отличает друг от друга волка, льва, осла, ворона, аку­лу, тюленя, овцу и т. д. Стало быть, сущест­вуют и всегда будут существовать виды в че­ловеческом обществе, также как и виды жи­вотного царства».

Однако мысль о том, что человеческий мир следует описывать методом зоологов, во-пер­вых, не нашла в «Комедии» сколько-нибудь систематического применения; только иногда, но не чаще, чем другие реалисты, Бальзак сравнивал лицо или фигуру того или иного персонажа с внешностью какого-нибудь жи­вотного. Само по себе сравнение вполне право­мерное благодаря его образности, не нуждаю­щееся ни в каком теоретическом обосновании. Во-вторых, проводя эту параллель, Бальзак не останавливается на позитивном ее истолко­вании; наоборот, он сейчас же ссылается на то, что и мистиками доказано единство орга­низма. Наиболее авторитетен для Бальзака шведский мистик Сведенборг, который учил о посредниках между богом и людьми, о духах бесплотных, но вступающих между собой в брак, обитающих в воздушных пространствах,

334


Но строящих себе дома и т. д. Весь этот смехо­творный вздор отвергла даже церковь. Баль­зак же пытается слить метод зоологов, учение Сведенборга и принципы католицизма. В вве­дении он называет католицизм «целостной системой», «величайшей основой социального порядка», семью — «подлинною основою обще­ства» и избирательную систему империи — «бесспорно самой лучшею».

Отдельные мысли эти оказывались иногда теоретическим костяком рассказов и повестей Бальзака: сведенборгианство — «Серафита», «Урсула Мируэ», католицизм — «Сельский врач», «Деревенский священник». Но с годами редеют совпадения между теоретическими вы­сказываниями Бальзака и его художественны­ми осуществлениями. К сороковым годам явно слабеют эти связи. Таким образом, теоретиче­ское введение по меньшей мере устарело, оно никак не объясняет образов «Комедии». Чита­тель помнит, конечно, заключительную мысль Энгельса: «...Бальзак таким образом вынуж­ден был идти против своих собственных клас­совых симпатий и политических предрассуд­ков... в этом я вижу одну из величайших побед реализма и одну из величайших черт старого Бальзака» *.

Холодной и бездушной стройности введения (мнимой стройности) не соответствует лихора­дочная активность последних годов его твор­чества. Активность, поразительная не столько количеством и объемом произведений — в этом история литературы дает все-таки немало

* Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 37.— Ред.

335


Аналогий,— сколько той своеобразной особен­ностью Бальзака, которая на первый взгляд может показаться случайностью или причу-двю. Свееобразие этв, с исключительной силой сказавшееся в 40-х годах, но присущее, хотя и слабее, даже молодому Бальзаку, заключа­ется во внутренней его потребности прокла­дывать путь сразу в нескольких направлениях.

Читатель должен помнить, что дата публи­кации бальзаковских произведений есть дата также и создания их, что денежные обстоя­тельства всю жизнь понуждали его издавать книгу, едва она окончена, или даже присту­пать к ее печатанию в газете, когда она толь­ко еще начата. Поэтому перебрасываться от одного произведения к другому, прерывать печатание одного и приступать к печатанию другого — практически было невыгодным и не­разумным. Не внешними, а творческими мо­тивами обусловливались эти перерывы. Баль­зак, очевидно, спешил фиксировать хотя бы часть замысла, потому что замыслов у него сосуществовало множество. Эта преждевре­менная, хотя бы частичная, фиксация замысла уже как бы гарантировала его дальнейшее продолжение, которое, может быть, не раз еще будет прервано и все-таки, хотя бы через не­сколько лет, осуществится.

Мы делим творчество Бальзака на перио­ды, находим у него разные манеры письма, но понимать это нужно, однако, в том смысле, что в таком-то приблизительно году у него появляется еще одна, доселе не наблюдавшая­ся манера. Ее появление не уничтожило преж­них манер. Вообще, если бы не были точно известны даты его произведений, всякий чи-

336


Татель сделал бы немало хронологических ошибок. Чередовать работу над - произведения­ми, наименее сходными по стилю, по среде, по ходу действия,— таков был своеобразный закон его творчества. Замечательно также, что, составляя план издания «Человеческой комедии», он совсем не располагает произве­дений, ее составных частей, в хронологиче­ской последовательности. План тематический, вероятно, возник у него гораздо раньше, а какая часть этого плана осуществится прежде других, это зависит от случайных причин.

