Книги по психологии

БАЛЬЗАК
П - Психология писателя

При обращении к XIX веку положение ис­следователя существенно изменяется. Такое обилие писателей, такое необозримое количе­ство материала! Иллюзия ли это? Кто из пи­сателей уцелеет и для будущих веков? И не оттого ли только кажется нам этот век не­сравнимо богатым, что он просто еще слиш­ком близок к нам? Но во всяком случае здесь не только дано творчество, открыты для обо­зрения и мастерские. Прежде необходимо бы­ло довольствоваться предположениями и ре­конструкциями. Здесь мы даже слишком мно­го знаем о путях творчества. Рассказами о том, как оно возникало, какими изменениями сопровождалось, даже затемняются результа­ты творчества. Мы почти уже не читаем про­изведений без того, чтобы справиться, как они возникли и каков был их автор. И если даже умышленно стали бы мы избегать писем писателя и воспоминаний о нем, все равно сами произведения становятся психологически прозрачными,' сквозь них мы видим, каким был писатель. Прежде мы принуждены были довольствоваться одними результатами и с радостью ими довольствовались, ибо, конеч­но, Флобер прав, говоря: «Человек — ничто, творение его — все». В этом требовании, предъявляемом Флобером к читателю, скры­вается надежда на то, что писатель способен охватить творческим взглядом все, что есть существенного в его опыте, к мелочам и про­тиворечиям которого ни к чему обращаться и читателю. Но в XIX веке такое преодоление раздробленного опыта творчеством становит-

129


Ся доступным в редчайших случаях, не было доступно оно и самому Флоберу. Творчество стало подвижным, в лучшем случае — подлин­но динамическим, в худшем— изменчивым и неопределенным. Как часто жизнь писатель­ская в ее специфических профессиональных чертах становится ненаписанным произведе­нием, которое могло бы быть лучшим произ­ведением писателя! В отдельных случаях жизнь писательская приобретала такую вы­разительную остроту, такую особую неуравно­вешенность, что законным был бы и роман, избравший ее себе темою, точно так же закон­ным было бы и патологическое исследова­ние41. Но к этим исключительным случаям не нужно обращаться для того, чтобы увидать, какое исключительное соотношение сил дает и самый как будто простой случай творчества.

Таково творчество Бальзака, которого обыкновенно считают родоначальником трез­вого реализма и литературное значение кото­рого настолько всеми признается, что ни одно исследование не могло бы обойти Бальзака.

Две наиболее поздние и наиболее полные монографии о Бальзаке устанавливают воз­можность двух точек зрения на генезис его творчества. Автор одной из них Фердинанд Брюнетьер, говоря не о жизни его, а о твор­честве, основным признал бы положение, что «искусство его не отличается от его жизни»42. Другой — Андре ле Бретон43—находит, напро­тив, что жизнь Бальзака есть наиболее баль­заковский из всех романов Бальзака. Таким образом, исследовать природные свойства и склонности Бальзака становится первою за­дачей психолога.

130


По сравнению с природными данными весьма удивительным оказывается созданный для самого себя Бальзаком быт. В нем много чудаческого, но все неисчислимые капризы Бальзака сплетены с его работой, не ею ли и обусловлены они всецело?

Наконец, в Бальзаке с редкой ясностью становится видно соотношение сознательного и бессознательного начала творчества. И для читателей и для самого себя он совсем не так объяснял своих героев, как их изображал. Всю жизнь он обуздывал свое творчество планами и схемами. В очень малой степени выполнял он эти планы, но выполнял с неис­тощимой энергией иное, в каком-то смысле чуждое его сознанию. Типическое или, наобо­рот, характерное, и в какой плоскости созна­ния, было определяющей целью его работы?

Так намечаются основные вопросы, сущест­венные не только для данного случая творче­ства, но в большей еще степени для творче­ства писательского вообще.

Вот что раньше всего бросается в глаза: героичность Бальзака, хотя ни жизнь его в бытовых ее чертах, ни произведения его в бы­товом также их составе не несут в себе ничего необычайного. Он жил добываемыми с огром­ным трудом гонорарами, не раз брался за де­ловые, всегда его обманывавшие, предприя­тия, судился с издателями, изнемогал под тяжестью долгов и под обилием корректур, иногда печатал даже в газетах свои романы, Леля их на фельетоны,— в его обыкновенной литераторской жизни ничего, словом, не бы­ло внешне эффектного, как и в трудной жиз­ни европейского литератора, с тех пор как

131


Литература стала профессией, трудной и мало эффектной, с тех пор как качество романа измеряется не только внутренней его значи­тельностью, но и суммой полученного за него гонорара. И литературную свою заслугу спра­ведливо видел Бальзак в том, что он избежал соблазна «вальтерскоттировать» Францию, что взамен эффектных событий официальной и торжественной истории он дает смиренные «сцены из частной жизни», некрикливые, ти­хие, обычные.

Свободная от необыкновенных происшест­вий и вся ушедшая на повседневный писатель­ский труд жизнь Бальзака тем не менее не­обыкновенна и героична. Свои огромные от природы силы он израсходовал так расточи­тельно и, подобно мономану, таким напряжен­ным и единым порывом, точно огромное бла­годеяние несли его произведения человечеству и ему самому. Между тем результатом его неправдоподобно трудной и требовавшей не­престанных жертв работы были рассказы и повести, только, в сущности, сцены из частной жизни, только некоторые, немногие наблюде­ния над человеческим сердцем.

