Книги по психологии

Вопрос о зпаченни детства для стаповления личпости
П - ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ, ПЕРСПЕКТИВЫ

Вопрос преемственности между опытом детства и взрослой личностью является главным в психологичес­кой антропологии. «Психоаналитические антропологи считают, что детство является важным для личности взрослого. Особенно они акцентируют разветвление эмоционального опыта в детстве. Культуралисты и соци­альные конструктивисты, с одной стороны, более склон­ны акцентировать социализацию, особенно интенцио- нальное внушение моральных норм. В сохранении свое­го акцента на нестабильности и фрагментарной природе self некоторые постмодернисты даже сомневались в том, что личность как целое имеет свои корни в детстве, явля­ется ли само понятие личности полезным. Доказательст­ва для детских истоков личности имеют различные фор­мы. Качественные доказательства включают клиничес­кие наблюдения запущенности и злоупотребления в воспитании личностей с серьезными личностными рас­стройствами. По крайней мере для психоаналитиков они также включают перенесение, способ, которым анализи­руемые часто переигрывают самые ранние отношения родитель-ребенок в отношениях со своим аналитиком. Такие импрессионистские доказательства могут быть убедительными в отдельных случаях, по крайней мере для ученых, которые уже предрасположены считать, что детство имеет важные последствия для формирования личности, и они могут несомненно обнаруживать слож­ности и особенности индивидуального психологическо­го развития[389].

«В общем и целом большинство исследований отча­сти поддерживает теорию о детских истоках личности. Это, однако, не означает, что всякий детский опыт явля­


Ется в некоторой степени формирующим ИЛИ что его последствия для взрослой личности являются высоко предсказуемыми. Некоторые навыки воспитания (например, возраст отнятия от груди или приучение к туалету) могут иметь ничтожное воздействие на лич­ность или не иметь никакого. Наличие тех или иных ро­левых моделей во время формирования половой иден­тичности и социализация для морального и этического поведения, тем временем, может иметь большую важ­ность для отдельных компонентов личности. В этих об­ластях, однако, личности и особенности родителей, травмирующие случаи и социальное положение отдель­ных семей могут быть более решающими, чем обычные навыки воспитания детей. Вместе с тем эмоциональная диспозиция, объектные отношения и коренные особен­ности самопредставления и морального рассуждения могут иметь прочные корни в детском опыте, в то время как социальные ценности и установки, социальные идентичности и способы представления себя могут ско­рее отражать социальные ожидания»1. Культурное со­держание того, что узнает ребенок о моральных и дру­гих предметах через прямую социализацию, может быть менее значительным, чем качество социальных от­ношений, в которых обучение имеет место. Отношение родителей к детям, способ, которым родители модели­руют моральное и этическое поведение, может иметь значительные далекие последствия для личности. Ре­зультаты даже самого яркого детского опыта трудно предсказать. Врожденные отличия в ментальных спо­собностях и эмоциональных склонностях, детское вооб­ражение воздействуют на то, как ребенок интерпрети­рует объективные события. В важных аспектах дети яв­ляются авторами значения и последствий своего эмоционально-социального опыта.

«Идея, что культурные различия могут объясняться на модели психологических различий и, в частности, психологических различий, проистекающих из специ­фического детского опыта, кажется, является логичес­ким следствием психоаналитической идеи, что личность начинается в детстве. Эта идея, однако, является менее психоаналитической, чем это может сначала показаться.

Фрейд сознавал, что воздействия детского опыта на лич­ность многообразны и непредсказуемы. Он указывал, что детское развитие формируется при помощи врож­денных ментальных и эмоциональных характеристик и при помощи детского воображения, а также посредст­вом объективных событий. Более того, он отмечал, что память о раннем опыте подвергается проверке последу­ющим опытом и изменениями в ментальных привычках и кругозоре. Ментальные следы прошлого, заключал он, подвергаются «ретранскрипции» или реструктурирова­нию под влиянием последующей фантазии, мысли или опыта. Прошлое не просто формирует настоящее; на­стоящее также формирует прошлое. Эти означает, что настало время переформулировать способ, с помощью которого мы рассуждали об антропологических предпо­сылках детства. Детство может помочь нам понять инди­видуальные наклонности и ментальные расстройства. И оно может помочь объяснить специфические инсти­туты и поведенческие наклонности в обществе. Однако навыки воспитания детей, вероятно, не приведут нас да­леко в попытках объяснить все различия между общест­вами. Даже в традиционных, относительно гомогенных обществах, в которых воспитание детей сильно стандар­тизировано, дети не имеют одинаковый опыт развития. Все же существует серьезное основание полагать, что культурные верования и навыки являются эмоциональ­но значимыми для индивидов, вероятно потому, что они опираются на подсознательную память детского опыта и фантазий. Из этого, однако, не следует, что люди долж­ны иметь одинаковую подсознательную память для того, чтобы иметь те же самые культурные верования и навы­ки. В некоторых отношениях их память может быть ин­дивидуализированной, а в других она может отражать универсальные или почти универсальные проблемы в человеческом детском развитии»1.

