Книги по психологии

Раздел 1. ИСТОРИЯ АНТРОПОЛОГИИ (1910-1980)// В поискан «национального характера»
П - ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ, ПЕРСПЕКТИВЫ

В сказке замечательного английского писателя Клайва Льюиса о стране Нарнии, где живут говорящие звери, гномы, великаны, барсук по имени Боровик ут­верждает: «Мы, звери, не меняемся».

Сказочные говорящие звери из поколения в поко­ление помнят что-то самое важное, свою сущность. А мы, люди?

То, что характер народа меняется с переменой со­циальных, политических, природных условий его су­ществования, кажется бесспорным, и мы знаем бес­численное множество тому примеров. Более того, меняется само восприятие мира, себя в мире, самосо­знание... Однако столь же бесспорно и то, что каждый народ, как бы не изменилась его жизнь, остается са­мим собой, и никто не сомневается, что те, кого мы ви­дим сегодня, дети своих отцов и внуки своих дедов. Потому что говорят на том же языке? Потому что про­должают те же традиции? Потому что обрабатывают туже землю? Только ли?

Что меняется в сознании народа со временем и что остается неизменным? Что остается неизменным, да­же когда кажется, будто народ полностью переродил­ся и притом очень быстро, за 2 — 3 поколения?

Вопрос, который мы ставим здесь, более сложен, чем это кажется на первый взгляд, поскольку невоз­можно в строгом смысле слова доказать, что «нацио­нальный характер», «этническая картина мира», «этни­ческий менталитет» существуют в действительности и могут быть зафиксированы научными средствами.

Я, как и большинство культурных антропологов, идущих в своих исследованиях не от теории, а от эмпи­рики, пережила шок, связанный с осознанием того, сколь по-разному видят мир различные народы. «Пер­вая заповедь, которая должна быть усвоена этногра - фом-практиком, — писала Маргарет Мид, — гласит: очень вероятно, что ты столкнешься с новыми, неслы­ханными и немыслимыми формами человеческого по­ведения»[1]. И это относится не только к экзотическим народам. Своеобычность видения мира и логики пове­дения народов, входящих в нашу собственную цивили­зацию, с которыми сталкивается исследователь, погру­жаясь в изучение той или иной этнической культуры, изумляет еще больше, поскольку столь значительное разнообразие кажется здесь неожиданным.

Однако существование этнической специфики, имеющей самые различные формы выражения, — факт, который не должен был бы вызывать споров. Попытки литературного описания характеров различ­ных народов идут от Феофраста и продолжаются до сих пор[2]. Широко распространенное убеждение, что «члены различных наций имеют в целом некоторые общие психологические характеристики»[3] могло бы быть неоспоримым, если бы между учеными сущест­вовало хоть мало-мальское согласие в том, о каких, собственно, «некоторых психологических характери­стиках» здесь идет речь. «Наблюдение, что народы различны, — общее место. Но без ответа остается во­прос: действительно ли эти различия являются нацио­нальными различиями, то есть характеристиками на­циональной популяции как целого? Являются ли эти характеристики специфическими для нации, то есть разнятся ли они от одной нации к другой? » — задава­ли вопрос в шестидесятом году антропологи X. Дайкер и Н. Фрейда[4]. В конце же шестидесятых А. Инкельс и Д - Левинсон делали уже вполне пессимистичный вы­вод: «При нашем нынешнем ограниченном состоянии познания и исследовательской технологии нельзя ут­верждать, что какая-либо нация имеет национальный характер»[5]. Однако очевидно, что способность науки улавливать то или иное явление зависит от того, как ученый ставит свой вопрос. Поэтому задача состоит в том, чтобы понять, какие именно особенности «на­ционального характера» в принципе могут поддавать­ся научной фиксации. Ведь несмотря на все разочаро­вания и пессимизм предыдущих исследователей при­нять за истину утверждение, будто «национальный характер» не более, чем фантом, кажется невозмож­ным, и нам остается только вновь двинуться вперед и попытаться переформулировать вопрос психологи­ческой антропологии таким образом, чтобы на него можно было получить ответ. Прежде всего посмотрим, как ставился вопрос до сих пор.

