Книги по психологии

II БАЛЬЗАК-ОЧЕРКИСТ
П - Психология писателя

Бальзак был профессиональным литерато­ром,— в отличие от большинства современных ему писателей, людей состоятельных или имев­ших вторую специальность,— литература яв­лялась для него единственным источником существования. Он прошел через все стадии и виды книжного и газетного дела, побывал даже типографом и издателем, сотрудничал в газетах и журналах, редактировал журнал, работал фельетонистом, литературным крити­ком, писал романы, повести, рассказы, новел­лы, сказки и очерки, в молодости писал и дра­мы в стихах и лирические стихотворения (стансы «Не созданы мои душистые страни­цы» и ода «К ней», вложенные в уста Люсье-на, принадлежат самому Бальзаку — первая часть «Утраченных иллюзий»). Гораздо мень­ше своих современников чуждался он «низких» видов литературы, к которым писатели, мнив­шие себя поэтами, стоящими над толпой, при­числяли газету и сатирический еженедельник. Как раз в этих давно забытых парижских еженедельниках и следует искать первые реа­листические опыты Бальзака. В работе над коротеньким законченным очерком формиро­вался его реалистический стиль. Работа в ка-

345


Честве очеркиста, вероятно вынужденная, ока­Залась прекрасной школой для беллетриста. Еще до сотрудничества в парижской прес­Се Бальзак в собственной типографии напеча­Тал брошюру «Критический и анекдотический Словарик парижских вывесок» под псевдони­Мом Бездельник (1826). Тогдашний Париж от­Личался живописностью вывесок и причудли­Выми наименованиями торговых фирм. Кон­Куренция заставляла торговцев называть свои Заведения как можно необычайнее, заставляла Прислушиваться к заглавиям прошумевших Романов и изображать их героев на вывесках. Традиции стиля «ампир» вступали в борьбу с романтизмом, классика сменялась экзотикой на вывесках, где, помимо названия, фигури­ровали поясняющие его картины, стихотвор­ные девизы и аллегорические изображения. Если торговец фаянсом назвал свою лавочку пышным, но устаревшим именем «Отчаяние Жокриса», героя старинных фарсов, то на вывеске модной лавки уже изображен «От­шельник», герой одноименного, имевшего ско­ротечный, но шумный успех романа д'Арлен-кура, напечатанного в 1821 году; однако мод­ную лавку опередил виноторговец своею вывеской «Жоко с улицы Монтань» — роман герцогини Де Дюра О негритянке Урике и ее Обезьяне Жоко вышел только в 1824 году; Опередил ее и колбасник, назвав свое заведе­Ние «Ипсиланти» — именем героя греческого Восстания. Эффектны вывески кондитерских: «Земной рай» (Бальзак комментирует: «Адам И Ева написаны на этой вывеске. О! Если бы Вывеска сходственно изобразила их! Тогда не Говорите, что человечество вырождается. До

346


Чего они уродливы! Спешите же взглянуть на них, любители смородинового желе по 80 сан­тимов фунт»), «Верный пастушок», «Данаи­ды» (вероятно, в честь оперы Сальери, умер­шего в 1825 году). Неплоха вывеска у скобя-ника — «Кузница Вулкана», у портного — «Триумф Траяна», но разнообразнее и привле­кательнее все же модные лавки: «Баядерка», «Две кузины», «Хромой бес», «Солнечное за­тмение 1820 г.» (Бальзак комментирует назва­ние фирмы: «Какой ужас охватил парижан в 1820 году; помилуйте, предстоит схватка солн­ца с луной, а пострадает от этого только зем­ля, уничтожен будет земной шар. Мужья, встревоженные хрупкостью своих жен, заперли их на ключ, так как не хотели отправляться в небытие иначе, как среди наслаждений, обе­щанных полною тьмою... Однако все улади­лось: луна поздоровалась с солнцем, мужья распростились с женами, а торговец модными товарами г-н Бурдилье увидал, как под покро­вительством тех и других его торговля процве­тает... пока не настанет заминка в делах»). «Джоконда», «Мария Стюарт», «Гордиев узел», «Пигмалион», «Вампир», «Весталка», «Голубая птица»—этими романтическими на­званиями побеждают модные лавки. Но и дру­гая струя романтизма, экзотическая, успела уже отразиться в коммерции: один обойщик назвал свое заведение «Два индейца», дру­гой— «Два китайца», а мастерица дамских чепчиков еще экзотичнее—«Самоеды».

