Книги по психологии

И даль свободного романа Я сквозь магический кристалл Еще неясно различал
П - Психология писателя

Так и борьба Флобера не против чувства в поэзии, а против экзальтации в поэзии, про­тив нервной чувствительности. Чувства, истин­ные и немногие, вовсе не так хилы, чтобы сейчас же надобно было их схватывать и ско­ропреходящей взволнованностью своею спе­шить заражать других. Они должны выдер­жать искус долгого испытания и очищения. Для точности, окончательности своего выра­жения они проецируются вдаль. По тону по­лемические, суждения Флобера о поэзии серд­ца в существе своем близки к поэтике класси­цизма. Поэта не должно быть видно в его произведении. Творчество есть раньше всего длительная работа, направленная на то, что­бы отыскать окончательно точное слово. По существу суждения Флобера близки к данной Пушкиным с замечательной ясностью антите-зе вдохновения и восторга, которая одна по­зволяла бы признать Пушкина классиком: «Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэ-

^ Б. А. Грифцов 33


Зии. Восторг исключает спокойствие — необхо­димое условие прекрасного. Восторг не пред­полагает силы ума, располагающего частями в отношении к целому. Восторг непродолжи­телен, непостоянен, следовательно, не в силах произвесть истинное, великое совершенство. Гомер неизмеримо выше Пиндара. Ода стоит на низших ступенях творчества. Она исклю­чает постоянный труд, без коего нет истинно великого... Единый план Дантова «Ада» есть уже плод высокого гения».

Только терминологически пушкинская ан­титеза должна быть доведена до большей яс­ности. Он противополагает спокойное мастер­ство — непосредственности восторга. Но вдох­новение— явление того же порядка, что вос­торг. Обе эти степени поэтической работы, базирующейся на непосредственности, долж­ны быть противопоставлены спокойному мас­терству, в существование которого равным образом верили и Пушкин и Флобер.

Таким образом поэзия личностная и поэ­зия объективная оказываются ступенями од­ного и того же творческого процесса. Очень любопытно наметил примирение нескончае­мому спору романтиков и классиков недавно умерший французский мыслитель Морис Бар-рес10, обмолвившись такими словами: «Чувст­во, именуемое романтическим, будучи доведе­но до высшей степени обработки, приобретает классический характер. Нравственно облаго­раживаясь, поэт переходит от одной эстетики к другой. Стать классиком — значит, реши­тельно возненавидеть всяческие излишества, значит, достичь той душевной чуткости, кото­рая, отбрасывая все лживое, как бы ни было

34


Оно привлекательно, приемлет только правди­вое; словом, это значит — стать честнее».

Романтизм, доведенный до высшей степени обработанности и потому становящийся клас­сицизмом,— вот превосходное определение пушкинского искусства, вот также определе­ние самой существенной тенденции француз­ского словесного искусства, на всем своем протяжении хранящего классический характер, то есть уверенность в возможности и правде мастерства. Таким образом, не свойствами материала определяемая объективность в ис­кусстве эстетически означает нахождение окончательного выражения. Потому так спо­коен, примиряющ и гармоничен классицизм. Психологически объективность означает дол­гий процесс мастерства, проекцию чувств вдаль, их композиционность, наконец. Роман­тизм силен своей фрагментарностью. Страни­ца шлегелевской «Люцинды» сильнее, чем вся эта повесть в целом. Поистине гофмановская случайность произошла однажды, по вине из­дателя, с сказкой Э.-Т.-А. Гофмана «Золотой горшок»: отдельным изданием вышла полови­на сказки11. Сказка, оборвавшись совершенно случайно, выиграла от этого, лишь усилилось ее романтическое очарование. Но не всегда, конечно, и романтики ожидали такой помощи от случая. Романтическая построенность, в виде, например, раздвоения плана повество­вания, могла входить и в намерения автора. Антитеза Пушкина не только дает два типа творчества (в конце концов, может быть, ока­зывающиеся двумя ступенями творчества), °на подводит к новому, нелегкому вопросу об интеллектуальном моменте в искусстве.


Эстетически, по результатам классицизм в искусстве может нисколько не напоминать об интеллектуалистической своей окраске. Но если исследовать процесс работы, то искусст­во неизбежно обнаружит момент умственности на всем своем пути. Общепринятое определе­ние искусства настаивает на отнесении его целиком к области чувства. Но как возможна тогда правильно указанная Пушкиным плано­мерность «Комедии» Данте? Как возможна также работа для поэта, раз запечатление чувства в самом неприметном и внеаналити-ческом его проявлении есть первая его обя­занность? Искусство синтезирует и интегриру­ет, но что же значит тогда эта каторжная ра­бота Бальзака или Флобера или и Пушкина над отысканием выражения или композицион­ного начала? Понятие о восстанавливающей связь и цельность роли искусства не пропа­дает ли совершенно при взгляде на писатель­ские черновики или на дни писателя, из-за ра­боты над словом ставшие поистине каторгою? Но именно процесс работы писательской и безбоязненное обнаружение в нем начала ум­ственного тем более явственно откроют ко­нечную интегральность искусства, откроют так же, как личностность и объективность, ин-теллектуалистичность и сенсуалистичность подлинно соединяются в искусстве, осущест­вляя дантовскую формулу, на первый взгляд невозможно противоречивую:

Luce Intellettual, Piena D'Amore *.

* Умопостижный свет, где все — любовь (Рай, XXX, 40). (Перевод М. Лозинского) (ит.).~- Ред.

36


Образцы поэзии объективной по ее полно­те, завершенности, всецелой построенности — поэзии классической дают Данте, Гете и Пуш­кин, самые интеллектуалистичные как будто поэты и в то же время всецело чувственные, как никто, сильно чувствовавшие. Их поэзия целиком личностна и целиком объективна. Она непосредственна, но по композиционности сво­ей умственна, она свободна, но по требуемой ею работе как бы вынужденна.

Не потому обязательна поэтическая рабо­та, что ее целью всегда будет доведение чув­ства до отвлеченного понятия. Объективность искусства — вовсе не наукообразная доказа­тельность. Работа не убивает непосредствен­ности. Наоборот, подлинный классицизм, тре­бующий того, чтобы долгой работой была найдена окончательность выражения, есть восстановление непосредственности. Процесс поэтической работы есть не что иное, как мед­ленное Вспоминание. Отсекая все второсте­пенное, лишь ассоциацией по смежности свя­занное, поэт достигает наконец точнейших слов. Флобер думал, что точнейшие слова не­избежно будут в то же время и словами му-зыкальнейшими. Во всяком случае они пере­дадут явление не в экстенсивной его пестроте и случайной связанности, а в первоначальной его чистоте. Работа поэта отсекает неподат­ливую оболочку, снимает досадливую и мелоч­ную шелуху, обнаруживая зерно, чистое, ин­тегральное, созданное простым движением интуиции. Эстетический результат и психиче­ский процесс здесь наименее сходны друг с Другом.

37