Книги по психологии

СКАЗКА
П - Психология писателя

Центробежной тенденции в литературном творчестве все время противостоит желание единства и сконцентрированности. Часто пи­сатель многим жертвует, лишь бы найти в себе цельный круг переживаний. И эта вторая тен­денция более характерна для творчества. Тот протекающий поток переживаний известен не только творцу, но как без творчества оста­новить и сохранить отдельный момент этого потока? И в ином еще смысле можно говорить о тенденции центростремительной: пережива­ния бесконечно разнообразны и случаи, быв­шие поводом для произведения, нисколько не сходны друг с другом. Но виды творчества Не бесконечно разнообразны. Почему так сходны между собой сказки разных народов? *vro первый и с какими особыми склонностями

53


И побуждениями рассказал сказку? Самый проницательный исследователь не приблизит­ся к начальному ее пределу. Зато с порази­тельными результатами исследуется другая часть ее жизни — те Странствующие сюжеты, Которые неизвестно откуда начали свое стран­ствие, но обошли все страны. Быть может, здесь заимствование, быть может, совпадение, повторение того же душевного строя. Каким путем добраться до Шехерезады северному русскому крестьянину? Какова должна быть его восприимчивость, раз он перенял самые мелкие подробности рассказа, может быть, слышанного от паломника? Почему эти услов­ности и мелочи перенял, а не многое другое, практически гораздо более нужное или фило­софски более существенное? Заимствование, таким образом, оказывается повторением пси­хики. Заимствуется родственное. Так вопре­ки сменам истории повторяется потребность в условном виде творчества, в настроенности себя на некоторый условный лад. Мир сказки един, и психология сказочника одна и та же, хотя через час после того, как кончили свои сказки сказочники, каждый из них в области практических свершений сделает совершенно различное. Если сказки 1001 ночи впервые попадут в руки читателя, много читавшего на своем веку, они ни в чем не оставят впечат­ления новизны. Все это я уже читал в других сказках, в какой-то единой, испокон веков существовавшей сказке, которой и никогда конца не будет. Характерно для такого чита­теля предположение: наверно, есть какая-то страна, обычаи которой описываются разными сказочниками, наверно, на Востоке побывав,

54


Все они в свою страну принесли рассказы об этой удивительной стране. Но ведь нетрудно было бы показать, что ни на каком Востоке нет подобной страны. И, с другой стороны, эта чуждая страна, с своими странными обы­чаями и случаями, всегда ощущается нами как близкая, почти что посещенная нами. Мы вы­сокомерно относимся к сказке, справедливо ее необязательности противопоставляя «серь­езность» поэмы или романа, мы знаем, одна­ко, что необозримо продолжительна ее власть над протекшими веками. Но мы знаем и больше того: и у нас где-то на втором плане сознания теплится возможность сказки. Может быть, по всему складу моего характе­ра мне вовсе и не нужна сказка, и тем не ме­нее я всегда ощущаю возможность перейти к той своеобразной точке зрения, которою и обусловлена сказка. Не какая-то определен­ная культура, не какое-то прежде существо­вавшее миросозерцание породили сказку, но какой-то психический склад, в опыте извест­ный и весьма цивилизованному европейцу, вызвал и вызывает ее к жизни. Этот уклад никогда не покрывает психологии европейца и им практически уже не используется, тем не менее ему знаком. Так одновременно чужою воспринимаем мы сказку, не в деталях даже чужою, а в принципе, и в то же время продол­жаем ощущать, что ее принцип принадлежит нам, что лишь тоненькой перегородкой отго­рожен он от нашего обычного опыта.

Сказка — достояние той культурной стадии, когда господствовало не наше миросозерца­ние, но определяемое магизмом и панпсихиз­мом, когда первобытный человек весь мир го-