Из перечня без малого трех сотен курьез­ных или неожиданных, смелых названий тор­говых фирм и пересказа изображений на вы­весках состоит эта небольшая книжка, сохра-

347


Нившая для нас один из обликов старого Парижа.

В последующие годы полубезработный Бальзак, вероятно, продолжал бродить по Па­рижу и наблюдать. Подобно герою «Утрачен­ных иллюзий» Люсьену, который намеревался выступить со сборником стихов «Маргаритки» и с историческим романом «Стрелок Кар­ла IX», сам Бальзак также пытался писать стихи,— только немногие из них увидели свет,— и исторический роман. Вообще невзго­ды Люсьена в Париже несомненно автобио­графичны, так же как и мансарда де Валан-тена из «Шагреневой кожи». Те же романы «Отшельник», «Урика», опера «Данаиды», ре­сторанчик «Голубой циферблат», игорные до­ма в Пале-Рояле, которые попали в «Слова­рик вывесок», встретятся и Люсьену.

Правда, роман, которым был занят сам Бальзак, не уводит читателя в такую глубь истории, как роман Люсьена, но все же «Шуаны» — это еще не подлинный путь Баль­зака, а дань времени. Бальзаковского больше в тех картинах Парижа и в очерках, которых много он напечатает в еженедельниках 1830— 1831 годов. Скоротечные сатирические ежене­дельники возникали один за другим: перед Июльской революцией «Мода», «Силуэт» и сейчас же после нее «Вор», «Карикатура». Во всех них деятельно сотрудничал Бальзак, в то же время создавая свою великолепную, мрач­ную «Шагреневую кожу». Авторское предисло­вие к ней определяет тогдашнюю позицию Бальзака. Он пишет здесь, отвергая все виды романтизма: «Со всех сторон слышны сожа­ления о том, какими кровавыми становятся

348


Современные писания. Жестокости, казни, вы­брошенные в море люди, повешенные, висели­цы, осужденные, пытки огнем и холодом, па­лачи,— каким шутовством стало все это! Еще недавно публика отказывалась сочувствовать больным или выздоравливающим юношам и сладостным сокровищам меланхолии литера­турных лазаретов. Она распрощалась с пе­чальными героями, с прокаженными, с томи­тельными элегиями. Она устала от туманных бардов и сильфов, а теперь она пресытилась Испанией, Востоком, казнями, пиратами и французской историей на вальтерскоттовский лад. Что же нам остается?»

Положительная часть литературной про­граммы молодого Бальзака менее ясна, хотя в конце предисловия он отвечает на вопрос «Что же нам остается?»: «Авторы часто бы­вают правы в своих наглых выходках, направ­ленных на современность. Свет требует от нас красивых картин. Но где же мы найдем типы? Ваши жалкие костюмы, ваши неудавшиеся революции, ваши буржуа-краснобаи, ваша мертвая религия, ваши угасшие правительст­ва, ваши короли на половинной пенсии — до­статочно ли они поэтичны для того, чтобы стоило их преображать? Теперь нам остается только насмехаться. Насмешка — вот к чему сводится вся литература умирающего обще­ства».