Ничто из природных данных не предопре­деляло эксцентрической, исполненной чуда­честв жизни Бальзака. Она дала повод для бесчисленных анекдотов44, вернее — вся состо­ит из чудачеств и анекдотов. Особенность их, однако, в том, что эти чудачества не столько были рассчитанной на внешний эффект по­зою, сколько — внутренне обусловленной му­кою. Они обусловливались не оригинальни­чаньем, а странностями самой писательской профессии.

132


По природе своей Оноре Бальзак мог рас­считывать на столетнее существование. Крас­нощеким, толстым мальчиком рисует он себя в автобиографической повести («Луи Лам-бер»). Несмотря на всяческие и искусственные лишения, он на всех портретах производит впечатление здоровяка, коренастого, грубова­того. Почти лишая себя сна и крайне умерен­но питаясь в недели работы, изредка он устраивал себе достойный Гаргантюа празд­ник. Как для всех больше обычного здоровых людей, вкусовые ощущения и для Бальзака были на первом плане. Он не только ими жертвовал ради работы, но, несомненно, и забывал о них за работой: вовсе не редкое в литературе описание обедов и каких бы то ни было вкусовых наслаждений или отсутствует в его романах, или дано абстрактно и общо. Читатели и преимущественно читательницы Бальзака были бы очень разочарованы, встре­тившись с ним в действительности. Они не нашли бы в нем мечтательности и острого лиризма его романов. Его письма полны де­нежных расчетов и рассказов о деловых про­ектах и неудачах. Один другого рискованнее проект внезапного обогащения возникал у не­го постоянно. Прогоревшее типографское дело на всю жизнь оставило его должником; заве­сти образцовую молочную ферму, издавать энциклопедию, вывозить дерево из России, эксплуатировать серебряные жилы в Сарди­нии—с детской доверчивостью, мгновенно хватался он за любой из этих проектов, не доводя их до конца и ради сомнительных вы­год литературы забывая о них так же быстро. Ut природы наделенный бычьим здоровьем,

133


Весельчак, он громко хохотал, с людьми дер­жался грубовато, панибратски. Веселье его и манера говорить были несколько тяжелыми, громкими и неистощимыми45. Когда к концу жизни он несколько разбогател, присущая ему вульгарная и неистощимая сила выразительно сказалась и в его быте: трость с чеканным, украшенным бирюзой набалдашником, где было особое отверстие для хранения женских локонов, огромная малахитовая чернильница, украшенная звездами и сентиментальными де­визами, вся его обстановка, которая долго по­том и в России называлась бальзаковской — похожее на лавку антиквара в «Шагреневой коже» нагромождение несоединимых между собой вещей всех веков и стилей — все это выражает случайно и неполно ту дикую энер­гию Бальзака, которая подлинное свое выра­жение нашла только в писательстве. Не в об­разах, созданных им, и даже не в общем за­мысле «Человеческой комедии», а в самом процессе писательской работы. Эту энергию надо было исчерпать, уничтожить — вот гене­зис его творчества.

На основании очень многих свидетельств поздний французский биограф46 верно умоза­ключает, что по природе, по темпераменту Бальзак был человеком положительным, ма­териалистичным, существенно прозаическим: вульгарность и сила — вот две особенно пора­жающие в нем черты.

В его писательстве они не нашли себе пря­мого выражения. Его писательство есть само­определение— вот чего не следует забывать. Он не изображает себя в своих произведениях, и лишь изредка в отдельных своих пассажах

134


Они приобретают субъективную интонацию. Творчество Бальзака может быть признано объективным в том смысле, что он противо­поставлял себе иные, чем он сам, фигуры, что он укрощал себя длительными описаниями пейзажа, костюма и обстановки.

Писательская задача, поставленная Баль­заком перед собой, требовала от него жертв, обязывала к самоукрощению, но напряженный процесс самоукрощения невольно оттеснял со­бою поставленную задачу. Писательство тре­бует искусственной жизни, как может эта искусственная жизнь не отразиться в писатель­стве? В какой-то степени это — общее прави­ло. Разница — только в количестве жертв, только в степени требуемой писательством искусственности. У Бальзака эта степень ис­ключительно высока. Как будто он сам толь­ко и делал, что придумывал для себя жизнь и ради трудно уследимых целей подавлял при­родные свои склонности.

Всего глубже и разрушительнее эта Само-придуманность Бальзака в удивительном от­ношении его к любви. Здесь с наибольшей явственностью начинается никогда им не на­писанный наиболее бальзаковский из всех ро­манов Бальзака.

