Книги по психологии

ИСТИНА
П - ПАРАЛЛЕЛЬНОЕ МЫШЛЕНИЕ

М

Ы, наконец, подходим к удивительно универ­сальному, удобному и насквозь фальшивому по­нятию под названием «истина». Разумеется, если бы истина не существовала, эта фраза никак не могла бы быть истиной. Чеснок существует, но это вовсе не зна­чит, что мы должны класть его в каждое блюдо — в шоколадный торт, например.

Каждый знает, что «натуральный» значит хороший. Каждый знает, что все «натуральное» должно быть хорошим, потому что несет на себе клеймо лучшего из производителей — природы.

Однако самые смертоносные яды на свете имеют природное происхождение. Бактерии тоже натураль­ны, как и вирусы.

Каково самое практичное определение истины? Когда вы к чему-то применяете слова «это не так», противоположное является истиной. Как правило, истина существует как противоположность «неисти- не», которая и составляет настоящую реальность.

Истина является ключевым компонентом фашист­ского порядка, который Платон успешно навязал за­падному мышлению. Детьми истины являются право и справедливость, на которых строятся наши сужде­ния, исключения и включения, а из них, в свою оче­редь, рождаются как прогресс, так и преследования инакомыслящих.


Если вы находите вкус латука горьким, значит, ла­тук горек для вас. Это истина. Но горек ли латук в абсолютном смысле? Мы могли бы, наверное, вывес­ти какое-то химическое определение горечи и на его основе протестировать вкус латука. Или мы могли бы опросить тысячу человек и принять за истину мнение большинства.

Если вследствие оптической иллюзии вы видите прямую линию «изогнутой», значит, вы видите ее изо­гнутой. Никто не сможет утверждать обратное. Но вы можете приложить линейку и убедиться, что линия прямая. Вы можете скрыть часть оптической иллюзии и увидеть линию прямой.

Как я уже писал ранее, софисты были сосредоточе­ны на перцепционной истине. Горгий, один из софис­тов, утверждал, что перманентной истины нет, есть только то, «во что можно убедить нас поверить». Про­тагор утверждал, что «человек является мерой всех ве­щей», то есть истина создается восприятием человека.

И вот в таких обстоятельствах появился Платон со своей замечательной идеей «абсолютной внутренней истины». Истина перестала быть вопросом выбора ин­дивидуального восприятия. И перестала быть привяза­на к обстоятельствам. И такое отношение к истине с тех пор доминирует в западном мышлении и культуре.

Истина больше основывается на том, «что есть», нежели на том, «что может быть».

В этой книге я не ставлю перед собой задачу фило­софски исследовать истину как таковую. Меня инте­ресует лишь то, как понятие истины отражается на традиционных методах мышления. Ясно, что влияние этого понятия на наш стиль и методы мышления ве­лико, почему этот инструмент и требует некоторого нашего внимания.

Истина — это пропуск, позволяющий вещам про­никать в ваше сознание и завладевать вашим внима­нием. Истина — своего рода членский билет или зна­чок для приходящих идей. У дверей всех проверяют и пропускают только тех, кто со значком истины, а ос­тальных прогоняют. А потом мыслитель приступает к организации идей, пропущенных в помещение.

Софисты сразу же увидели порок в этой системе. Она предполагала, что истина, или благодать, изна­чально пребывает в истинной, или благой, вещи. Со­фисты поняли, что это чушь. В те дни многие филосо­фы имели медицинское образование, а медик знает, что одно и то же лекарство может быть полезным при одной болезни и убийственным при другой. Или бла­готворным в малых количествах и вредным в избытке. Протагор указывал, что навоз полезен для растений, если класть его на корни, но он может быть губителен для молодых побегов. Ясно, что полезные качества, благодать не абсолютны. Они не изначально присут­ствуют в предмете, а проявляются лишь во взаимоот­ношении с чем-то еще. Недаром софисты были реля­тивистами.

Сократ сознавал эту проблему и определял благо­дать во взаимоотношении с целью. Так, ткацкий чел­нок хорош, если не только имеет правильную форму, но также служит своей цели. Но, оказавшись внутри системы, где подводить черту? Челнок хорош для ткацкого станка. Но хорош ли ткацкий станок для общества? Луддиты, например, считали превосходные механические станки вредными для общества, потому что из-за них они теряли рабочие места. Но имеет ли потеря ими работы большое значение, если принять во внимание долговременную возможность получения более дешевых тканей? И так далее.

