Книги по психологии

НОВЕЛЛА
П - Психология писателя

Иная судьба у новеллы —вида творчества, еШе более, однако, чем сказка, определенного в психологических своих предпосылках. Лишь однажды новелла расцвела свободно, широко

61


И достигла окончательной выраженности. Только Италия XV и XVI веков знает новеллу в чистом виде. То, чтов других веках называют новеллою, или будет носить подражательный, реставрационный характер, или будет прини­маться по нужде, иронически, несвободно, как сознание невозможности полного творчества. Или, наконец, новеллою будут называть пси­хологический рассказ, набросок романа, ни­чего общего с новеллою не имеющий. Конечно, и в Италии новелла не сразу достигла чисто­ты и окончательности, лишь постепенно отме­жевывалась она от сказки и басни, лишь по­степенно обозначалась возможность требуе­мого ею удивительного душевного равновесия, и опять потом это самообладание начинает утериваться, она становится манерной, или описательной, или даже фантастической. И все-таки мы очень должны дорожить тем средним ее периодом, когда она так чиста, уравновешенна и определенна, когда она впол­не, адекватно соответствует отчетливо выяв­ляемому душевному состоянию, представляю­щему собою очень чистый и отдельный вид творчества. Лишь однажды фактически ока­залось возможным такое душевное состояние, не вполне даже ясно, какие именно условия итальянского Возрождения были особенно для этого благоприятны, но никогда оно не кажет­ся только достоянием истории, только италь­янским или только ренессансным. Наоборот, так естественно было бы увидать вновь такое же счастливое расположение духа, такое яс­ное сознание своих целей, соответствие за­мысла и средств к его осуществлению. Нако­нец, вот что еще делает новеллу не историче-

62


Ским эпизодом, а нормальнейшим видом творчества: в ней нет ничего исключительного, особо глубокого, не только что пророческого, но даже специально писательского. Наоборот, такой именно вид искусства может принять обыватель, в хорошем смысле этого слова, испокон веков живущий обыкновенный чело­век, если только он откажется от суеты и злобствования, от преувеличений и теоре-тизации, если, словом, он на короткое время ощутит себя счастливым и в природе своей найдет равновесие между желаниями и си­лами.

Сознательных намерений выявить опреде­ленное душевное состояние совсем нет у пер­воначальных создателей новеллы. Из полу­сказок, полубасен, отрывков из рыцарского романа состоит «Новеллино». Но уже и в этом бесхитростном сборнике чуть-чуть намечает­ся, какой душевный склад будет подходящим для новеллы. Цель басни — поучение, ее оправдание — в сентенции здравого смысла. Над рассудочностью басни посмеивается новел­ла и если поучает, то разве тому, что почитает­ся непринятым, недобродетельным. Уже в са­мом начале она непосредственна и чувственна. Она похожа также и на сказку, вернее, в сборниках сказок нет-нет да и мелькает но-веллическая концепция. Но сказка избега­ет дневных лучей, в сказке все не так, как должно случаться обыкновенно, нужно быть Дурачком, чтобы добиться в сказке богатства и жениться на царевне. В новелле дурак все­гда останется в дураках, торжествует только Удачливый, находчивый и смелый. Сказка пе­реносит действие в «некоторое царство», где