Вглядимся в хронологическую последова­тельность его работы хотя бы за 1841 год.

Январь Февраль. «Темное дело» — исто­рический роман о событиях 1803—1806 годов, сюжетно запутанный, восходящий к Вальтеру Скотту.

Февраль Март. Первая часть обширной провинциальной хроники «Жизнь холостяка» (более позднее заглавие «Баламутка»), вся книга будет закончена только в ноябре 1842 года. Медлительное чередование реали­стически выписанных сцен, яркие бытовые эпизоды вокруг темы о циничной борьбе за наследство.

Март Апрель. Продолжение работы над начатой в 1828 году, продолженной в 1836 го­ду и оконченной в 1843 году тенденциозно-исторической книгой о Екатерине Медичи (XVI век).

Май. Продолжение работы над идилличе­ски-благочестивой, внушенной извне повестью «Деревенский священник», начатой в 1837 го­ду и оконченной в марте 1845 года.


12 Б. А. Грифцов

337


Июнь Сентябрь. Роман «Урсула Мируэ», предназначаемый «для юных девиц, строго соблюдающих благородные принципы благо­честивого воспитания». Вновь циническая борьба за наследство, осложненная темою яс­новидения, телепатии и вещих снов.

Ноябрь Декабрь. «Записки двух ново­брачных»— роман о невзгодах супружеской жизни в традиционной эпистолярной форме, сентиментальный, иронический.

Декабрь. «Мнимая любовница» — занима­тельная любовная новелла. Несколько газет­ных очерков.

Подобная пестрота замыслов и осуществле­ний не является достоянием только 1841 года. Остается впечатление, что Бальзаку от замыс­лов и планов становится тесно. Его романы, хроники, эпопеи не падали, как созревший плод с дерева, но, выбрасываемые каким-то извержением, выносились на поверхность зем­ли еще не оформившимися кусками, в беспо­рядке. Сатира, разоблачение, шаржи переме­шивались в его произведениях с тщательны­ми, в стиле фламандской живописи, описания­ми дома, обстановки и утвари, с идиллиями, сентиментальными письмами, риторическими любовными сценами, превосходно изученными деловыми операциями и историческими ис­следованиями. Тенденции реакционные тут же раздроблялись ощущением вопиющей неполноценности современности и в верхних ее и в средних общественных слоях. Спо­койствие традиционных форм повествова­ния— как бы насильственное спокойствие,— нарушалось внутренней необходимостью соз­давать новые формы, более подвижные, бо-

338


Лее отрывистые. Сколько ни читать Бальза­ка, всегда остается ощущение, что знаешь его мало.

Между тем он далеко не полностью и не равномерно осуществил задуманную им «Че­ловеческую комедию». В нее входит 87 произ­ведений различного объема. Если же подсчи­тать, о скольких, не известных нам, своих произведениях он упоминает и в ссылках к напечатанным им книгам и в переписке, то окажется, что еще 104 произведения было им уже задумано, но не осуществлено. Список этот может быть оспариваем, так как в него входит немало пьес для театра (что иногда указывалось им, но не всегда), затем произве­дений, одно только заглавие которых известно нам и не позволяет установить, к какому жан­ру их отнести. Наконец, не исключена возмож­ность, что данное произведение появилось под другим заглавием.

