Книги по психологии

ОТРЫВОК ИЗ «ТЕОРИИ ПОХОДКИ»
П - Психология писателя

Увидев этого толстого господина, худож­ник наверняка нарисовал бы такую карика­туру: поверх барабана голова, а внизу две палочки, скрещенные наподобие икса. Как будто под ногами незнакомца лежали кури­ные яйца и он, ступая, боялся их раздавить. По правде, у него совершенно исчезла поход­ка как нечто специфическое. Он способен хо­дить не в большей степени, чем старые кано­ниры— слышать. Чувство передвижения ему было свойственно когда-то, но теперь бедняга не понимал, что значит ходить. Он милостиво одарил меня всей своей жизнью и множест­вом мыслей. Кто размягчил его ноги? Отку­да у него подагра и основательное брюшко? Пороки его изуродовали или работа? Печаль­ное размышление! Созидательный труд и разрушительный порок приводят человека к одинаковым результатам. Повинуясь собст­венному животу, богатый бедняга казался вы­вороченным. Он с трудом подтягивал ноги, сначала одну, потом другую, волочил их бо­лезненным движением умирающего, который сопротивляется смерти и которого она насиль­но тащит на край могилы.

По странному контрасту, за ним следовал человек, который шел, скрестив руки позади, плечи натянулись, линия их исчезла, лопатки сблизились, он был подобен куропатке, под­жаренной на гренках. Казалось, движется он только при помощи шеи И Толчок всему телу дает грудная клетка.

Затем, в сопровождении лакея, ступала Барышня, подпрыгивая наподобие англича-

366


Нок. Она походила на курицу, у которой от­резали крылья и которая все же пытается лететь. Исходный пункт движения как будто находился пониже поясницы. Увидав в руке ее лакея зонтик, вы сказали бы, что она бо­ится получить удар как раз по тому месту, которое являлось исходным пунктом ее полу­полета. То была девушка из порядочной се­мьи, но крайне неловкая, невиннейшим об­разом непристойная.

Потом я увидел человека, состоящего как будто из двух отделений. Он выдвигал левую ногу и всю ту часть тела, которая зависела от нее, только уверившись, что правая нога и вся связанная с нею система стоят прочно. Точно смена вахт. Очевидно, его тело еще раньше было расколото каким-то переворо­том надвое, а затем чудесным, но несовер­шенным способом он вновь себя сшил. Полу­чилось две оси, но мозг-то ведь только один.

Вскоре появился дипломат, худой как ске­лет, он шел так, точно он состоит из одного куска, вроде картонного паяца, которого пе­рестали дергать за веревочки. Вы подумали бы, что это туго спеленутая повязками му­мия. Галстук так его охватил, как в мороз­ную погоду замерзший ручей охватывает яб­локо. А когда он поворачивается, то стано­вится ясно, что он насажен на шпенек и что прохожий задел за этот шпенек.

Если последовательно читать очерки Баль­зака, следя за датами появления их в жур­налах, то сразу бросается в глаза, как быст­ро двигался вперед молодой писатель, как

367


Решительно отказывался он от приемов, на­вязанных уже сложившимися традициями журналистики. Из месяца в месяц средства изображения становятся проще и эффектив­нее. Уже во втором из цитированных очерков они прямо бьют в цель, тогда как в первом Бальзаку понадобились обходные движения. Там много чисто словесных шуточек, там прежде всего пародируется чужая торжест­венная манера. Найдена подходящая натура, понята «основа» буржуазного строя, покоя­щегося в конце концов на бакалейщике, по­слушном, угодливом бакалейщике, но само изображение это заслонено стилистическими арабесками, иногда остроумными, иногда слу­чайными. Фельетонист пародирует выспрен­ний и темный язык философов, он прямо и косвенно полемизирует с какими-то другими фельетонистами и, еще не полагаясь на силу изображения, забавляет читателя. Правда, в то же время читателя, часто встречающегося у Бальзака с католическими высказывания­ми, здесь поражает не только антицерков­ность, но и попросту антирелигиозность Баль­зака. Но все же в смешанности стилей, в пестроте образов сквозят газетные традиции. Все эти вспомогательные средства уже не по­надобились для таких однокачественных очер­ков, как «Воскресный день», «Нотариус». Этот последний написан только в 1839 году, но по манере он не отличается от некоторых очер­ков, написанных в 1831 году. Независимая, зрелая манера была найдена Бальзаком вско­ре после начала работы. Междутем применя­емая им прямая характеристика принадлежит к труднейшим приемам литературной работы.

368


Современного читателя удивит ограничен­ность в выборе натуры. Однако это так же, как достигнутая Бальзаком простота изобра­жения, свидетельствует о его зоркости. Бан­кир, нотариус, рантье, которому он в 1839 го­ду посвятил целую монографию, описав в ней десяток разновидностей рантьеризма, и, на­конец, бакалейщик — это и есть ведущие про­фессии социального строя после Июльской революции. Если бы начинающий советский писатель в первых стадиях своей работы вос­пользовался бальзаковским методом и дал сжатые, до трех-четырех страниц, конкрет­ные, но обобщающие портреты каждой веду­щей теперь профессии, то до какой степени иною по своим краскам, по своему тону ока­залась бы вся серия! Вопреки идеологиче­ским намерениям Бальзака, который даже и в период политического радикализма справа критикует буржуазную действительность, он не мог найти героической натуры. Произошло это не потому, чтобы по природе своей он был злопыхателем, зоилом и завзятым пессими­стом. Наоборот, он очень доверчив, горяч, доступен увлечениям, однако в продолжение всех своих писательских странствий, целью которых было отыскать героя, он перебрал множество профессий, сотни и сотни типов, но настоящего героя не нашлось. Писатель­ская честность, убедительно сказавшаяся в этой неудаче, присуща и ранним его очеркам, непритязательным настолько, что он никогда и не помышлял включать их в свое собрание сочинений. Читать ли эти очерки все и цели­ком или в отрывках и выборочно — общее впечатление остается то же: скукою, ограни-


13 Б. Л. Грифцов

369


Ченностью проникнуты и происшествия и са­ма натура, так безвыходно скучен воскрес­ный день для дамы-святоши и для лавочни­ка, для почтенного буржуа и для человека из простонародья, для чиновника и светско­го франта, для уезжающих за город и для остающихся в городе.

Нет никакого смысла начинающему со­ветскому писателю, подражая бальзаковской тематике, писать обобщенный портрет банки­ра, рантье или нотариуса. Они так просты и убедительны у Бальзака, с такою непосред­ственной силой они свидетельствуют об орга­ническом унынии и органической бесплодно­сти буржуазной культуры! Но вот, тематиче­ски подражая бальзаковскому воскресному дню в Париже 1831 года, написать выходной день в Москве 1937 года, притом написать его бальзаковским же методом непритязатель­ных, точных наблюдений,— эта задача и вы­полнима и интересна. Правда, говорят, что отрицательную натуру писать легче, но ведь не надо забывать того, что для бальзаков­ского сознания она не была целиком отрица­тельной! А кроме того, радостность впечатле­ний совсем не исключает конкретности, разно­образия и точности частностей, которыми при­мечательны учебные очерки Бальзака. Темы этих очерков умерли, их методы остались.