Книги по психологии

Логика, мышление и эмоции террориста
П - Психологическое обеспечение антитеррористической деятельности

Лидеры одной из террористических организаций учат своих сто­ронников: «Не надо много размышлять — ведь тебя ведет Аллах, и путь твой — путь истинной веры». Они открыто провозгласили в отношении других народов: «Неверные понимают только один язык — это язык “Калашникова”». Красивые фразы такого рода часто заменяли и до сих пор все еще продолжают заменять очень многим, причем далеко не только исламским террористам, и ло­гику, и собственное мышление. У податливых им людей нет осо­бой необходимости в самостоятельных размышлениях — вместо логики есть вера, вместо мышления — приказ или великие по заложенной в них силе внушения слова «надо!» и «ты должен!».

Логика террористов трудно поддается однозначной интерпре­тации. Во-первых, она слишком эмоциональна: подчас эмоции в ней занимают большее место, чем логика как таковая. Во-вторых, это искаженная логика с точки зрения чисто формального анали­за: из посылок не всегда следуют адекватные выводы. В-третьих, это явно моноидеическая логика: в ней все подчинено террору, и любой вопрос рано или поздно, прямо или «криво», но приходит именно к нему.

Как правило, логика террориста — это логика верующего че­ловека. Он верит в идею, которой служит, верит в саму идею слу­жения, верит, наконец, в свою высочайшую миссию. И здесь ему не нужны рациональные доказательства. Он верит во все это про­сто потому, что он верит.

Об искаженной логике террористов свидетельствует еще один интересный факт: они практически не могут работать в режиме диалога. Это подтверждается на бытовом уровне — террористы способны либо выслушивать только того, кого они считают для себя авторитетным, либо, напротив, способны на произнесение длительных собственных монологов. Эю свидетельствует об авто­ритарности и вместе с тем ригидности мышления.

О чем бы террорист ни думал, он все связывает со своей ос­новной деятельностью. Это может происходить совершенно конк­ретно — террорист думает о любом предмете, насколько он мо­жет пригодиться для террористического акта. То же самое может проявляться и совершенно абстрактно: террорист всегда готов рас­суждать о тех идеях, ради которых и во имя которых он идет на «террорную работу».

Логика террористов часто носит предельно неконкретный, сим­волический характер. Очевидно, что взрывы небоскребов Все­мирного торгового центра в Нью-Йорке в сентябре 2001 г. были взрывами-символами и взрывами символов мирового господства США. Исходя из этого, многие специалисты считают: терроризм — не столько аморфное выражение социальных перегрузок, сколько форма негодования, вызываемая крушением надежд и планов людей; он направлен против источников их неудач и служит сред­ством достижения определенных целей. И далеко не последней его задачей является символическое выражение людьми своих намерений. Последнее как раз и говорит об очевидном символизме террористической логики. Понятно, что, убивая царя, россий­ские народовольцы символически как бы «убивали» весь монархи­ческий строй. Убивая же видных приближенных царя, эсеровские террористы расправлялись с политической системой.

В вопросах, не связанных прямо с террористической деятель­ностью, логика и мышление террористов определяются общим уровнем их культуры. Как правило, за редкими исключениями, в современном мире общая культура террористов находится на низ­ком уровне.

Понимание логики и особенностей мышления террориста имеет серьезное практическое значение. Так, в частности, известно: ве­сти переговоры можно только с тем, кто понимает тот язык, на котором вы с ним договариваетесь. Если вы мыслите и рассужда­ете логически («подожди меня убивать, дай время, я найду то, что нужно, и тебе отдам»), а оппонент не понимает логики, а лишь испытывает эмоции («я тебя все равно убью, причем прямо сейчас!»), такие попытки смысла не имеют. Более того, они опас­ны: ведь вы думаете, что договорились, а ваш оппонент считает себя свободным от всяких договоренностей.

Террористы — тип людей, у которых рациональные компонен­ты в поведении и характере почти отсутствуют, а эмоциональные преобладают до такой степени, что становятся аффективными. С ними трудно говорить: если что не так, то мгновенно наливают­ся кровью глаза, а пальцы сжимаются в кулаки и тянутся к железу. Такой человек просто не знает нормативных слов типа «можно» и «нельзя», «возможно» или «невозможно». Его лексикон очень прост: «хочу!», «дай!», «мое!», причем прямо здесь, сейчас, немедленно. В отличие от нормального человека, который одинаково способен понимать «рацио» и переживать «эмоции», не выходя за рамки принятого, террорист не способен на это.