Но есть документ более достоверный. В 1844 году, подводя итоги тому, что написа­но, а что осталось еще написать, Бальзак со­ставил «Каталог произведений, которые будет заключать в себе Человеческая комедия». Именно с этого года слабеет продуктивность Бальзака, которая в 1848 году совсем исся­кает, и естественно думать, что ему захотелось точно (едва ли с радостным чувством) пред­ставить себе подлинные размеры задуманного здания. Отделы и рубрики сохранены в ката­логе те же, что и в собрании сочинений. И вот оказывается, что сверх 87 произведений в «Комедию» должны были войти еще 56. По разным рубрикам распределение неравно­мерно:


12»

339


I. Этюды о нравах Задумано Осуществлено Сцены жизни частной 32 28

» провинциальной 19 И

» парижской 22 16

» политической 8 5

» Военной 25 2

» деревенской 5 3

II. Этюды философские 27 20
III Этюды аналитические 5 2

Меньше всего повезло сценам военной жиз­ни. Тут расхождение Бальзака-логика и Баль­зака-творца всего значительнее. Логически, желая быть систематиком, он считал себя обязанным широко разработать эту рубрику. На самом деле он успел создать для нее толь­ко два произведения, которые оба входят в нее с натяжкой: исторический, наиболее валь-терскоттовский роман «Шуаны» 1828 года, где есть военные (партизанские) действия, но нет военных людей, да маленький рассказ «Лю­бовь в пустыне» (1830)—о том, как пантера страстно полюбила покинутого в пустыне француза,— рассказ, всего вероятнее, пред­ставляющий собою пародию на вульгарно-ро­мантическую трактовку любовной темы и на­сильственно включенный в военные сцены. Незначительна рубрика политической жизни, она не слишком широко задумана и слабо осуществлена. В нее включен роман «Депутат от Арси», над которым Бальзак работал в последние годы, успев написать только первую его часть (одну четверть), и то не до самого конца, остальные три четверти дописаны Шар­лем Рабу после смерти Бальзака; другое про­изведение— «Изнанка современной истории», которое он писал также в последние годы, притом урывками, осталось и недоработанным

340


И необработанным; далее включено «Темное дело», рассказ «Эпизод эпохи Террора» и пре­восходный, сжатый, действительно повествую­щий о политическом деятеле и политических махинациях рассказ «3. Маркас». Наконец, очень слабо осуществлены «Аналитические этюды», которым, согласно программе, напи­санной со слов Бальзака, отводилась важная роль: «Обследовать социальные Принципы». В их число включено только два трактата: один — «Физиология брака», который был на­писан в самые ранние годы (1824—1829), и другой — поздний: «Мелкие невзгоды супруже­ской жизни» (1845—1846). Мало того, что оба они посвящены теме брака, даже и в этом узком плане они не дают никаких принципов; это очерки легкого характера, написанные раз­говорным, шутливым, в значительной степени фельетонным языком. Нешироко задуманы сцены крестьянской жизни, но осуществлен­ная их часть качественно очень значительна. «Крестьяне», хотя и неоконченные, заключают в себе отражение классовой борьбы, передан­ное с исключительной силой. Наоборот, две других повести этой же рубрики: «Сельский врач» и «Деревенский священник», отводят к другому полюсу бальзаковской идеологии — к попыткам разрешить социальные противоре­чия в духе христианской утопии. Для изучения Бальзака обе повести неотъемлемо существен­ны, тем более что в первую из них включен рассказ ветерана о Наполеоне, приводимый во всех французских хрестоматиях как образец литературного мастерства.

Итак, замысел «Комедии» не совпал с ее осуществлением. Можно было бы говорить о

341


Неудаче замысла, если бы бедность отдельных рубрик сама по себе не открывала самые сильные стороны Бальзака. Чуждался ли он политики? Как раз наоборот. Ее столько внед­рилось в остальные рубрики, что тем более неудачным становится само намерение тракто­вать ее вопросы изолированно, как будто по­литика какая-то материя, существующая сама по себе, в чистом виде. Не удалась «военная жизнь», но читатель найдет тому объяснение в замечаниях Бальзака о военных сценах в «Пармском монастыре» Стендаля5. Бальзак хвалит здесь Стендаля за то, что он не пы­тался изобразить сражение при Ватерлоо в целом, а изобразил только ближайший к бит­ве тыл и два-три эпизода беспорядочного от­ступления. Только по эпизодам, изображенным ярко, читатель может получить ощущение це­лого. Само по себе целое художник не в си­лах изобразить и не должен его изображать. Подлинно реалистическое замечание. Но для конкретности эпизода требуется личный реаль­ный опыт. С военной жизнью Бальзак сам не сталкивался. Писать же о ней в духе того патриотического сборника «Победы и завоева­ния французов», на который часто ссылаются герои Бальзака, он не мог. И в этом его сила, а не слабость. Также его сила и в неудаче «Аналитических этюдов».