Похоже, я здесь путаю понятия «истинность» и «полезность», но именно это происходило во времена Сократа. Софисты были сыты по горло истиной и предпочитали понятия «лучше» или «хуже»: лучше или хуже для каких-то целей или в какой-то связи. Это очень современный взгляд. Греческое слово «калос», означающее «красивый», имело подтекст «отвечаю­щий своей цели», и Сократ, похоже, с неохотой рас­стался с этим пониманием в пользу более абсолютно­го платоновского понятия «истина как красота».

Когда вы к чему-то применяете слова «это не так», противопо­ложное является истиной.

Проблема сократовского метода и нашей тради­ции мышления в том, что мы пытаемся двигаться от утверждения к утверждению. Данное конкретное утверждение является истинным или ложным? Но когда сложная система разрубается на отдельные утвер­ждения, судить об истинности каждого из них невоз­можно, а когда это удается, существует большая ве­роятность того, что оба окажутся неправильными. Атомистический, поэтапный подход здесь попросту неадекватен. Мы не можем двигаться маленькими шажками, каждый из которых является истиной.

На практике можно выделить три широкие катего­рии истины. Эти категории в значительной мере пере­секаются, потому что не являются взаимоисключаю­щими ячейками, присущими традиционному мышле­нию. (Позже мы подробно поговорим о проблеме яче­ек с четко очерченными краями.)

1. Истина опыта.

2. Истина игры.

3. Истина веры.

Истина первого типа основывается на нашем жиз­ненном опыте, который говорит нам, что это правиль­но, а это нет. Если кто-то высказывает идеи, противо­речащие нашему жизненному опыту, мы отвергаем их. Жизненный опыт каждого человека имеет свои гра­ницы. Если вы в своей жизни не встречали других лебедей, кроме белых, у вас может возникнуть иску­шение принять за истину, что все лебеди белые. Опыт может быть обманчив. Первые испанские поселенцы в Южной Америке полагали, что ламы спариваются только в определенное время года. Позже выяснилось, что ламы, как и кролики, готовы спариваться в любое время, лишь бы рядом был самец. Обманчивость ис­тины, основанная на восприятии, легко иллюстриру­ется оптическими иллюзиями.

Научные выводы базируются на опыте общего ха­рактера (наблюдения) или на специфическом опыте (специально разработанные эксперименты). Такого рода истины полезны, прагматичны и прогрессивны. И наибольшую ценность они имеют, когда мы не счи­таем их абсолютными, а рассматриваем лишь как «прото-истины», которые полезны именно тем, что мы пытаемся изменить их.

Есть еще истина игры. Если вы играете в «Монопо­лию», бридж, шахматы или шашки, вы следуете прави­лам, потому что правила являются «истиной» для дан­ной игры. Если вы изобретаете новую игру, тогда вы сами разрабатываете и правила для нее. И, играя в эту игру, вы пользуетесь введенными вами правилами. Главным примером такого рода истины является мате­матика. Никто не станет спорить с тем, что 2 + 2=4. Но даже математика офаничена особой вселенной, в рамках которой она верна. (Например, в сферической геометрии параллельные прямые пересекаются.) Мате­матика является игровой истиной, через которую мы можем смотреть на мир и постигать некоторые опыт­ные истины.

Платон и остальные члены «Банды Трех» создали как раз игровую истину, чтобы навязать ее миру, а потом сделать вид, что это опытная истина, которая существовала изначально, дожидаясь, когда ее откро­ют. Они утверждали, что их истина сродни математи­ческой. Так оно и было.

Если вы измерите стол и обнаружите, что его вы­сота равняется одному метру, это будет истина опыта или истина игры? Это игра, в которой у нас есть ли­нейка с нарисованными цифрами. Мы прикладываем эту линейку к столу и считываем число. Оно оказыва­ется равным 100 сантиметрам. Это игра с линейкой и цифрами. Мы проделываем эту операцию снова и снова и каждый раз получаем один и тот же результат. Вот это уже опыт.

Истина веры самая мощная из всех, потому она вхо­дит в умы и работает там. Истина веры — это то, во что мы верим. Она может быть напрямую связана с реаль­ностью, а может и не быть. Мы можем быть убеждены, что стол, сколько его ни измеряй, всегда будет иметь высоту один метр. Это вера. Представление Платона об абсолютных внутренних истинах было системой убеж­дений, навязанной интеллектуальному миру. Фрейдист­ский взгляд на важность детских психических травм —


Гоже система убеждений. Мы не смогли бы выжить без внутреннего ассортимента истин веры.