63


Все происходит подобно сновидению, новелла, даже рассказывая о происшествиях не слиш­ком правдоподобных, любит приурочивать их к родному городу и знакомой обстановке. Большинство новелл Боккаччо — лишь новая вариация давнишних тем, но приурочены они почти всегда к современному итальянскому быту. «В некотором царстве, в некотором го­сударстве»,— начинает сказка, и сразу ее ав­тор и слушатели устремляют свое внимание на то, как трансформировать обычный поря­док, обычные законы природы, как найти в своем опыте прообразы несвязанной и уже по­этому чудесной действительности. «Прошло со времени благодетельного вочеловечения сына девы Марии лет тысяча пятьсот сорок, но еще не исполнилось лет тысяча пятьсот пятидесяти... в те времена, в богатом и пре­красном городе Флоренции, в один празднич­ный день конца января у одной состоятельной и красивой вдовы собрались...» — так начинает новеллист, уже готовый только на этом ко­ротком промежутке времени сосредоточить все свое внимание, готовый также сразу признать, как прекрасна может быть жизнь в его родной Флоренции, мнимо торжественным приступом подготовляющий слушателей к тому, что мало торжественными и вовсе не благочестивыми будут описываемые далее деяния. Наконец, новелла находит себе материал и в рыцарском романе, но выбирая эпизоды наименее для лирического романа характерные. Так посте­пенно все явственнее начинает обнаруживать­ся, что в предыдущих видах повествования не нашел себе выражения какой-то определен­ный характер, вернее — определенный склад

64


Чувств, какой-то момент психический, требую­щий себе выражения. Наконец, это выраже­ние будет найдено и во всех отношениях: в смысле строения рассказа, и в смысле стиля, и в выборе характеров, и в выборе темы оно будет цельным и самодовлеющим.

Впрочем, уже и в первоначальной истории новеллы должно быть отмечено одно обстоя­тельство, благоприятное для того, чтобы этот психический момент, встречающийся постоян­но в психике человеческой, нашел себе внеш­нее выражение литературное. Историк14 воз­никновение новеллы связывает с средневе­ковыми странствиями. Военные походы, ку­печеские караваны, паломничество в тради­ционную и тихую средневековую жизнь вно­сили рассказы об иных странах и удивитель­ных нравах и явлениях. Чтобы скоротать досуг в долгом и медленном пути, зимние остановки в монастырях, летние ночи на палубе кораб­ля, задержанного штилем в открытом море, необходим был рассказчик, много заниматель­ного повидавший в своих странствиях. Еще не новеллами будут развлекаться эти дело­вые люди во время вынужденного бездейст­вия. Но вот что и для новеллы существенно в этих первоначальных и, вероятно, весьма разнообразных рассказах: они не профессио­нальны, а рассчитаны на делового человека, временно оказавшегося без дела. Они — до­стояние часов досуга, их цель—изгнать ску-КУ - Если просачивалась в них сказочность, Все же можно думать, что то была сказка тенденции смехотворной, жизнеповышающей, словом — новеллической. Досужные слуша­тели, временно и с определенными целями

3 Б- А. Грифцов 65


Ощутившие потребность в рассказе, которому поставлена цель повлиять на них в опреде­ленном направлении, нисколько не нарушаю­щем их обычного самочувствия, наоборот, ис­ходящем из этого их самочувствия и его реабилитирующем, — эти черты останутся определяющими и для новеллы, которая не хочет открывать новых миров, не хочет ис­следовать антитезы душевной жизни. Новел­ла не самодовлеюща, она беззаботный досуг людей, которые, и прослушав ее, останут­ся теми же, уверенными в правде своих инстинктов, еще более из нее почерпнут уве­ренности в законности и доступности жизнен­ных благ. Так недаром психологически моти­вируют возникновение новелл сами новелли­сты: укрывшиеся от чумы на загородной вил­ле молодые люди, чтобы «время провести», чтобы отдалить образы мора, чтобы поднять настроение, рассказывают друг другу новел­лы («Декамерон*»), или еще проще: укрыв­шаяся от непогоды молодежь сначала играет в снежки, потом заменяет снежки новеллами (Grazzini, «Le cene») *. «Декамерон» можно бы назвать «Пиром во время чумы». Но вот как раз наиболее чужда новеллистике пуш­кинская концепция.

Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья —

Этому сложному чувству должно быть проти­вопоставлено простое, даже упрощенное чув­ство новеллистики. «Вот кого и смерть не по­бедит или захватит их веселыми» — так сказал бы встретивший рассказчиков «Дека-

* Граццини. Вечерние трапезы (ит.).Ред-

66


Мерона», когда они проходят по лужайке, в венках из дубовых ветвей, с цветами и паху­чими травами в руках. Цель новеллы проста: новизной своей и разнообразием она должна доставить удовольствие рассказчикам.

