Книги по психологии

Поиски истины
П - ПАРАЛЛЕЛЬНОЕ МЫШЛЕНИЕ

В

Одной из предыдущих глав я упомянул о том, что существуют, по-видимому, два главных подхода к поиску истины. Первый заключается в удалении «не - истины». Достаточно устранить неправду и всякое «зло», и тогда истина и добро откроются нам во всей чистоте.

Я попытался исследовать некоторые последствия такого подхода: чрезмерная любовь к критике, систе­ма ведения споров и решение проблем через устране­ние их причин.

Теперь перейдем к прямому поиску истины.

Давайте сначала вернемся к платоновской метафо­ре о пещере. Ради удобства я вкратце повторю ее. Че­ловек прикован так, что может видеть только заднюю стену пещеры. В пещеру входит некто. Прикованный не может видеть вошедшего, но видит лишь тень, от­брасываемую им на заднюю стену пещеры. Аналогич­но и мы, идя по жизни, не можем видеть «истину»: мы видим лишь ее тени или отражения. Однако суще­ствует фундаментальная вера в то, что истина где-то есть и ее надо искать.

И до Платона философы, как, например, Парме­нид и Гераклит, вели борьбу (в чем-то подобную се­годняшнему театрализованному шоу под названием «Борьба») с проблемой перемен. Гераклит считал, что все переменчиво, что нельзя ступить в одну и ту же


Реку дважды. Парменид был уверен, что у всякой вещи существует неизменное внутреннее ядро. Платон со­единил оба эти взгляда с помощью теории «внутрен­них форм», или «сущности». Сущность является абсо­лютной и неизменной, в то время как внешние прояв­ления могут меняться.

Следует также помнить о скептицизме и реляти­визме софистов, которые ставили во главу угла «вос­приятие». Истина для каждого человека — то, что он воспринимает или во что верит. Истина — вопрос лич­ного мнения, из чего следует, что мастера убеждения, наученные софистами, способны влиять на людей и правительства.

Нельзя сказать с полной уверенностью, что было первично: то ли преподавательская деятельность со­фистов привела к необходимости такого рода верова­ния, то ли, наоборот, они стали профессиональными учителями риторики, логически следуя своим убежде­ниям.

В этот интеллектуальный хаос Платон с его фашист­скими наклонностями постарался привнести порядок. Абсолютная и конечная истина существует, даже если мы не видим ее. Поскольку она существует, ее следует искать. Круговорот этой конкретной «системы убеж­дений» содержал в себе ключевые ингредиенты любой успешной религиозной системы (фрейдистской в том числе).

За переменчивостью внешности скрывается схо­жесть вещей. Так, при всем многообразии кошек всех их объединяет единая фундаментальная сущность — «кошка».

Треугольники могут быть самых разных размеров, у них могут быть самые разные углы, но все они име­ют фундаментальную форму треугольника.

В этот интеллектуальный хаос Платон с его фашистскими наклонностями постарался привнести порядок.

Следует также упомянуть, что Платон находился под сильным влиянием Пифагора, математика и мис­тика, занимавшегося описанием универсальных мате­матических истин, одну из которых школьники изуча­ют по сей день (теорема Пифагора о прямоугольных треугольниках). Раз непреложные истины существуют в математике, значит, они должны быть во всем (если мы только сможем обнаружить их). Аргументация по аналогии была одной из ключевых форм аргумента­ции «Банды Трех».

Разумеется, отчасти Платон был прав. Сегодня мы знаем, что все кошки имеют, по существу, одинаковую генетическую структуру. То, что Платон называл внут­ренней формой кошек, мы могли бы назвать генети­ческим строением. Все столы — хоть и не так, как кошки, — также имеют общую «сущность», потому что если вы закажете столяру изготовить стол, он действи­тельно будет делать «стол» как таковой.

В своих диалогах Сократ не раз подчеркивает, что «видимое» всегда изменчиво, но «невидимое» (внут­ренняя форма) никогда не меняется. Платон настаи­вает на том, что в кошке мы всегда узнаем кошку, потому что у нас в мозгу сложилась перманентная форма «кошки» и в каждой кошке мы видим проек­цию этой формы (как тень на стене пещеры).

Из этого извечного постоянства форм рождается представление о том, что знания являются лишь «при­поминаниями» или проявлением в сознании форм, которые были всегда. В «Федоне» Сократ прямо об этом говорит, рассуждая о бессмертии. Если знания являются припоминаниями, значит, они должны быть заложены в нас еще в прежней жизни. Или, по край­ней мере, в период предсуществования души. Это представление о «душе» стало — через Павла — важ­нейшей христианской концепцией.

В записанных Платоном диалогах Сократ просит своих слушателей предположить, что есть «абсолют­ная красота» и, только приобщаясь к этой абсолютной красоте, прекрасные вещи становятся прекрасными. Затем он предлагает своим ученикам представить, как что-либо могло бы возникнуть «иначе чем в силу соб­ственной сущности».

image009

Анализ


Итак, есть убежденность, что существует внутрен­няя истина, которая скрыта, но является абсолютной, верховной, универсальной и неизменной. Теперь за­дача — найти ее.

В отличие от софистов, которые сомневались в нашей способности когда-либо отыскать подобные конечные истины и считали, что каждый человек со­здает свои собственные истины, Сократ упрямо ве­рил, что истину можно отыскать, применяя его иссле­довательский метод. В то же самое время Сократ был убежден в собственном невежестве и даже несколько кичился им.