Бальзак говаривал, что в жизни писателя общение с женщинами не должно занимать много места, «это значит — зря терять время, достаточно ограничиться перепиской с ними, так по крайней мере формируется стиль». Ес­ли верно передано это признание Бальзака в Цинической своей деловитости, все же, увы! е1° одной не ограничивается любовная его психология. Здесь была бы, по крайней мере,

135


Цельность. Он говаривал также и более мета­физично, что писатель обязан жить в воздер­жании. Одна и та же сила истощается двоя­ким путем, нужно выбирать один из двух: или любовь, или писательство. Это заимствован­ное от отца убеждение, едва ли доказуемое, проводилось Бальзаком последовательно и упорно. Но воздержание не значит — цело­мудрие. Тем жестче и сильнее скрытыми пу­тями прорывалась чувственность. Наконец, иногда совсем уже рационалистично пытаются истолковать любовь Бальзака и неизбежные ее неудачи, особое внимание обращая на то, что Бальзак всегда домогался расположения выше его стоящих социально женщин. Если он сколько-нибудь был счастлив с первой из них — г-жой де Верни, которая на двадцать два года была старше его и скорей оказалась для него матерью и руководительницей, то только горечь осталась от слегка, может быть, даже и презрительной к Бальзаку недоступности гер­цогини де Кастри, и как бы ни продолжитель­но было знакомство его также с богатой ари­стократкой Эвелиной Ганской, перед смертью Бальзака ставшей его женой, то и здесь не­удача была неизбежной. Один из недавних французских исследователей47 «романтической морали у Бальзака» добавляет: брак с Ган­ской был просто деловым предприятием, за­ботой о социальном своем положении, для любви здесь места не было.

Если бы так! Моралист, который невысо­ко этически оценит подобную цель, все же испытает поистине облегчение, хотя бы такую целесообразность открыв в чувствах Бальза­ка. Пусть эгоистично, пусть меркантильно, все

136


Же целесообразность, а не бесплодная, неис-сякающая томительность чувств. Но к так прямо поставленной цели даже и Бальзак, при всей его мешковатости, при изумительной его робости, дошел бы скорей. К чему сводятся, на самом деле, эти пятнадцать лет любви Бальзака к Ганской? К сотням писем, к не­многим коротким встречам и, наконец, к свадь­бе перед самой смертью, где только обнару­жились высокомерие, эгоистическая пустота Эвелины. Иногда подряд несколько лет они не встречаются, даже и в таких случаях, ко­гда никаких к тому препятствий не было. Зато письма обильны, пространны. Бальзаку не­когда видеться с возлюбленной, он работает, он весь без остатка поглощен литературной работой. Но откуда он брал время для своих пространных, как трактат, и требовавших та­кого подъема, если даже он и вызывался ис­кусственно, писем? После ночи работы как сил хватало на такие письма? После долгих часов торопливого, возбужденного, своей торопли­востью вновь больше еще возбуждающего пи­сательства вновь писать те же, в сущности, романы, отдаваться тем же или даже более еще несомненным заменам чувств? Что за окончательная призрачность, что за бесплод­ное пребывание не в чувствах, а в представ-ливанье чувств!

«О милая моя Эва, божество мое, как я тебя люблю! Итак, до скорого свидания. Еще десять дней, и я кончу все, что необходимо кончить. Тогда будет напечатано четыре тома ln octavo за один месяц. Только благодаря любви можно столько сделать. О любовь моя! потерпи и не ворчи на задержку. Мог ли я

137


Знать, когда обещал тебе вернуться, что про­дам за 36 тысяч франков «Этюды нравов» и что мне предстоят судебные процессы на 9 ты­сяч. Прижимаюсь к твоим дорогим для меня коленям, целую их, обнимаю их; о! мысленно свершаю все безумства, какие только есть на земле, целую тебя до опьянения, держу тебя в объятиях, я счастлив, как счастливы ангелы на лоне божием».

Вот по всему характерный образчик48 этой по ее беллетристичности никем не превзойден­ной переписки «с чужестранкой». Эта удиви­тельная жажда обильного творчества, эта по­гоня за деньгами, которая, если увенчивается успехом, не приводит к спокойствию, деньги тратятся зря, декоративно, нисколько не ме­няя монашеской жизни Бальзака, нисколько не освобождая его от необходимости огром­ной, истощающей работы. Вернее, то была не необходимость, а потребность. И, наконец, это неизменное у Бальзака признание: «мысленно свершаю все безумства». Мир воображения настолько оторвался от действительных впе­чатлений, что в последних как бы и не нуж­дается Бальзак. Создаваемое воображением сильнее, нужнее, оно никогда не дает удовлет­ворения истинного, но в это удовлетворение и не верит Бальзак. Желания даны человеку не для того, чтобы быть удовлетворенными. Желания вообще так безграничны, что и не могут быть удовлетворены.

Бальзак гордился тем, что он живет «це­ломудренно, как юная девушка». Прав ли он был? Мало ли места в его жизни заняла лю­бовь? Никак нельзя с этим согласиться. В про­стейшем своем виде она, правда, заняла мало

138


Места. За исключением встречи с, по-видимому, простолюдинкой Марией, которой посвящена «Евгения Гранде» и у которой от Бальзака был ребенок, мы не знаем случая, когда к прямому проявлению страсти не присоеди­нялся бы у Бальзака сложный образ, которым в большей степени живет он, чем целесооб­разной страстью. Встречи с живыми людьми мало занимали места, это правда, но на пись­ма к «чужестранкам», незнакомкам у Баль­зака всегда хватало времени. Значило ли это, что и в них Бальзак вкладывал определенную цель? И письма к «чужестранке» Ганской на­столько лишь сами по себе оказываются целью, что видеть в них один только путь к целям корыстолюбивым — бессмысленно: слишком долог, запутан этот обходный путь. Но есть случаи того же типа, еще более толь­ко показательные. Такова переписка 1836— 1837 годов с Луизой, так и оставшейся для Бальзака незнакомкой. Когда ему представил­ся случай узнать, кто скрывается под услов­ным именем, избранным для переписки, Баль­зак отказался увидать свою корреспондентку и даже узнать, кто она. Но сохранившиеся двадцать три письма к ней хранят тот друже­ский тон, какой немедленно приобретают пись­ма Бальзака к этим безвестным поклонницам его произведений. Он охотно, может быть и преувеличенно, исповедуется в своих скорбях, хотя эти скорби созданы им самим и всякий выход из них уже заранее исключается самим Бальзаком. «Вы одна49, может быть, узнаете муки никому неведомой борьбы, под тяжестью которой я упаду скоро, измученный, без сил». «Я человек, которому дано задание, я рабо-