Конечно, можно говорить, что такова и во­обще цель искусства. Иногда утверждают да­же, что на искусство уходит избыток сил, что искусство — добавок к тому, чего требует удовлетворение минимальных жизненных по­требностей, что поэтому в искусстве всегда — игра, радостная преизбыточность силы, что искусство — свидетельство этой преизбыточ-ностн и уже по одному этому в нем всегда наслаждение. Безусловно верное относитель­но некоторых случаев наблюдение приводит только к путанице, если его применять и к другим. Это все равно, что специфическим признаком чувств вообще считать наличие приятного или неприятного в них. Есть сколь­ко угодно сложных чувств, обязательность ко­торых мы ощущаем, но ничего не можем ска­зать о том, приятны они или нет, или еще та­ких, которые приятны в каком-то другом смысле, как может доставлять наслаждение мука, подобно пушкинскому пиру. Несомнен­но, в том сложном комплексе душевном, где так сплелись моменты интеллектуальные и просто чувственные, а может быть также и волевые, совсем уже будет неосторожно счи­тать решающим признак удовольствия. До­статочно признать, что отдельные случаи ис­кусства, определяемого удовольствием, мы знаем, что элемент познавательный в этих случаях выражен очень мало или не выражен совсем. К таким случаям бесспорно принад-.


Лежит новелла. Она есть чистый вид творче­ства, простой, соответствующий тому равно­весию сил, которое так естественно признать нормальным.

Так можно сказать, даже имея в виду их эротическую основу, которая, гораздо менее откровенно обнаруживаясь в других видах ис­кусства, иногда достигает в них большей влия­тельности. Не давая никаких эротических об­разов, произведение искусства может быть насыщено эротикой, и наоборот, говоря почти исключительно о любви, новелла не соблаз­нительна, кроме отдельных случаев, не стре­мится заразить любовною тревогою. Созна­тельно соблазняющие, грубые рассказы ^при­шли в новеллистику извне, в них повторяются простонародные двусмысленные анекдоты. Новеллистика не простонародна, в характер­но абстрактную, почти как театральная деко­рация, обстановку поместил Боккаччо своих героев. Но еще дальше новеллистика от того интеллектуализма, где чувства совсем как будто оторвались от чувственности и загнан­ная вглубь чувственность приобретает тем большую, скрытую силу, не позволяя себе проявляться открыто, но зато тиранически насыщая собой всю повесть, драму или стихо­творение. В ритме стихотворения, в стиле рас­сказа, прерывчатом, напряженном и ослабе­вающем, вернее всего ощущается такая томи­тельность скрываемой чувственности. От нее свободна новелла. В новелле весь материал расположен равномерно, использован эконо­мично. Тон новеллы условен, ровен и сдержан. Современному читателю, по существу своему несравненно более, чем новеллист Возрожде-

68


Ния, развращенному, наскучивает эта сдер­жанность и равномерность. Необыкновенно богатые каждый раз новыми ситуациями, новеллы кажутся ему слишком ровными и однообразными. Как природа знает короткий период равноденствия, таким же равноденст­вием в литературе была новелла. За ней сто­ит человек, преодолевший бурную эффектив­ность чувственности, уже оценивающий ее издали и с сознанием своего богатства спо­собный изображать ее, в то же время не ото­рвавшись от целостного восприятия простого ощущения. Новому читателю новелла кажет­ся чем-то упрощенным, он ниже поставит большое мастерство итальянского новеллиста, чем плохонький новейший роман, лишь бы в нем была возбужденность и чувственность. Душевные крайности необходимы для средней обывательской литературы нового времени. Такой идеально обывательской литературой была новеллистика, но вот что исключительно: к ней обращался счастливый и спокойный обыватель.