Проблема self

Выражение эмоций, считает Ингхейм, опосредуют­ся культурными представлениями, правилами, схемами, моделями и моральным рассуждением. Некоторые антропологи считают, что само наличие целенаправлен­ных культурных схем в умах людей может помочь объ­яснить мотивационную диспозицию. Фактически эмоции включаются одновременно в self-объектные и культурные схемы. Культурные символы, схемы, пове­ствования принимают персональные значения для ин­дивидов, так как они будят и направляют основные эмо­ционально-окрашенные self-представления и схемы объектных отношений. Таким образом, подсознатель­ные следы ранних детских переживаний могут продол­жать влиять на желание и волю в зрелый период жизни[390].

Взаимосвязанность субъективности и социокуль­турной среды включает дискурсивную интеракцию и индивидуальное действие. Однако не следует чрез­мерно выпячивать социальные и культурные влияния на self и пренебрегать побуждениями и эмоциями, как природной составляющей субъекта. Self является инстинктивным, и эмоциональным, и ментальным. Но ментальные характеристики человеческих существ включают нечто большее, чем способность к освоению языка и культуры, а также способность к самооргани­зации и моральной оценке.

Джон Ингхейм подробно останавливается на про­блеме self, поскольку полагает, что «центральной осо­бенностью личности является самоорганизация, или, просто self»[391]. С самого рождения младенец являет­ся отдельным организмом с отдельными эмоциями и перцептуальными и когнитивными процессами. Социальный опыт в различных модальностях приво­дит к стержневому чувству self и начаткам self-объект­ной дифференциации в возрасте двух месяцев. Ско­рее следует предположить, что младенец является на­следственно социальным и что зачаточное чувство self формируется еще прежде того, как ребенок начинает понимать значение слов. Сознание и self появляются, когда ребенок конструирует образы объектов или си­туаций, которые встречаются с внутренними импуль­сами. Эксперименты с зеркалами показывают, что вполне рефлексивное чувство self начинает развивать­ся в возрасте двух лет. Дети начинают применять к се-


Бе местоимения и называть себя по имени и конструи­ровать рассказы о себе. Практика конструирования рассказов имеет место в диалоговой интеракции со взрослыми. Детское рефлексивное воображение, вне всякого сомнения, стимулируется дальше историями и сказками1.

Джон Инпсейм обращается к «объектной школе» психоанализа, основанной Мелани Кляйн и имеющей широкое распространение в Великобритании. Эта школа основное внимание уделяет первым годам и да­же месяцам жизни ребенка, так называемой «доэдипо - вой стадии» и предполагает, что культурные представ­ления в младенчестве могут отражать части self и ма­теринского объекта. Она также предполагает, что культурные объекты и социальные отношения — и, в конечном счете, весь иллюзорный мир культурного представления, — символически и эмоционально ре­зонируют с материнским объектом. Т. е. культурные объекты могут быть в некотором смысле замещающи­ми объектами. Отношения с неодушевленными объек­тами могут отражать детские отношения с воспитате­лями и чувство безопасности. Привязанность к своим одеялам, куклам и игрушечным животным — общая для детей раннего возраста. Для ребенка они могут служить как в качестве снотворного, так и в качестве защиты от тревог. Такие объекты смягчают несоответ­ствие между иллюзией всемогущества грудного ре­бенка и неизбежными фрустрациями роста и отнятия от груди. Замещающий объект поддерживает вообра­жаемое присутствие реальной или идеальной матери; он может сохранять материнский запах и может пред­ставлять материнскую грудь.