139


Таю 18 часов из 24, я обязан работать, мое время мне не принадлежит». «Вы протягивае­те мне руку, я жму ее и в то же время знаю, что и шага не сделать мне из тюрьмы». «Нет, слишком тяжела моя жизнь, чтобы мог я ко­гда-нибудь приблизиться к сердцу, одаренному чувствительностью», «Вот, милая Луиза, чем кончаются дружбы, не нашедшие себе пищи: ни одного слова, ни одной былинки, за кото­рые могла бы ухватиться прекрасная голубая птица, именуемая надеждою. Итак, вы покида­ете меня в одиночестве, в тревоге!» «Ангелы да удалят от вас печаль, а я погружаюсь в свои скорби». «Я погибаю от работы, живу как бе­зумец, без еды, без сна отделываю и полирую прекрасную белую статую, которая, когда будет кончена, даст мне только спокойно умереть».

Ни в одном романе Бальзака, как бы ни были они сентиментальны в любовных сценах, не найти такой чувствительности, как в этих письмах Бальзака к незнакомым его поклон­ницам. Как это мало похоже на его внешний облик. Этот роман ограничился присылкой цветов: «вашими цветами благоухает моя тюрьма». Работа мешает чувствам. Но и сама работа Бальзака, в самом деле такая чудо­вищная, не была ли она по доброй воле, по писательскому произволу взята им на себя больше, чем по нужде?

Картина работы бальзаковской такова: исключить годы юношеских опытов (которых, однако, также насчитывается несколько де­сятков на коротком промежутке времени) и последние два года его жизни, когда болезнь мешала ему писать, перед нами девятнадцать лет непрерывной работы, за которые им было

140


Написано не менее 96 повестей, 5 пьес, 300 с лишком статей и заметок, 30 сказок, в сред­нем по две тысячи страниц в год. За эти 1829—1848 годы оставался неизменным образ жизни Бальзака. Он жил в Париже, один, и писал. Вот вся его биография внешне. Из­редка он делал короткие поездки, почти ис­ключительно по Франции, маленькие городки которой он так любил и так хорошо знал. Писал он главным образом по ночам, много часов подряд, плотными шторами занавесив окна, одевшись в особый костюм — длинный, подобный монашескому одеянию, белый ка­шемировый халат, подпоясанный жгутом, в годы достатка — золотой цепью. Все это не только курьезная подробность, но и характер­ный знак той условной обстановки, какой тре­бовала его работа. Можно бы подумать, что такая обстановка необходима для каких-ни­будь фантастических рассказов о небывалом. Бальзаку она была необходима для воссозда­ния обыкновенных, он думал — наиболее обык­новенных, людей. Для этого воссоздания обыкновенного, но существенного была необ­ходима отрезанность от впечатлений, случай­но приходящих извне. Уже давно наступал День и оживлялась улица за окном, Бальзак продолжал писать при свечах, в своем вовсе не парижском и вовсе не современном костю­ме. Но больше еще была ему необходима от­резанность от самого себя, от природных и естественных склонностей. Это было перене­сение точки зрения, своего рода игра в иного человека. Еще точнее так сложилось антина-тУральное расписание Бальзака: он ложился спать в восемь часов вечера и в два часа ночи

141


Уже всегда сидел за маленьким своим пись­менным столом, доныне хранящим след, где по нему двигалась правая рука с пером. Ут­ром час в ванне, кофе без сахару, до полудня правка корректур, в полдень легкий завтрак без вина и вновь работа до шести часов ве­чера. Только между семью и восемью часами вечера Бальзак видал живых людей в эти долгие периоды изнурительной работы. Пись­ма разных годов подтверждают, как повторя­лось это удивительное распределение времени. «Встаю в полночь, работаю шестнадцать ча­сов»— 1831 год; «Сплю пять часов, от полу­ночи до полудня работаю над своими компо­зициями, с полудня до четырех часов исправ­ляю корректуры»—1833; «Сплю пять часов, работаю восемнадцать»—1834 и т. д. В ис­ключительных случаях Бальзак, не отрываясь, оставался за письменным столом до двадцати пяти часов.