Истины веры являются самыми важными, потому что они организуют жизнь, формируют систему цен­ностей и облегчают процессы принятия решений. Клю­чевой вопрос звучит так: насколько твердо вы верите в эти истины? Есть истины веры нетвердые, некатего­ричные — гипотезы. Гипотеза — это фактический дви­гатель прогресса западной науки. Гипотезы полезны и эффективны. Они выполняют мировоззренческую и организующую функции. Но как быть с другими исти­нами веры? Должны ли и они быть зыбкими? Если люди стремятся к стабильности и определенности, на­сколько полезны истины, в которых мы не вполне уве­рены? Здесь мы можем по кругу вернуться к истине игры. Если мы хотим определенным образом сформи­ровать свою систему ценностей и мировоззрение и иг­рать в эту игру, тогда у нас появится определенность и непреложность игровой истины. Именно так поступи­ли Платон и компания: истина веры была превращена и истину игры, а потом представлена как истина опыта.

В плане мозговой деятельности истина, вероятно, все­гда проделывает такое циркулярное движение. Мы за­мышляем «возможность», «вероятность», а потом прове­ряем свою догадку во взаимодействии с внешним миром.

Какова же практическая польза «истины» для мышления?

Вера в существование глубинной истины, ждущей обнаружения, ведет к бесконечному поиску.

Истина есть ярлык, который легко приклеивается с помощью суждений. Это, в свою очередь, ведет к приятию или отвержению. Как я постараюсь показать и следующих главах, это может очень сильно сказы - наться на наших привычках мышления.


Жесткая дихотомия типа истина/ложь разводит на диаметрально противоположные края вещи, которым порой лучше было бы оставаться посредине.

Суждения типа истина/ложь позволяют работать с отличающейся крайней негибкостью системой ячеек и категорий.

Последовательность такого рода суждений может быть обманчивой и приводить к неверному результату, особенно если руководит процессом тот, кто заинте­ресован в обмане.

Система ярлыков фактически увековечивает клас­сификацию, которая редко подвергается пересмотру.

«Истина» становится удобным оправданием для различных негативных действий и убеждений: от пре­следования инакомыслящих до расизма.

Истина — манящее знамя, за которым идут люди.

Истина является мощным средством борьбы с «сорняками» мышления, разного рода глупостью и бессмыслицей.

Истина придает твердость и основательность тому, во что мы в данный момент хотим поверить.

Абсолютная истина попирает реальность сложных системных взаимодействий.

Истина призвана придать карте мира форму, при­годную к использованию.

Истина больше основывается на том, «что есть», нежели на том, «что может быть».

Истина больше благоприятствует анализу, нежели придумыванию идей.

Истина больше благоприятствует описанию, неже­ли созиданию.

Истина сохраняет парадигмы вместо того, чтобы менять их.

Истина дает могущество суждениям.

Истина способствует скорее деструктивным суж­дениям, нежели конструктивным усилиям.

Истина ведет к самоуспокоенности, самодоволь­ству и высокомерию.

Истина придает нам уверенности в себе.

Истина — оружие для наступления.

Истина позволяет нам говорить «не так» и тогда, когда это оправданно, и в противном случае.

Как на истину ни смотри, это понятие — краеу­гольный камень сократовского метода и традицион­ной западной системы мышления, собранной воеди­но «Бандой Трех».

Какая есть альтернатива?

Скромность:

Возможно.

Может быть.

Это одна из возможных точек зрения.

В данных обстоятельствах.

Это служит своей цели.

«Не доказано» (как в шотландской системе правосудия).

И да и нет.

Кажется, так.

Иногда.

Насколько приемлема на практике подобная нео­пределенность? Представьте, что судья говорит: «Суд признал, что вероятность вашей вины составляет 10 процентов, поэтому я приговариваю вас к 10 про­центам предусмотренного срока заключения». Трудно шкое представить? Но ведь на досудебных слушаниях вполне могут сказать: «Вероятность того, что вы ви­новны, составляет 10 процентов, поэтому вы пройдете через ускоренную судебную процедуру, чтобы многие месяцы не ждать полноценного суда».

I {.1К?294