Многие изучающие личность отмечали, что self имеет одновременно активные и пассивные качества, хотя они могут по-разному именовать их. Джеймс раз­личает «Я» и «Мое» как два аспекта полного self. «Я» яв­ляется волевым self, активным, говорящим субъектом. «Мое» — это объект рефлексии, представления о self. «Я» «знает» и действует, «Мое» является пассивно «по­знаваемым». Подобно этому, Фрейд использовал «эго» в смысле одновременно «Я» и «Мое». В конце концов он расширил значение термина «эго» до включения в него перцепции и защитных механизмов. Эго-психо­аналитики и теоретики объектных отношений исполь­зуют термин «self» в отношении к self-представлениям. «Наши «идентичности» являются комбинациями на­ших личных selves и наших образов того, как другие рассматривают нас как социальных личностей: мир знает личность, но только личность знает self. И только личность знает свою идентичность, потому что иден­тичность включает элементы одновременно self и лич - ностно репрезентативных действий. Соответственно, некоторые авторы используют слова «self» и «лич­ность» как взаимозаменяемые в отношении к self. «Личность» является индивидом как социальный ак­тор, тем, кто преследует цель и осуществляет деятель­ность в социальных отношениях. Понятие личности подчеркивает общественную или социальную природу индивида, способ, которым индивид осуществляет дея­тельность, добивается хорошей репутации и принима­ет моральную ответственность в социальных отноше­ниях. Личностность (personhood) зависит от способно­сти реализации деятельности»1.

Личность обучается определять self посредством объективизации других и защиты self от нежелательных характеристик и объективизации. Подобные процессы имеют место в рассуждении между соперничающими группами и фракциями. И поскольку индивидуальные идентификации отражают групповое членство, эти рас­суждения на уровне группы также воздействуют на self - представление. Даже монологи являются диалогически­ми, так как они содержат разговор с self и слушание self. Self-повествования часто являются историями о прост­ранственных навыках. Таким образом, они связаны с опытом материального и социального selves. «Я» или субъект движется в реальном или воображаемом прост­ранстве, в то время как «Мое» есть self, наблюдаемый движущимся в пространстве. «Я» движется внутри мен­тального театра, как-если бы оно перемещалось через ландшафт или комнату дома или через сцену, принимая одну позицию, затем другую. Значение любого диалога или монолога для конструирования или реконструиро-


Вания self зависит от идентичности собеседников. Соци­альные акторы замечают, как отвечают другие, и при­спосабливают соответственно этому свои self-представ - ления. Возраст, имя, семейное членство, родство, дом и соседство, этничность и занятие — все определяет со­циальный self. Культурные представления о теле, эмо­ции, психике, душе и цели и значении жизни также мо­гут пополнять self-представления. Ношение социальных масок — personas — является неотъемлемым свойством социальной жизни. Иногда эти общественные selves или personas начинают жить сами по себе. Они могут ока­заться ложными фасадами, которые отличаются от ис­тинного или внутреннего self. Другими словами, личнос­ти могут так свыкнуться со своими социальными маска­ми, что они отделяются от своих внутренних selves.

Ингхейм предполагает наличие такой структуры, как «возможные selves», которые, в противополож­ность к нынешнему или «рабочему» self, представляют то, чем может личность стать в будущем. Возможные selves могут выражать индивидуальную цель, но они также заимствуют культурные ценности и образы со­циальных ролей. Возможные selves ориентируют лич­ность на будущее и одновременно обеспечивают ког­нитивные рамки для оценки реального self. Позитив­ные и негативные возможные selves воздействуют на мотивацию. В некотором смысле они соответствуют супер-эго в психоанализе, части психического аппара­та, которая подавляет антисоциальные импульсы и ориентирует поведение на социальные цели и мо­ральные идеалы. Согласно Фрейду, супер-эго включа­ет совесть и эго-идеал, т. е. одновременно способность к наказанию self и ценности, вкусы и нормы группы, социального класса или общества1.

Как полагает Джон Ингхейм, self человека конструи­руется и реконструируется до определенной степени в диалогической интеракции. Социальное поведение так­же имеет для конструирования self большое значение, по­скольку self включается в культурные схемы, касающие­ся соответствующего поведения для специфических си­туаций. Исследования также показывают, что индивиды приспосабливают свои self-представления к изменяю -


Шш квдя

Щимся обстоятельствам жизни и что они надевают раз­личные социальные маски или личины в различных ситу­ациях. Отсюда не следует, однако, что личность является неструктурированной или эфемерной вне поведения. В действительности исследования показали, что зеН-пред - ставления оказываются замечательно стабильными с те­чением времени и что индивиды усиленно сопротивляют­ся попыткам других изменить или отрицать их собствен­ные зе1Г-характеристики. Исследования, кроме того, обнаруживают последовательность в эмоциональной диспозиции, а также в яеН-представлении.

Ш Основной вклад Джона Ингхейма в антропологию.

Джон Ингхейм предлагает собственную версию поня­тия «личность», соотнося ее с культурой и такими поня­тиями, как культурная схема, и ставит под вопрос мно­гие понятия, касающиеся личности, долгое время счи­тавшиеся аксиомами. Следует отметить также, что Ингхейм обращается к версии психоанализа Мелани Кляйн, которая, как нам представляется, может в буду­щем получить для антропологии особое значение.