Чаще всего народы просто описывались. Различные авторы фиксировали свои впечатления об особенностях психологии того или иного народа. Однако характеристи­ки одного и того же этноса, данные различными исследо­вателями, были порой взаимоисключающими. И это от­носится не только к любительским запискам, но и к рабо­там профессионалов высокого класса. Так, по поводу книги известного антрополога М. Мид «Как растут на Са­моа»[6], до сих пор считающейся классическим описанием культуры народа этих островов, в 1983 г. появилась рабо­та, доказывающая неверность оценки Мид психологии самоанцев. Автор работы[7] объясняет ошибки исследова­тельницы специфическим подбором информантов, а так­же субъективным подходом'к изучаемой культуре. По­скольку субъективностью восприятия страдают все, то ценность описательного подхода всегда сомнительна, хотя, по нашему мнению, любое описание психологии


И быта народа может быть использовано антропологом как вторичный источник информации при условии, что в распоряжении ученого находятся несколько описаний исследуемого народа, сделанных с различных точек зре­ния. Но здесь следует помнить еще об одном обстоятель­стве. Те черты, которые в какой-то период считались ха­рактерными для того или иного народа, со временем мо­гут значительно измениться. Так, если в XIX и XX вв. немцы имели прочную репутацию трезвомыслящего и практичного народа, то в XVIII в. они обычно восприни­мались как романтики и мечтатели. Причем, по мнению Ганса Кона, речь здесь идет не об изменении восприятия немцев, а об изменении данной черты в характере наро­да[8]. Таким образом, простое наблюдение ни в коем случае не даст нам понимания того, что является для данного на­рода действительно глубинным и неизменным, а что ме­няется в зависимости от обстоятельств.

Часто исследования «национального характера» связывались с изучением продуктов культуры того или иного народа (литературы, живописи, кино, филосо­фии). Считалось, что таким образом выявляется «ге­ний народа», его уникальные качества. Так, многие очерки русской души основывались на романах Досто­евского. Главным недостатком этого метода является то, что исследователь имеет дело исключительно с пси­хологией элиты народа и именно в ней видит вырази­теля «национального характера». Но даже если элита воплощает в себе ценности, присущие народу в целом более ясно и полно, чем его другие слои (что само по себе труднодоказуемо), это еще не дает нам права го­ворить о «национальном характере», поскольку встает вопрос об отношении ценностей элиты и ценностей простолюдинов в рамках одного и того же этноса. Так, Роберт Редфильд различает «большую традицию ре­флексирующего меньшинства и малую традицию большинства, не склонного к рефлексии», то есть тра­дицию «школ и храмов» и традицию деревенской об­щины[9]. Однако взаимосвязь этих традиций не вполне ясна, и для ее определения нужна серьезная теорети­ческая база, которая сегодня отсутствует. Из характе­ра Татьяны Лариной, несмотря на всю ее «русскость», невозможно вывести характер русской крестьянки из родовой деревни Лариных, и сколь ни соблазнительно принять тот факт, что немецкая философия является национальной немецкой логикой , остается большой вопрос: в каком отношении она стоит к логике немец­ких крестьян?

Фактическое начало научным исследованиям на­циональных различий положила американская исто­рическая школа, основанная в первой четверти наше­го столетия Францем Боасом. «Современная антропо­логия началась с Франца Боаса. Сам же он начал с научного скептицизма, которому подверг традицион­ные направления изучения человека, высвечивая и от­вергая ложное и недоказуемое, требуя возвратиться к эмпирическим исследованиям и начать с установле­ния элементарных истин, таким путем открывая но­вые подходы и создавая новые методы»[10]. В отличие от приверженцев господствовавших тогда в обществен­ных науках эволюционной и диффузионистской школ, Боас рассматривал каждую культуру в ее собст­венном историческом и психологическом контексте, как целостную систему, состоящую из множества вза­имосвязанных частей. Он не искал причин, почему та или иная культура имеет данную структуру, считая это результатом исторического стечения обстоятельств, и подчеркивал пластичность человека, его податли­вость культурным воздействиям. Следствием этого подхода явился культурный релятивизм: понятия в каждой культуре уникальны, а их заимствования все­гда сопровождаются переосмыслением. Последова­тельница Боаса Рут Бенедикт сомневалась даже в осу­ществимости кросс-культурных исследований[11].

Первое время это направление, которое в 1920-е гг. стало именоваться «Культура и Личность», производи­ло впечатление атомистического, исследующего лишь фрагменты культуры, хотя его приверженцам изна­чально было ясно, что культура представляет собой не­что большее, чем сумму своих частей, и что два общест­ва, на первый взгляд похожих, могут иметь культуру, организованную совершенно различным образом. Практически основной задачей психологической ант­ропологии стал поиск концепции внутрикультурного интегратора.