Сократ видел добродетель как итог открытия истин и придер­живался мнения, НТО людей можно и должно учить искусству приобретения знания.

Таким образом, существует вершина горы, пусть даже скрытая облаками. Есть методы восхождения, которые мы можем освоить, чтобы с их помощью под­няться наверх. Но сам Сократ не относился к числу умелых альпинистов и сознавал это (или, по крайней мере, так утверждал).

Именно в этой связи Сократ называл себя всего лишь «повитухой», задача которой — помочь рожде­нию «истины» из головы мыслящего человека, где она существует изначально, но скрыта.

Почему же Сократа так волновал вопрос рождения истины? Потому что, по его глубокому убеждению, познание истины изменило бы поведение людей. Он свято верил, что «знание есть добродетель» и что чело­век, преисполненный знания, не может вести себя дурно. Сократ полностью соглашался с софистами в том, что уровень добродетели можно повысить силой «учителей и учения», но если софисты считали, что добродетели можно учить более или менее напрямую, Сократ видел добродетель как итог открытия истин и придерживался мнения, что людей можно и должно учить искусству приобретения знания. Стоит ли удив­ляться тому, что подобный взгляд — при всей его огра­ниченности и неадекватности — лежит в основе со­временной системы образования.

Из всего этого проистекает необходимость «беско­нечного поиска и исследования», что стало видимой основой прогресса западной цивилизации в целом и особенно прогресса в науке и технологии. За эту нашу привычку к вечным поискам мы совершенно справед­ливо считаем себя обязанными Сократу и остальным участникам «Банды Трех». Представление о существо­вании высшей истины и о том, что в результате поиска мы можем приблизиться к ней, стало главным двига­телем науки. Мы должны возносить хвалы этой при­вычке и лишь чуть-чуть сожалеть о том, что един­ственной областью, к которой этот бесконечный по­иск не применяется, является сам метод познания.

Всякому, кто видел на экране компьютера прекрас­ные и удивительные «фракталы», очень трудно пове­рить, что это «чудо» строится на простых математичес­ких соотношениях. В том случае, если бы мы начали с этих соотношений, мы смогли бы обнаружить, к каким поразительным и сложным результатам они могут при­водить. Однако мы в бесконечном научном поиске на­чинаем с другого конца. Мы смотрим на сложные ре­зультаты и верим, что в конечном счете за ними кроют­ся простейшие «высшие истины», как за фракталами кроются простые математические соотношения.

Главная ирония в том, что хотя Сократ пренебре­гал наукой как чем-то бесполезным и считал ее пустой тратой времени (что также находит отражение в тра­диционных взглядах на образование), в наибольшей мере польза от его философского наследия прояви­лась именно в сфере науки.

Но сам Сократ пытался сделать предметами науч­ного поиска этику, политику и другие социальные сферы. Он надеялся обнаружить универсальные зако­ны и истины (как в математике), которые поместили бы исследуемые объекты на абсолютный фундамент, тем самым оберегая их от манипуляций со стороны недобросовестных людей вроде софистов.

Интересно, что Аристотель думал иначе. Этот тре­тий член греческой «Банды Трех» пытался делать раз­личие между «точностью», или истиной, в изучении наук и «практичностью» в изучении человеческого по­ведения. Аристотель не очень-то верил, что знания автоматически приведут к добродетели. Он считал, что важнее не «познать добродетель», а помочь людям стать «добродетельными». Он утверждал, что наука является линейной системой, а человеческое поведе­ние — нелинейно. И только в последние десятилетия, по прошествии веков, современные математики нако­нец признали тот факт, что мир в основной своей массе не является линейным (обладая сложными вза­имодействиями, самопересечениями, самоорганизую­щимися системами и т. д.).

Мы можем распространить это утверждение Арис­тотеля на все вопросы, связанные с человеческим по­ведением.

Фрейдовская модель заключается в том, чтобы, копнув поглубже, попытаться понять подспудные про­цессы: «Что на самом деле происходит?», «Какова ис­тинная причина такого поведения?» Временами, од­нако, мы должны задаваться вопросом, что же в дей­ствительности пытается сделать психотерапевт: доко­паться до глубинной истины или просто навязать свою (что может иметь не меньшую терапевтическую цен­ность)? Если верно второе, это ближе к конфуциан­скому подходу непосредственного воздействия на по­ведение человека. Некоторые из последних тенден­ций в психотерапии действительно связаны с отходом от модели обнаружения «глубинной истины» в сторо­ну когнитивной терапии, призванной помочь челове­ку обрести практический взгляд на вещи. То есть про­исходит более прямое воздействие на поведение, что отличается от окольного сократовского пути, связан­ного с «познанием истины».

С другой стороны, при шизофрении поиск гена, ответственного за болезнь, и его возможного хими­ческого повреждения («глубинной истины») может привести к прорыву в лечении этого заболевания. Пока же этот ген не найден, применяется «поверхно­стный» подход, призванный облегчить жизнь людям, страдающим шизофренией.

В отношении «глубинной истины» и «поверхност­ной истины» между Западом и Востоком всегда был разительный контраст. На Западе придерживаются мнения, что о человеке следует судить по его душе, или внутренней истине. На Востоке более интересу­ются внешностью и предпочитают судить о человеке по его поведению в обществе и семье. На Западе честь является внутренней ценностью, а на Востоке честь видят только в «честном поведении».

Как вы понимаете, между «глубоким массажем» и «поверхностным массажем» разница большая.