Более всего удивляет в такой манере ра­ботать то, до какой степени она не соответст­вует ни тем спокойным и объективным пла­нам, которыми он сам пытался урегулировать строение «Человеческой комедии», ни тем обыкновенно реалистическим образам, кото­рыми он ее заполнил. Такую частность мож­но, например, отметить: так тщательно и так живо описаны, в характернейших подробно­стях восстановлены Бальзаком маленькие го­родки Тур, Сомюр, Сансерр, Дуэ, Лимож, Безансон и многие другие, что до сих пор ро­манами Бальзака в этой части можно поль­зоваться как путеводителем по Франции. Так­же и в людях первым делом Бальзак старался увидать точные черты их быта, их профессии,

142


Словом — то характерное, что могло быть толь­ко наблюдено. Когда успел Бальзак наблюсти все это, если иметь в виду, что до двух тысяч действующих лиц охватывает «Комедия» и что работа требовала затворничества и искус­ственного безлюдия кругом? Очень часто от­влеченные теоретики как бы предписывают писателю меньше жить собою, больше наблю­дать вовне. На примере Бальзака оказывает­ся, что невозможно измерить быстроту наблю­дательности. Очевидно, здесь перед нами слу­чай такой быстрой и острой впечатлительно­сти, для которой невозможно устанавливать какие-нибудь цифрами определяемые нормы. Живи Бальзак подолгу в этих маленьких го­родках, он, может быть, и не увидал бы их характернейших подробностей, которые за­печатлелись мгновенно в силу свежести впе­чатлений. Жизнь Бальзака резко распадается, таким образом, на две части: это долгие ме­сяцы замкнутости и сосредоточенности, когда Бальзак мог представлять себе предметы изо­бражения только в самом процессе писатель­ской работы, не отрываясь от письменного стола, только окруженный вовсе им не соот­ветствовавшей и искусственной обстановкой, и другая, гораздо более краткая часть, когда по контрасту с этими ночными бдениями осве­женный им глаз становился таким исключи­тельно зорким. Смена впечатлений, независи-мо от их качества, должна быть признана правилом писательской гигиены. Только она предохраняет от того, чтобы долгая привычка стерла различия предметов, как то и бывает Всегда у медленно и пассивно живущего обы­вателя.

143


Эти две стороны: наблюдение и воображе­ние— подлинной координации у Бальзака не нашли. Но как и могут они ее найти у писате­ля вообще? Статический, конкретный элемент или, наоборот, подвижной, действенный, по-видимому, один из них неизбежно должен одержать верх. Их уравновешенность дости­гается разве у писателей-любителей, которые заботливо и обдуманно строят свои произве­дения, отделяя себя от них, заранее ограни­чивая свою задачу немногими и окончатель­ными созерцаниями. Та неумеренность, кото­рая и природную силу Бальзака определяет, будучи перенесена в сферу воображения, все­му творчеству Бальзака сообщила нескончае-мость и возбужденность. В композиции его повестей эта двойственность вполне явствен­на. Начала его повестей иноприродны их раз­витию. Первичны у Бальзака отдельные по­ложения или даже отдельные черты. И так же первична, только в другой плоскости со­знания, возбужденность. Ее ограничивает Бальзак наблюдениями, но настает момент, когда наблюдения уносятся вне их сферы возникшим потоком. «Я не верю развязкам,— говорит он в одном своем рассказе50,— их при­ходится доделывать, и притом как можно луч­ше, чтобы показать, что искусство не менее сильно, чем случай, но, милый мой, перечиты­вают произведение только ради деталей». Ед­ва ли прав Бальзак, так думая о читателе. Читателю развязка, может быть, даже нуж­нее деталей, которые опорными точками были для самого Бальзака. Он начинает всегда с долгого и как можно более тщательного, ча­сто утомительного описания дома, улицы, го-

144


Рода, костюма, внешности. Он обуздывает себя и старается быть точным. Потом развивается действие, прерываемое эпизодами и стилисти­ческими отступлениями, в которых самое пря­мое свидетельство о самом процессе его ра­боты, в самом непосредственном представле­нии о ней. Характерно эта борьба двух на­чал — статического, обуздывающего, и непо­средственного, лихорадочного,— сказалась и во внешнем виде рукописей51 Бальзака и да­же в его почерке. Первая страница рукописи каллиграфична. Своим отличным, свободным и широким почерком Бальзак старательно и сдержанно выписывает первые строки. Но уже на четвертой строке внезапно резкое движе­ние руки разбрасывает брызги чернил. На странице следующей рука не поспевает уже за быстро стремящейся мыслью. Почерк ста­новится упрощенным. На какой-нибудь сем­надцатой странице уже почти ни одного слова нельзя разобрать на коротеньких, торопливых строках. Здесь уже не буквы, а почти стено­графический знак слова. Нарушена и пра­вильность интервалов между словами.

Но таков вид только первой, черновой ру­кописи. Это запечатление только одной стадии работы. Для того чтобы дойти до своего оконча­тельного вида, рассказу придется пройти через несколько последовательных этапов работы. Ьальзак никогда не писал своих произведений сразу. Чтобы количественно подсчитать его Работу, число вышедших из печати листов Даст лишь малые о ней сведения. Прежде чем остановиться на редакции, пригодной для пе-ати, произведение проходило через длинный РЯД поправок и изменений. Обычно Бальзак


6 Б - Л - Гр„фцов

145


Делал так: первый набросок отправлялся в ти­пографию, записывая его, Бальзак сознатель­но многое в нем пропускал. Пропускались разговоры, письма, все те обязательные для строения рассказа ходы мысли, которые само­му Бальзаку как будто и не особенно были нужны. Для этих будущих дополнений типо­графия оставляла в первой корректуре белые места. Сюда вписывались потом Бальзаком вторичные переходы и поясняющие характе­ристики. Повесть вновь возвращалась в типо­графию для того, чтобы во второй корректуре получить новые поправки. Но и второй кор­ректурой Бальзак, кажется, никогда не огра­ничивался, а иногда число этих стадий в ра­боте возрастало до небывалых размеров. Ка­жущаяся нам такой простенькой повесть «Пьеретта» потребовала семнадцать коррек­тур. Эти последовательные поправки были истинной мукой и для автора и для набор­щиков. Издатели вычитали из гонорара Баль­зака немалую часть для особого вознагражде­ния наборщиков. Наборщики в своих догово­рах особо оговаривали, сколько часов они обязаны выправлять набор бальзаковских по­вестей *. <.. .>