В жизни самого Боккаччо, у которого но­велла достигает идеального равновесия, но­веллистика занимает также среднее место, также отмечая и у него период душевного рав­ноденствия. Он не был писателем одной темы, одного непостижимого замысла, который мо­жет преследовать в течение всей жизни. В разные периоды он брался за разные виды литературы. Его вообще интересовал внеш­ний мир, он побывал поочередно лириком, со­здателем элегической повести, новеллистом, любителем античности, морализирующим исто­риком, своего рода энциклопедистом и исто-

69


Риком литературы. В свое время любя самое чувство любви, не собою любуясь, как то чаще всего бывает у лириков, а уступая место жен­щине, ее с объективирующим восхищением изображая, в старости он замкнулся в жено­ненавистничестве. В этих сменах также не ли­тераторская предвзятость, а какая-то хорошая обычность, естественность. Средний, зрелый момент в этих сменах у него обозначает но­велла. Характерно, что он не сразу отыскал этот жанр, незадолго до «Декамерона» издав «Фьяметту», элегию, как назвал он сам, пси­хологическую повесть, как назвали бы мы. Вот произведение, особняком стоящее в италь­янском Возрождении, благодаря ему Боккаччо может быть назван создателем новейшего ро­мана. От «Фьяметты» недолог путь к «Новой Элоизе» или «Адольфу». Но, обмолвившись этой повестью, Боккаччо более не возвращался к «аналитической элегии», как вернее всего было бы назвать такой тип повествования. Он целиком противоположен новелле. Первую главу «Фьяметты» новелла сделала бы един­ственной своей темою. Как удалось героине обмануть мужа и достигнуть счастья, только этот вопрос интересовал бы новеллиста. Но восемь следующих глав повести занято изо­бражением того, что переживала героиня, по­кинутая возлюбленным. Повесть начинается там, где кончилась бы новелла. Сквозь тра­диционно лирический стиль так внимательны наблюдения Боккаччо над муками ревности, над развитием страсти, ставшей мукой и про­клятием. Он восстанавливает чужую, женскую психику как знаток. Эта отдельная повесть для настоящего «беллетриста» стала бы лишь

7В


Первым образцом нового литературного жан­ра. Но в ней все же Боккаччо достаточно был беллетристом для того, чтобы ограничить по­весть материалом, подходящим к ее канону. Мы можем догадываться, что та, которую изобразил Боккаччо под именем Фьяметты, на самом деле дождалась своего возлюбленного. Возможно, что Боккаччо писал повесть, уже вернувшись к ней. Повесть почти не имела бы оснований существовать, если бы он кончил ее так, как окончилось жизненное происшест­вие. Второй такой же элегической повести он не имел уже оснований писать. Мы знаем, что настоящий беллетрист этим обычно не стес­няется, удачно найденный жанр он будет ис пользовать до конца и даже жизненные про­исшествия готов бывает изломать в угоду удачному жанру. В такой мере беллетристом Боккаччо уже не был. Между исполнившимися страстями и новеллическим каноном создалось у него в следующий период идеальное равно­весие. Новелле ни к чему было даже стано­виться соблазнительной. Но чувства осущест­вляющиеся погашают надобность в аналитиче­ском исследовании. Есть мера чувств, при ко­торой вообще литература становится ненуж­ной и даже мало возможной, для писателя новейших времен по крайней мере. Редким отображением этой меры была в те времена новелла. Следует ли из этого, что в новое время^ уже ни для кого оказалась не дости­жимой эта мера в практике? Едва ли. Но тут присоединились особые профессиональные Условности, благодаря которым житейское благополучие так редко стало делаться сти­мулом творчества, точно никогда его не бы-

71


Вало практически. И наоборот, бури, антите­зы, невозможности так залили все поле лите­ратуры, точно ими одними и стали жить люди в действительности. Не психика в общей ее части переменилась, а переменились творче­ские задания. Нам кажется иногда новелла на всем ее протяжении условной. Насколько более условен роман XIX века! Для него от­бираются одни чувства, а другие отбрасыва­ются.