В этом разделе я буду последовательно знакомить вас с различными концепциями, возникавшими в рам­ках психологической антропологии или в областях ант­ропологии, тесно с ней связанных, но мой рассказ будет похож на рассказ о последовательной цепи научных не­удач. История этнопсихологии — это история проб и ошибок, самых разнообразных попыток объяснить, какое место психология занимает в культуре народа, как осуществляется связь между психологией и культу­рой. В качестве внутрикультурного интегратора были последовательно предложены «этос культуры» Рут Бе­недикт, «основная личностная структура» (А. Кардинер и Р. Линтон), «модальная личность» (К. Дюбуа), модаль­ная личностная структура (А. Инкельс и Д. Левинсон) и целый ряд других. Однако все эти концепции оказы­вались в большей или' меньшей мере неудачными. Предлагаемые схемы становились все более сложными, но они отвечали только не некоторые из волновавших исследователей вопросов. Я не знаю другую гуманитар­ную науку, путь который был бы столь трагичен. Ведь речь шла не о конкуренции концепций, а об их последо­вательной смене, по меньшей мере раз в десятилетие, а то и чаще, смене парадигм, которую признавали и са­ми авторы предшествующих парадигм, приведшей мно­гих их них к пессимистическим выводам. Ведь даже те концепции, которые, по всей логике здравого смысла, должны были приводить к более или менее адекватным объяснениям, в результате оказывались столь неубеди­тельными, что к семидесятым годам большинство ант­ропологов пришло к выводу, что психологии вовсе нет места в антропологии и связь между психологией и культурой покрыта мраком, рассеять который невоз­можно. Даже существование непосредственной связи между практикой детского воспитания и структурой личности а это казалось самоочевидным) доказать не удалось, и сама эта связь в конце концов была поставле­на под сомнение. «Возможно, — замечают Рудольф и феликс Киссинги, — обучение культуре протекает не столько в рамках воспитательной практики, сколько во­преки ей», и уж во всяком случае очевидно, что «после­дующие ступени образования не просто добавляют ка­кое-то новое содержание в уже заданную структуру психологического типа обучающихся, но изменяют са­му эту структуру»[12].

Но при этом становилось неубедительным и само понимание культуры.

Антропология первых двух третий прошлого сто­летия развивалась так: ряд последовательных попыток найти внутрикультурный интегратор, ту основу, кото­рая придает культуре целостность (все эти попытки связаны и с установлением взаимосвязи культуры и психологии), отказ от психологического подхода, символическая антропология, изучение культуры толь­ко как системы значений, подлежащих интерпрета­ции — ив ответ на это — постмодернистская критика, которая ставит под вопрос уже саму возможность изу­чения культуры. В восьмидесятые годы дело доходит до того, что многие гуманитарные ученые, наблюдая бес­плодные барахтанья антропологов, уже вовсе отказы­ваются понимать культуру как научное понятие.

Однако еще за несколько лет до этих споров было опубликовано очень интересное и чрезвычайно цен­ное, на наш взгляд, исследование Роберта Редфильда об отличии мировоззрений крестьян разных народов. В частности, он показал, как разнится отношение кре­стьян к земле. На наш взгляд, правда присутствует и в позиции Форстера, и в позиции Редфильда, по­скольку в любом конкретном случае этнические ха­рактеристики перекрещиваются с социальными, на все это накладываются вдобавок политические, гео­графические, климатические, хозяйственные и другие особенности существования этноса, что тоже опреде­


Ляет некоторые психологические характеристики его членов. Поэтому выделение собственно этнических особенностей представляется делом нелегким. И хотя для антропологии исследования Редфильда о многооб­разии крестьянских мировоззрений представляют особый интерес, точка зрения Форстера тоже должна быть принята во внимание, иначе, изучая ту или иную культуру, мы будем воспринимать как национально характерные черты, присущие социальному классу или культурно-географическому региону. В этом смысле утверждение приверженцев школы «Культура и Личность» о том, что одна и та же культурная черта имеет в различных культурах неодинаковый смысл — преувеличение. Но здесь для нас важно то, что та или иная культурная черта в какой-то культуре все-таки может иметь этот особый смысл. Но как его обнару­жить? Для этого необходимо выделить этнические со­ставляющие культуры и психологии этноса и пред­ставить их во взаимодействии с социальными, поли­тическими и прочими составляющими. Используя существующие подходы, такую задачу не решить. Ведь социальное представляет собой пласт более по­верхностный, чем этническое, и проявления его на эм­пирически наблюдаемом уровне будут более интен­сивными и, значит, легче фиксируемыми. На психоло­гический склад личности влияют и ее биологические особенности, и индивидуальные обстоятельства жиз­ни, которые в своей совокупности могут быть названы словом «судьба». Поэтому, на наш взгляд, попытки вы­делить модальную личность в той или иной нации и да­же нескольких модальных личностей были изначально обречены на неудачу.

Но в действительности все обстоит еще сложнее. Культура преломляется в каждом индивидууме по-раз­ному, и это не случайный, а закономерный процесс, как мы покажем в дальнейшем. Культура как бы рас­пределяется между ее носителями. Причем распреде­ление это функционально и имеет внутрикультурную обусловленность. Внутри единой этнической культу­ры мы можем встретить слои, психологические харак­теристики которых будут совершенно различны, а ус­тановки прямо противоположны, но все они вместе служат поддержанию целостности культуры.