Бальзак не философ, а художник слова. Он аналитик, но анализ для него неразрывно свя­зан с конкретным случаем, с живым явлением. И, конечно, Энгельс проанализировал запечат­ленные им явления с такой силой и ясностью, которые были недоступны Бальзаку, крайне противоречивому в своих абстрактных оцен-

342


Ках и суждениях. Даже планы «Комедии» — и задуманные и осуществленные — находятся в несогласии друг с другом.

Бальзак остался создателем четырех серий: Сцены жизни частной, провинциальной и па­Рижской, философские этюды (в первых изда­Ниях он их правильнее называл «философские Сказки»). Он ввел во французскую литературу Изображение частной жизни, подразумевая под этим не столько любовные истории, сколь­ко повседневные заботы, которые связывают человека с обществом самыми тесными узами, узами экономической зависимости. Вопреки традициям французской литературы, даже и сейчас остающейся прежде всего парижскою, централизованною, он открыл французскую провинцию, дал такие выпуклые и характер­ные картины не примеченных до него город­ков— Сомюр, Иссуден, Дуэ, Тур, Безансон, Немур и многие другие, что, по признанию коренных французов, бальзаковскими описа­ниями еще недавно можно было руководство­ваться как путеводителями. И этого мало: в отношении провинции он выполнил задачу бо­лее трудную — нашел способы описывать на­туру малоприметную, примелькавшуюся, не колоритную, вовсе не романическую так, точно она была интереснейшим и эффектнейшим предметом.

Этот же принцип применил он и к восприя­Тию Парижа. Не Париж праздничный, казо­Вый, монументальный, а Париж затрапез­ный— вот где новизна и живописная сила Бальзака. Повесть «Тридцатилетняя женщи­на» он начинает сверкающим описанием воен­ного парада на площади Карусель. Это ред-

343


Кость. Типичнее для Бальзака замечательные страницы, с которых открываются «История тринадцати», или «Цезарь Бирото», или «Отец Горио»: «Улица Пажвен, где не было ни од­ной стены, на которой не повторялось бы ка­кого-нибудь гнусного слова»; пробуждение де­лового, коммерческого Парижа рано утром; квартал Марэ (это слово означает «болото»), олицетворением которого служит поганенький пансион госпожи Воке «для лиц обоего пола и прочих»; или парижские крыши и чердаки, увиденные с мансарды в «Шагреневой коже»... «В Париже встречаются странные ночные эф­фекты, причудливые, непостижимые...» «О Па­риж, кто не любовался твоими темными про­ходами, твоими просветами, твоими глубокими и безмолвными закоулками...» «Париж — жи­вое существо».

Создатель урбанистической поэзии, Баль­зак поражает осязательной материальностью описанных, им городов, улиц, домов, комнат. Не менее выпуклы лица, позы, индивидуаль­ные ухватки и говоры изображенных им людей, и чем ближе они к «демосу», тем вы­разительнее и индивидуальнее. Бальзаку над­лежало стать эпиком. Но вот последняя осу­ществленная часть «Комедии» — философские повести — открывает Бальзака мятущегося, удрученного противоречиями. Или еще пра­вильнее было бы сказать так: монументальной фреске с тысячами лиц, заботливо индивидуа­лизированных, противостоит неистовый темп и восприятий и работы Бальзака. Энергия, поз­воляющая совершенно забыть о его личных невзгодах, унизительных, но крохотных по сравнению с его творчеством, о его идеоло-

344


Гических противоречиях, неизбежных в ту эпо­ху?—творческая энергия соединяет восстанов­ленный им раз навсегда современный ему мир с той ненасытной тревогой, которая характе­ризует большого художника.