55


Тов был признать одушевленным и особыми магическими средствами старался покорить себе его или по крайней мере добиться благо­расположения духов, населяющих его. Вот распространенное объяснение, которое едва ли, однако, можно признать правильным. Со­мнительно, чтобы и самый наивный слушатель считал сказку за правду. Из повседневного своего хозяйственного опыта он еще лучше нас узнает, как мало податлива природа на неожиданные дары и чудесные перемены. В отношении к созданиям искусства у всех есть какая-то двойственность: их всерьез, на­равне с данными повседневного опыта, никто не принимает, их родственность себе, может быть, даже превышающую достоверность по­вседневного опыта, тем не менее всякий при­знает. Это то мироощущение, которое и у ме­ня могло бы быть,— с таким чувством вос­принимает сказку и слушатель, отлично сознающий, что для магизма, как возможного практического деяния, оснований нет. Но не­обходимы ли особые гносеологические пред­посылки и самому создателю сказки? Порож­дена ли сказка миропониманием и верования­ми, покоящимися на особых познавательных принципах? Ведь те ее образцы, где ничего нет магического, а вполне позитивно тор­жествует находчивость, полны деяниями не менее удивительными, чем образцы, сплошь наполненные чудесами. Сказка Шехерезады об «Али-Баба и сорока разбойниках, истреб­ленных служанкою», соединяет все сказочные мотивы так, что все они, чудесные и обыден­ные, становятся в один ряд, и эта конечная их однородность существеннее для сказки,

56


Чем то, что первые созданы особым магиче­ским воображением. Было два брата, стар­ший— удачливый, купец, младший — бедняк, дровосек. Конечно, не старшему, а младшему удалось подсмотреть, где разбойники прячут свои сокровища, и подслушать, как по их сло­ву «Сезам, откройся» сама собою разверза­ется скала. Завистливая жена старшего едва не погубит младйіего. Ей принадлежит мерка, которою жена младшего будет мерить добы­тое золото. К донышку мерки пристанут мо­неты, и вот сейчас, кажется, младший брат и золото потеряет, и сам погибнет. Но погибнет старший, жадный. А младшего, беспечного, спасет служанка, которая четыре раза обма­нет разбойников. Они отметят белым крестом дом Али-Баба, она отметит так же все сосед­ние дома. Отметят красным — и она тоже. В кожаных сосудах, вместо масла, привезет главный разбойник своих товарищей во двор Али-Баба. Как раз служанке понадобится масло, она найдет его только в одном, по­следнем сосуде и зальет кипящим маслом всех разбойников. Наконец, и в четвертый раз, переодевшись танцовщицей, она заколет глав­ного разбойника и выйдет замуж за сына Али-Баба. Только по мере надобности станут произносить они магическое слово «Сезам, от­кройся» и проживут свою жизнь умеренно и вполне благополучно.

Предположим, что эта сказка несет в себе воспоминание об особом миропонимании, кол­довском, магическом. Это нисколько не сде­лает сказку более понятной. В ней есть эпи­зоды реалистические, не невозможные, но дан­ные так, что становятся невозможнее самого

Б7


Чудесного. Пока служанка ходит кипятить масло, остальные еще не залитые маслом раз­бойники тихонько сидят в мешках и покорно ждут, когда настанет и их очередь умереть,— скорее гора разверзнется, чем тридцать раз­бойников окажутся в действительности покор­ными сказочной необходимости. Вообще сказ­ка становится еще более сказочной, когда чудесное проявляется не в небывалом, а в не­обычайном виде самого обычного. В той же сказке об Али-Баба есть эпизод с портным, которому на этот раз пришлось сшивать уже не платье и не саван для покойника, а самого покойника. Этот невозможный случай нас удивляет нисколько не больше и не меньше, чем поющее дерево, живая вода или челове­ческим голосом говорящая птица. Нас вообще ничто не удивляет, когда мы вступаем в ска­зочный мир. Он весь совсем особый и весь целиком все же наш, другой только план нашего же сознания. Тут нет особого позна­ния или особого душевного опыта, наоборот, все те же немногие желания, которые налицо в самом простом опыте. Иногда говорят о «роскошной фантазии» восточных сказок, о сказочно богатом Востоке. Так ли это? Не не­обходим ли, наоборот, для сказки обыкновен­ный опыт, притом непременно — ограничен­ный? Не богатством, но бедностью порожде­на сказка. О, если бы хоть птицы заговорили и сказали бы, как разбогатеть, о, если бы го­ры сдвинулись с места и хоть таким образом открылся бы клад. Не магическим миропони­манием порождена сказка, а обратным ему сознанием, что магизм невозможен, что бедняк всегда остается бедняком. Безысходный про-