Поэтому, прежде чем начать научный поиск, мы должны четко уяснить, что мы ищем. Здесь очень важ­но еще и то, что любая культурная черта проявляется только в контексте своей культуры, а вынутая из нее, оказывается не более чем абстракцией. Например, принято считать, будто немцы любят порядок, а рус­ские нет. Мы полагаем, такое утверждение нельзя до­казать эмпирически, а исследование показало бы, что в одних и тех же социальных слоях и у немцев, и у рус­ских любовь к порядку примерно одинаковая. Вопрос в том, какие сферы жизни народ упорядочивает, а ка­кие нет. Так, один русский публицист описывает ужас­ную беспорядочность нумерации домов и квартир в Берлине (в частности, на Клайнштрассе) еще в сере­дине нашего века, тогда как нумерация домов и квар­тир в Санкт-Петербурге (Ленинграде) давно уже была почти безукоризненной[13].

Это один из тех вопросов, на которые антрополог должен давать ответ. Здесь невозможно гадать, здесь надо представлять общую конфигурацию этнической культуры. Кроме того, известно, что образ жизни на­рода меняется, а вместе с ним меняется психология на­рода, его установки и ценности, иногда даже до неуз­наваемости. Создается впечатление, будто предмет ис­следования постоянно ускользает из рук. Так, X. Файф прямо утверждал, что целостное понятие националь­ного неуловимо, поскольку нация изменчива[14]. Но пе­ред антропологом встает задача показать, что преемст­венность сохраняется, и не только культурная, но и психологическая, меняются только формы выра­жения глубинных установок, но не их содержание.

На этом моменте надо было либо вообще признать антропологию лженаукой, сохранив за ней только опи­сательную роль, либо взяться задело заново и пересмо­треть все свои исходные понятия. Антропологи пошли вторым путем. И если сейчас до сих пор нет вполне убе­дительных и законченных, внутренне увязанных кон­цепций этнопсихологии, то мы вновь имеем ряд инте­ресных, совершенно новых подходов, которые имеют много шансов сложиться в добротную, внутренне не-

Противоречивую и адекватно объясняющую эмпири­ческие факты научную теорию. При этом этнопсихоло­гия становится откровенно междисциплинарной на­укой, она обращается за знаниями к целому ряду дру­гих наук, а кроме того, приступает к реинтерпретации некоторых из этих наук. Так скажем, если никаким способом не удается проиллюстрировать связь психо­логии и культуры, то следует пересмотреть не только понимание культуры, но и современную трактовку психологии, поискать альтернативные варианты.

Да, сегодня состояние научных поисков в этой об­ласти большинство ученых характеризует как кризис­ное. Однако это вовсе не означает, что в ходе исследо­вания психологических особенностей в поведении, в стиле мышления, в мировоззрении, в особенностях восприятия и реакций членов различных этносов не было сделано никаких существенных открытий или было высказано мало плодотворных гипотез. Знание этих открытий и гипотез необходимо нам для понима­ния теоретических положений, составляющих основу исторической этнологии, а потому мы должны внима­тельно проследить историю поиска тех составляющих «национального характера», которые можно было бы считать присущими всем носителям данной культуры и определить как внутрикультурный интегратор.

Это тем более важно, что в процессе становления психологического направления в этнологии было вы­сказано немало интереснейших научных идей, кото­рые на время были забыты, но которые необходимы для формирования современного историко-антропо­логического подхода. Анализ причин кризиса психоло­гической антропологии также поможет нам в выработ­ке этнологического инструментария, пригодного для анализа исторических явлений. Именно поэтому мы считаем необходимым, прежде чем перейти к изложе­нию концепций, относящихся собственно к историче­ской этнологии, внимательно проследить всю историю этой научной школы, а не довольствоваться только рассмотрением ее последних достижений.

Необходимо сделать одну терминологическую оговорку. В процессе своего развития психологичес­кое направление в этнологии несколько раз меняло на - 42 звание, сохраняя при этом концептуальную преемст­


Венность. Оно именовалось сначала «Исторической школой Франца Боаса», затем школой «Культура и Личность», затем исследованием «национального ха­рактера», а с 60-х гг. по наше время — психологичес­кой антропологией или, реже, этнопсихологией. В на­шем рассказе мы проследим эту преемственность. Хо­тя следует оговориться, что мы будем называть психологической антропологией все данное направле­ние на протяжении всей истории его развития. Право на это нам дает тот факт, что все жившие в начале ше­стидесятых годов крупные представители этой школы без возражений восприняли новое самоназвание.

Начнем с первых лет зарождения психологичес­кой антропологии, а именно того времени, когда ряд ученых отверг господствующие в тогда научные пара­дигмы (эволюционизм, теорию культурной диффузии) и предложил совершенно новые подходы к изучению жизни различных народов.