До сих пор, конечно, далеко не изучен весь этот процесс последовательных поправок, ко­торым подвергал Бальзак каждое свое произ­ведение. Но если бы даже удалось описать этот процесс во всех стадиях, сличить все ва­рианты, едва ли и тогда стало бы ясным, по-

* Далее в рукописи излагался фельетон из га­зеты «Фигаро», позднее вошедший в книгу «Как ра* ботал Бальзак». См. ниже, с. 317—319. — Ред.

146


Чему Бальзаку были так необходимы эти ис­правления и изменения. По правде, если бы его не подгоняли договоры, он не довел бы до конца ни одного своего произведения. Работа над писательскими черновиками дает наиболее достоверное свидетельство о ходе творческого процесса. Цели, и для сознания самого писате­ля иногда не вполне ясные, обнаруживаются нередко вполне явственно. Как уточнялись постепенно слова у Пушкина! Как сжимались, теряя случайные подробности и приобретая кристалличность, строки Баратынского. По­добную целесообразность трудно было бы про­следить у Бальзака. В отдельных случаях до­шедшие до нас первые варианты у Бальзака точнее, непосредственнее и тоньше. Последний вариант никогда не кажется окончательным. Еще Сент-Бев очень верно определил когда-то существо бальзаковского стиля, противопола­гая его классическому требованию Лабрюйе-ра: Лабрюйер говорил, что для всякой мысли существует одно только выражение, язык Баль­зака всегда последовательность выражений живых, беспокойных, капризных, никогда не окончательных, каждое из которых взято на пробу; форма у Бальзака в непрестанном ки­пении, и никогда не затвердевает металл; та­кой стиль вызвал бы головокружение у чита­теля, привыкшего к простому, серьезному и картельному стилю традиционной француз­ской прозы.

Бальзак исправлял и переделывал не по­тому, что таким образом он надеялся добить­ся окончательно точных выражений или что постепенно становились ему виднее черты изо-Ражаемого предмета. Можно думать, что он


Был необыкновенно зорок и характерное в изображаемом схватывал очень быстро. Но эти отдельные схваченные вовне черты нико­гда не были для него целью. Они приобретали ценность в связи с тем потоком, от которого он и не хотел их отделять. До некоторой сте­пени работа над произведением была ему дороже самого произведения, путь к образу — дороже самого образа. Ему были нужны не эти отдельные, исследовательски верные об­разы, а раньше всего их множественность. Он требовал множественности, неистощимого творчества. Он не созерцал свои образы из­вне, как завершающий создатель, он сливал себя с самим создаванием, и поэтому психо­логически творчество его субъективно, хотя отдельные его образы или сентенции исследо­ватель может использовать как объективные наблюдения. Это деление писателей на субъ­ективных и объективных вообще приводило бы только к путанице, если разграничивающую черту видеть в том, что одни изображают се­бя, а другие — внешний мир. В конце концов все изображают себя, но и себя можно изо­бражать изнутри, и себя можно изображать извне, как в стороне стоящий иной предмет. Но по тому, как протекает творческий процесс, по тому, на какую точку зрения ставит себя писатель, их можно бы делить на объективи­рующих, вернее — трансцендентных образу, и субъективных, вернее — имманентных образу. Иначе как за писательским столом Бальзак не мог восстановить образ, творчество было непрестанным кипением сменяющихся комби­наций, которые едва успевал Бальзак записы­вать. Можно говорить, таким образом, о пла-

148


Стической и музыкальной тенденции и в лите­ратуре. И бальзаковское творчество, опираясь вначале на возможно четко и пластично ви­димые образы, неизбежно затем становилось движущимся, другими словами — музыкаль­ным. И, может быть, эти с преувеличенной тщательностью воссоздаваемые им города, улицы, дома, обстановка, словом — точно, как то делает живописец, материально воссозда­ваемые им предметы для него самого были не целью, а раньше всего задержкой тому безу­станно вырывавшемуся из-под его власти, сменяющемуся потоку, который требовал мно­жественности, требовал нескончаемости и по­следовательности неокончательных, как бы пробных выражений. Равновесие этих двух противоположных тенденций — музыкальной и пластической — и сообщает такую силу про­изведениям Бальзака. Это длительный процесс самопреодоления, упорное желание сдержать себя и ограничить обязательностью вне его лежащих предметов и вновь прорывающийся сквозь их неизбежную ограниченность дина­мический поток. Такое, от движения идущее, творчество вообще нередко встречается в ли­тературе. Оно всегда ищет множественности, оно запечатлевает тоску по конечному и опре­деленному среди бесконечного и движущегося, которая всего естественнее может быть при­знана главным источником творчества. Фран­цузская литература преимущественно стара­лась быть пластичной и ясной, однако и в ней немало примеров52 искусства подвижного и музыкального.

