Книги по психологии

ГЕРОИЗМ В ХАЛАТЕ
П - Психология писателя

Самодержец (звонит). Раб, доставь мне Дибича.

Слуга. Ваше величество, не могу знать, где маршал.

Самодержец (снова звонит, входит вто­рой слуга). Раб, шпицрутены этому грубияну, а ты доставь мне Дибича.

352


Маршал. Забалканский ждет приказаний вашего величества.

Самодержец. Ну ладно, Дибич-Забал-канский — раз для тебя мало одной фами­лии,— ты мне нужен.

Маршал. Я слушаю, ваше величество.

Самодержец. Да, я буду говорить, а ты будешь слушать. Я задумал обширный план, за успех которого уже ручается непре­клонность моего желания, отличающая царей, и сверх того уверенность в покровительстве всевышнего; дело за поддержкой твоей руки... Что говорит твоя рука?

Маршал. Ваше величество, моя рука го­ворит да.

Самодержец. Ладно. Чтобы не выпла­чивать далее королевской пенсии брату наше­му Карлу Десятому, я, в мудрости своей, ре­шил лишить его трона, после чего, разумеется, мы, в качестве кредиторов, будем вписаны в его цивильный лист. Значит, тебя, ежегодно получающего триста тысяч рублей на поддер­жание славы моей империи, я уполномачиваю вести это геройское предприятие.

Маршал. Ваше величество, во всем я готов повиноваться вам. Позволю, однако же, обратить внимание вашего величества на то, что Польша взбунтовалась.

Самодержец. Правильно! Я позабыл указать, какой тебе двигаться дорогой. По пу­ти ты уничтожишь поляков, всех до единого; ты отправишься во дворец Тюильри, что возле Королевского моста, и воссядешь на француз­ский трон в качестве обожаемого монарха; потом будешь ожидать моих приказаний.

Маршал. Ваше величество, возможно ли,

353


Чтобы не вы самолично явились в Париж во главе вашей армии?

Самодержец. Нет, Дибич. Рисковать своей особою я не желаю. Опасаюсь насморка и заговоров. Тебе известно, как от них пошат­нулось здоровье нашего августейшего брата Александра: он умер.

Маршал. Да здравствует император Ни­колай!

Самодержец. Прекрасно сказано. Итак, Дибич, тебе труды, нам слава. Возьми сто ты­сяч рублей для придания храбрости. Столько же русских ожидает тебя во дворе. Смотри, чтобы их поменьше убивали; а впрочем, в ви­ну тебе этого не поставлю, их у меня еще много останется. Счастливого похода! Да пре­будет с тобою благословение всевышнего и наше также.

Получив эти геройские приказания, мар­шал Дибич в качестве послушного и смирен­ного подданного дал ответ, достоверность ко­торого мы гарантируем:

— Вашему величеству угодно, чтобы я на­дел сапоги победителя; ладно, обещаю вам, что сниму их только на площади Карусель, пусть парижане начистят мне их.

Этот шарж, относящийся к недолгому у Бальзака периоду радикализма, достаточно резок. Весьма возможно, что он оказался од­ной из причин отказа в разрешении на въезд в Петербург (август 1842 года). Правда, Баль­зак сотрудничал в еженедельниках под раз­личными псевдонимами, но, вероятно, они не остались тайной для парижских агентов Ни-

354


Колая. О фельетонах Бальзака говорили, и несомненно из него мог бы выйти незаурядный фельетонист, памфлетист, профессиональный сатирик, если бы свое признание: «Теперь нам остается только насмехаться» — он избрал собственным девизом.

Однако не в этом направлении он прокла­дывал свой основной путь. И был прав. Того оригинально бальзаковского, что ощущается даже в ранних и подражательных его расска­зах, нет в его политических фельетонах, где он никогда не достигал свободного, блестяще­го мастерства.

Еженедельники «Мода», «Силуэт», «Кари­катура» за эти же 1830—1831 годы напеча­тали порознь ряд бытовых очерков Бальзака, которые вошли в посмертное издание его со­чинений уже серией, озаглавленной «Париж­ские портреты и зарисовки», в которую добав­лено несколько очерков 1839—1840 годов. Те­мы бальзаковских зарисовок разнообразны: Бакалейщик, Праздный и трудящийся, Мадам «Всё от бога», Министр, Великосветская кар­тинка, Гризетка, Во дворе конторы почтовых карет, Париж в 1831 году, Воскресный день, Провинциал, Банкир, Клакёр, Еще о бакалей­щике, Нотариус, Монография о рантье, Ухо­дящий Париж, История и физиология6 париж­ских бульваров. Не единообразен и тон очер­ков. Бальзак начинает с юмористического жанра, который не вполне в его духе. Вскоре, отказываясь от юмора, несколько натянутого и преувеличенного, Бальзак создает собствен­ный жанр — Обобщенный, Но конкретный Портрет, Который станет неотъемлемой осо­бенностью и крупных беллетристических его

355


Произведений. Там он будет лишь частностью повествования, здесь, на первых порах, он был еще самодовлеющей целью. Бальзак как будто заставляет себя пройти этюдный класс, который обязателен для учеников школы жи­вописи. Он отыскивает средства для изобра­жения разных профессий и постепенно дости­гает сжатого реалистического письма. В фор­мировании бальзаковского реализма эти этю­ды сыграли очень большую роль. Такого же типа обобщенные портреты, только в более зрелой и свободной манере, читатель найдет в бальзаковских романах, повестях и расска­зах самых различных годов: три типа уче­ных и три врача в «Шагреневой коже», ро­стовщик в повести «Гобсек», кассир в рас­сказе «Прощенный Мельмот», целая галерея типов чиновника в романе «Чиновники», где она занимает особую главу, гризетка в «Ис­тории тринадцати», провинциал в резко са­тирическом рассказе «Комедианты неведомо для себя» и пр.

Наряду с этими зарисовками, небольшими по объему — от четырех до десяти тысяч пе­чатных знаков, Бальзак разрабатывал еще один жанр в 1830—1833 годах: отвлеченный полуфилософский анализ самого обыденного явления. Что перчатки говорят о нравах, но­вая теория завтрака, физиология туалета, теория походки, трактат о современных воз­буждающих средствах — таковы темы этих очерков, которые в посмертном издании при­числены к аналитическим этюдам (вероятно, вдовою Бальзака). Иногда этюды этой вто­рой серии пространнее зарисовок первой се­рии и всегда многословнее, отдельные наблю-

356


Дения в них гораздо сильнее, чем размышле­ния, выдерживаемые в псевдодокторальном тоне, вероятно ради пародийности. Наконец, предмет для размышлений часто берется из светской жизни, изображенной не без любо­вания, поэтому размышление далеко не все­гда достигает подлинной сатиричности. Но там, где Бальзак заносит свои наблюдения (особенно некоторые страницы «Теории по­ходки»), там эти очерки нисколько не поте­ряли своего интереса и для современного чи­тателя.

Приведем, с некоторыми сокращениями, образцы бальзаковских как бы учебных этю­дов из обеих серий.