Несколько раньше, в декабре 1830 года, он печатает пародию «Романтические акафисты» (еженедельник «Карикатура»). Дело происхо­дит в модном литературном салоне мецената, который хочет прослыть самым передовым це­нителем искусства и который даже о Гюго

349


Отзывается так: «Это еще слишком ясно, слишком объяснено, ни о чем не приходится догадываться», упрекает Ламартина: «Пре­красные аккорды!.. У него однострунная ли­ра... Этот поэт неустанно пережевывает бу­дущее!.. Но порою у него красивые облака». В этом салоне молодой поэт читает свое про­изведение, «фрагментированное» стихотворе­ние в прозе, умышленно туманное, недоска­занное, все из обрывков фраз, едва позволяю­щих угадать связь их между собою:

«То были неявственные голоса... слабые, величественные, ясные, богатые оттенками — смутная гармония, подобная звукам колокола в поле, донесшимся весенним утром сквозь молодую листву под голубым небом; то были белые фигуры, прекрасные волосы, цветы,— простодушный смех,— игры без мысли, без устали... глиняные замки на берегу ручья, бе­лые, зеленые, желтые камешки в воде; вода! — трепещущая на босых ногах вода.— Без види­мой причины слезами смочены оживленные взоры...»

Затем появляется смерть, «похищает мать, бабушку, кормилицу честного фермера» (о ко­торых до сих пор не говорилось). Потом — лю­бовь, о которой повествуется в таком обрыви­стом стиле:

«Вот мысли человеческие. Сирота... книги, занятия. Познать прошлое, настоящее, закон, религию, благо, зло.— У человека тридцать два позвонка. Лилия из семейства лилейных... Появляется женщина, прекрасная, как жела­ние, юная, как цветок, едва распустившийся. Маленькая ножка.— Великая буря в сердце.— Тут старик.— Убейте его! — Он мертв.— Его

350


Труп служит изголовьем для любовников.— Дизнь проходит меж них, как раскаленное железо.— Они познали друг друга в преступ­лении, но не познают во благе». И так далее, в таком же неясном (импрессионистическом — сказали бы в начале XX века) стиле.

Посетители салона, доступного лишь для избранных, в восторге. «Это библично! Это пи­рамида, отягощенная иероглифами! Это мрач­но и великолепно, как зимняя ночь! Это энци­клопедично! Это башня, изваянная из слоно­вой кости! Это весь Платон на одной красоч­ной странице! Это Гомер, Данте, Мильтон и Ариосто, переданные средневековой виньет­кой! Это апокалипсис!» и т. д.

Пародия написана очень тонко, жало ее останется острым гораздо дольше, чем мог предполагать Бальзак. В самом деле, когда в России поднялась волна вторичного роман­тизма, взявшего себе имя символизма, то ко многим его созданиям эта пародия также ока­залась вполне применимой: проза, родня­щаяся со стихами, фрагментарность, потуги охватить все имена мировой культуры, тяга к преступному и к «башням из слоновой кости». Особенно у эпигонов символизма, едва ли знавших о давно забытой пародии Бальзака, встречалась поэтика, осмеянная им.

В одном из своих «Писем о Париже», пе­чатавшихся в еженедельнике «Вор», Бальзак констатирует полный провал «Эрнани» и го­ворит о ряде книжных новинок. Незадолго перед тем Альфред де Мюссе выпустил пере­вод книги Томаса де Квинси «Исповедь ку­рильщика опиума», перевод, где текст автора был настолько переделан переводчиком, ме-

351


Стами дополнен, местами сокращен, что Баль­зак справедливо называет ее книгою самого Мюссе. В 1830 году вышла «История боген-ского короля» романтика Нодье и в начале 1831 года «Красное и черное» Стендаля. Баль­зак отвергает безысходный скептицизм юного Мюссе, он относит Нодье к «школе разочаро­вания» и говорит, что «Стендаль вырывает у нас из рук последний лоскуток человечности». «Во всех этих литературных замыслах чувст­вуется дух эпохи, трупный запах умирающего общества». «Все люди, появившиеся на сцену до июльских событий, постарели на десять лет. Им придется еще раз быть крещенными под каким-нибудь новым тропиком, ибо Вос­ток, Испания, Италия, море, Бурбоны — все это разломано».

Так Бальзак отмежевывается от романти­ческих тем, не находя пока собственного пути. Он пробует стать профессиональным фельето­нистом. Иногда политическая сатира достига­ет у него значительной резкости и остроты. В качестве образца приведем сценку, изобра­жающую Николая I («Карикатура», 17 марта 1831 года). Она не вошла во французские собрания сочинений Бальзака и не переводи­лась на русский язык.