Потребность отдать движению как будто столь статичных своих героев сказывается у

149


Бальзака не только в ходе работы над отдель­ным произведением. Он всегда переполнен бес­численными проектами и никогда не успевает в каком-нибудь одном из них сконцентриро­вать все для себя существенное. Одновремен­но он задумывает несколько повестей и от одной перебрасывается к другой. Сколько раз он менял заглавие отдельных своих произве­дений и их местоположение в общем плане своей «Комедии». То это был самоценный эпи­зод (и увы! он был тогда сильнее), то стано­вился главой повести. В конце концов из со­вершенно разных и разновременно возникших эпизодов сшита одна из самых знаменитых повестей Бальзака «Тридцатилетняя женщи­на», замечательная необыкновенно тонкими и острыми отдельными моментами, которые яв­лялись, однако, Бальзаку сцепленными с ино­родным и случайным. Одновременно с нею за­думывались и писались в эти самые активные для Бальзака годы многие другие повести, во­все на нее не похожие. Замыслов возникает так много, что они постоянно перебивают и от­тесняют друг друга, немногие из них записы­ваются сразу, так как они давно уже вполне оп­ределились и ждут своего часа, большинство возникает только в процессе писания и никогда, в сущности, не доводится до конца. «Цезарь Бирото» был написан одним духом, начат ^но­ября и 15 декабря уже напечатан, но уже за че­тыре года перед тем Бальзак сообщал об этой повести своей сестре и Ганской. Ее замысел давно уже определился и только ждал очере­ди. Чаще встречается другой случай, приме­ром которого может быть рассказ «Дере­венский священник». О нем признавался сам

150


Бальзак: «У меня не было времени окончить эту книгу. В ней как раз не хватает того, что относится к самому священнику». Обещанную предисловием основную главу рассказа Баль­зак так и не написал, в том виде, каким Баль­зак счел все же возможным его напечатать, рассказ этот — отрывок из биографии совсем другого, второстепенного лица, перебивающий­ся рассуждениями, совсем как будто посто­ронними.

Так Бальзак без конца осложнял свою трудную и без того задачу. Сознательно по­ставляемыми планами, рубриками и схемами он старался ограничить себя, направить на прямую и верную дорогу. Из-под схем и обя­зательств творчество его вырывалось постоян­но. Вопрос о роли сознания и о роли интуи­ции в творчестве пример Бальзака позволяет поставить с редкой явственностью. Первона­чально рассказы задумывались и писались без всякой сознательной цели. И эти повести 1830—1832 годов, не служившие никакой схе­ме, робкие и нечаянные, не останутся ли на­всегда наиболее бальзаковскими? Эти годы были пронизаны головокружительным ощу­щением, которое сам Бальзак так хорошо пе­редал в одном из своих писем: «Я живу в ат­мосфере мыслей, идей, планов, работ, концеп­ций, они скрещиваются друг с другом, кипят и сверкают в моей голове, так что с ума мож­но сойти». В счастливый, как ему казалось, День 1833 года ему явилась мысль связать различных действующих лиц, так чтобы они °бразовали целое общество и осуществили за­мысел единый и даже поучительный. «Камня­ми для постройки» назвал он в этот день свои

151


Предшествующие рассказы53. Теперь он при­мется за самое постройку — так думал он. Теперь, на самом деле, началась жесточайшая борьба между сознательным и интуитивным. Интуитивным было видение отдельных лиц, в собственном смысле разных образчиков чело­веческого лица, интуитивным было ощущение их множественности и смешанности, а также ощущение нескончаемости, той недостижимо­сти Абсолюта, которая не только стала темой лучшей повести Бальзака, но которая была также и основным, подлинно структивным стержнем всего его творчества. Сознательным было намерение распределить по рубрикам это огромное множество действующих лиц54и возможно торжественнее оправдать факт их существования. Уже в 1833 году у Бальзака возникает связующее эпизоды общее заглавие «Этюды о нравах», которые, думает Бальзак, должны подразделяться на этюды жизни част­ной, провинциальной и парижской. «Социаль­ные этюды» — такое заглавие покажется по­том вернее Бальзаку: они потребуют пятиде­сяти томов, они «изобразят все социальные явления, так что не будет забыто ни одно воз­можное в жизни положение, ни одна физио­номия, ни характер мужской или женский, ни манера жить, ни что бы то ни было касающее­ся детства, старости или зрелого возраста, политики, юстиции, войны». Наконец, в пол­ном виде писательскую теорию свою Бальзак развивает в предисловии 1842 года к «Чело­веческой комедии». Здесь раньше всего Баль­зак особо подчеркивает, что он считает себя своего рода естествоиспытателем. Бюффон, Кювье и Жоффруа Сент-Илер по отношению

152


К миру животных выполняли ту же задачу, которую Бальзак готов выполнить по отноше­нию к миру человеческому. «Различия между солдатом, рабочим, администратором, адвока­том... не больше и не меньше, чем различия между волком, львом, ослом, вороном» и т. д. Итак, он, первый в мире, обязан установить эти Виды Человеческие. Он уже не создатель отдельных рассказов, а «номенклатор профес­сий, регистратор добра и зла», «Комедия» должна дать «инвентарь пороков и доброде­телей».