58


Заизм трезвого и горького опыта делает нуж­ной сказку. На самом деле трава не поет, покойники не оживают, зерна не превраща­ются в жемчуг, падчерица не становится ца­ревной. Если говорить об интеллектуальном моменте сказочной фантастики, это будет обычное практическое познание, где только поменялись местами утверждение и отрица­ние. Это простая перестановка обыкновенного опыта. Чудесное здесь только средство для достижения обычного: только бы добиться жизни обеспеченной, умеренно буду тратить я тогда свои богатства и совсем буду счастлив. Таков смысл счастливого конца в сказках. И магическое не образовывает здесь особой причинности, а только является приемом для более короткого развития действия. Ведь тор­жествует все равно не магизм, а младший из братьев, дурачок, в награду за свою беспеч­ность получивший магические способности. Здесь все то же самое, что в опыте обычном, только навыворот. Не фантастически богатый Восток породил сказку, а восточная пустыня и сознание, что не уйти от этой пустыни и не спастись от своей бедности. Фантастические строения Востока также не порождены ли пустынею? Недостаточность практического, Действительного существования — вот психоло­гическая предпосылка сказки. Не воображе­ние, но фантазия есть необходимая для сказ­ки творческая сила.

Эти два термина вообще употребляются очень сбивчиво и многим кажутся просто си­нонимами. Но возможно отграничить их друг °J друга. Для воображения существен образ. И как раз потребности Вообразить Мало места

59


В сказке. В ней коротко указаны мотивы, но всегда мало развиты. Плохо видны ее дейст­вующие лица, они только пособники действия, сколько из них только на минутку является, чтобы стать объектом действия и сейчас же затем уступить и исчезнуть. Им свойственна неявственность являющегося, не сущего. В сво­ем исконном смысле слово phantasia и родст­венные ему phaino, phantazomai, phantasma все сохраняют оттенок неявственности: являть­ся в сновидении, поверхностный наружный блеск, пустое воображение. Видения сказки обозначены лишь слегка, вернее — не они са­ми даны в образах, а их видоизменения. Фан­тазия предпочитает недовыраженную образ­ность, чтобы тем легче могли происходить превращения и перемены. Сколько еще можно бы наделать всяких чудес, обладая лампой Аладдина. Фантазия калейдоскопична, экстен­сивна, поверхностна. Наоборот, воображение интенсивно, сосредоточенно, ответственно, оно принимает лишь те последствия, которые вы­текают из образа в его окончательной выра­женности. Фантазия есть Отчуждение Обычно­го. Воображение есть Усвоение Чужого, по­требность целиком и связанно представить себе иной образ, чужую жизнь.

Если признать правильным утверждение: сказка создается фантазией, то оба эти тер­мина станут понятнее от такого сопоставления. Во введении к «1001 ночи» гениально мотиви­ровано психологически возникновение сказки. Усталого, тоскующего, страдающего бессон­ницей султана успокаивает лишь сказка. Сказка — замена сновидений, которых лиши­ла скучающего старика бессонница. Можно бы

60


Говорить о поэтике сновидений, она была бы подобна поэтике сказки, в сновидениях так же, едва лишь обозначившись, сменяются образы, переменчивые, всегда нам знакомые, всегда перенесенные в область иной закономерности. Мы позволяем им властвовать над собой, мы пассивны, мы им не верим. На поднимаю­щиеся в нас самих образы мы смотрим двой­ственно, мы знаем, что они наши, мы знаем, что связь их между собой — чужая. Мы нико­гда не решимся увидать их с предельной яв­ственностью. В каком-то смысле мы остаемся настороже и поспешим проснуться, когда они достигнут угрожающей обязательности.

Едва ли из сходства сказок у разных на­родов можно делать вывод об едином источ­нике, в далеком прошлом, разных культур. Теория странствующих от народа к народу сюжетов также мало объяснит их повторяе­мость. Никаких сказок не слыхавший человек придумал бы сказку с той же самой сказочной закономерностью. Не историческое прошлое в сказке, а постоянно в нас пребывающая другая плоскость психического. Может быть, только потому единообразна сказка, что она воспроизводит единообразный процесс снови­дения. Метафизика сказки не есть ли сонная метафизика?