Если что у Бальзака было слабо — это как раз способность объяснять и обобщать. Он до галлюцинации ясно видит своих героев, но очень наивно и схематично объясняет их по­ступки. Всякий раз, когда он начинает теоре­тизировать, его моральные теории претенци­озны и часто даже комичны. Андре ле Бретон в своей книге о Бальзаке собрал замечатель­ную коллекцию физиогномических и мораль­ных обобщений Бальзака: женщины с плоской фигурой отличаются преданностью; у женщин, которые хорошо ездят верхом, мало нежности; у всех великих людей была короткая шея; редко случается, чтобы человек высокого рос­та был одарен выдающимися способностя­ми и т. д.

Немногим лучше была и вся программа «Человеческой комедии». В окончательном виде «Комедия» состоит из трех отделов: 1) этю­ды о нравах, 2) этюды философские, 3) этю­ды аналитические; первый из них подразделя­йся на сцены жизни: 1) частной, 2) провин­циальной, 3) парижской, 4) политической, 5) военной, 6) деревенской. Нетрудно увидеть,

153


Что здесь нарушено первое же правило логи­ческого деления: части не исключают друг друга и целого вместе не составляют. Но со­всем уже курьезным становилось это деление, когда Бальзак придавал ему еще и особый смысл: сцены частной жизни изображают юность, отрочество и их ошибки, провинци­альной— век страстей, расчетов, искательства и честолюбия, парижской — картину порочно­сти и необузданности, свойственной столицам, деревенской — вечер этого долгого дня. Как будто страсти свойственны только провинции, или как будто бальзаковские сцены частной жизни когда-нибудь действительно изображали юность. Впрочем, и схему эту, и объяснение Бальзак очень плохо и сам соблюдал, относи­тельно многих повестей просто не зная, в какую рубрику их отнести. Одна и та же повесть при жизни Бальзака много раз меняла место, то печатаясь среди сцен частной жизни, то — провинциальной, то — среди этюдов философ­ских. Этюдам философским Бальзак вообще придавал особое теоретическое значение: здесь должен найти себе место ключ ко всей «Ко­медии», этюды о нравах — факты, этюды фи­лософские— их объяснение. Философские этю­ды (лучшая часть бальзаковского наследия) на самом деле мало что объясняют в других этюдах. А если и объясняют, то разве то, до какой степени и те далеки от идеалов естест­вознания. Шедевр всегда окажется неосущест­вимым, поиски Абсолюта опустошающим по­жаром проносятся по миру, грозящая всякому человеку мания разрушает прочный и благо­словенный строй семейственных чувств — раз­ве только такие философские выводы можно

154


Извлечь из этих объясняющих этюдов Баль­зака. Но ведь это не объяснения, это просто интуитивная концепция Бальзака, это его ос­новное мироощущение, столько же порождав­шее писательство, сколько и порождаемое его писательством.

Все эти схемы очень малую имеют объек­тивную ценность. Но самому Бальзаку пси­хологически они были необходимы, как опо­ра, как ограничение. Всю жизнь составлял он схемы, соблюдал их он мало, да и не понуж­дал себя их соблюдать и во что бы то ни ста­ло заполнить. В письмах Бальзака очень часто встречаются указания, что он должен еще написать. Но в 1844 году он составил даже полный каталог произведений, из которых Бцдет Состоять «Комедия», почти половина из них так и остались ненаписанными. Баль­заку казалось очень складным, если бы каж­дая из основных рубрик заняла ровно по че­тыре тома. Исходя из этого любования своими (на самом деле несуществующими) качествами, Бальзак надеется, что повестей двадцать пять хорошо бы написать из военной жизни. По счастью, он не заставлял себя вы­полнять это умственное задание, только две из двадцати пяти в этой рубрике написаны, Да и то одна из них, в духе Вальтер Скотта повесть «Шуаны», с большой натяжкой попа­дает в рубрику повестей военных. Так же со­всем почти не осуществил Бальзак программ­ное свое задание — пяти аналитических этю­дов. Но почти целиком осуществлены сцены частной жизни, этюды философские, сцены парижской жизни и провинциальной. Созна­тельный замысел совсем не выполнен, но вы-

155


Полнено другое. Теория оказалась слабой и неосуществимой. «Комедия» должна была стать огромным и уравновешенным эпическим произведением. От эпоса осталось разве огромное количество действующих лиц. «Ко­медия» должна была стать наукообразной эн­циклопедией. Это осуществилось в еще мень­шей степени: расчленять и обобщать интуитив­ное Бальзак совсем не умел. В области худо­жественного творчества полнота достигается, оказывается, не равномерным развитием раз­ных сил, а исключительностью отдельной из этих сил. Не на обобщающей и поверхностной широте, а на избыточной, интенсивной глуби­не и частности строится художественное про­изведение. Этот вывод, существенный для по­нимания творчества Бальзака, не должен ли быть признан существенным для художест­венного творчества вообще? Также и другой вывод — объективный элемент в творчестве Бальзака не был самодовлеющим, он являлся как психологически неизбежный конгредиент. Схемами уравновешивалась исключительность отдельных наблюдений. Конкретизацией урав­новешивалась маниакальность, грозившая привести к необязательности сказки. С упор­ством, длиннее, чем то было нужно, выписы­вает Бальзак улицу, дом, платье и лицо, ибо необходим был противовес неиссякающей воз­бужденности. Конкретность бальзаковского творчества — обратная сторона его порыви­стости. Множественность — не объективно на­блюденный закон, а постулат, созданный не­утолимой и укрощенной природной его нена-сытимостью.

156