Среди террористов встречаются два крайних варианта. Один, более редкий, — совершенно безэмоциональный. Это люди с аб­солютным хладнокровием, не подвластные эмоциям или умею­щие их полностью контролировать. Таким выглядел, например, Б. Савинков. В сохранившихся описаниях современников его порт­ретируют очень резкими штрихами: небольшого роста, одетс иго­лочки; «не улыбается», «вест жестокостью», «сухое каменное лицо», «презрительный взгляд безжалостных глаз».

Другой, все-таки значительно более часто встречающийся сре­ди террористов вариант отличается противоположностью. Для та­ких террористов характерна очень богатая внугренняя эмоциональ­


Ная жизнь. При всей внешней сдержанности, подчеркнутой рацио­нальности, строгости внутри террориста бушуют бурные эмоции. И чем сильнее ограничения, которые накладывает на участника террористическая деятельность, тем сильнее скрытые, подавляе­мые эмоции террориста. Пресловутое хладнокровие террориста, его «стальные нервы» — результат жестко подавляющего эмоции влияния рациональных компонентов психики. Такое подавление не может быть постоянным. В литературных описаниях мы посто­янно встречаем описания сильнейших эмоций, которые охваты­вают террористов, например сразу после успешного осуществле­ния террористического акта. Они могут безумно радоваться, по­здравляя друг друга, или, напротив, плакать и страдать.

Жизнь террориста проходит в постоянных эмоциональных пе­реживаниях. Он живет в эмоциях страха, опасаясь попасть в руки противников. Одновременно он живет эмоциями гнева и презре­ния к своим противникам и воодушевления от предвосхищения того вреда, который собирается им нанести. Естественно, что та­кие противоречивые чувства часто сталкиваются между собой, приводя к внутренним эмоциональным конфликтам. Такие конф­ликты и предопределяют то тяжелое состояние хронического эмо­ционального стресса, в котором находится террорист. Для хрони­ческого стресса характерны эмоциональная лабильность, легкость почти мгновенного перехода от одного эмоционального состоя­ния к прямо противоположному.

Однако важнейшим, наиболее распространенным эмоциональ­ным состоянием террориста является его постоянная насторожен­ность. Феномен настороженности проявляется в постоянной го­товности к отражению угрозы нападения, повышенным уровнем бодрствования и концентрацией внимания на малейших измене­ниях всех, прежде всего физических, параметров окружающей среды. Даже внешне заметная постоянная подозрительность тер­рориста проявляется в непрерывном делении всех окружающих на «своих» и «чужих». Естественно, что «чужой» априорно иден­тифицируется с отвратительным и чуждым «образом врага» (ре­акция враждебного недоверия). Любопытно, что при подтверж­дении того, что «чужой» — на самом деле «свой», характер отно­шений резко меняется на массированные проявления доверия и открытости (иногда чрезмерные). Это говорит о резкой поляриза­ции эмоций и об эмоциональной лабильности террориста.

«Слепой» фанатик, осуществляющий жестокий террористиче­ский акт на рациональном «автопилоте», не мучается переживани­ем моральных проблем. Это слепая «машина» для разрушения, не задумывающаяся над нравственными вопросами просто потому, что такие вопросы чужды для такой «машины». Моральные про­блемы возникают лишь при наличии определенного интеллекту­ального уровня. Террористы, действующие по принципу «все во власти Аллаха, по милости его», не страдают нравственными со­мнениями.

Однако относительно развитых в интеллектуальном плане тер­рористов внутренне постоянно волнует вопрос, насколько они правы в своих действиях. В описаниях того же Б. Савинкова, на­пример, этой стороне уделяется значительное внимание. Всякий раз, готовясь к террористическому акту, террористы ищут ему нравственное оправдание.

Исламские террористы верят, что их акции не только спасают их собственные души (подвиг во имя Аллаха), но и помогают ду­шам своих жертв поскорее отправиться в рай. Боевики движения «Хамаз» из специальной памятки своей организации твердо зна­ют: «Аллах простит тебя, если ты исполнишь свой долг и убьешь неверного; в раю Аллах возьмет на себя все твои проблемы».

Обратной стороной моральных проблем является выраженная практически у всех террористов потребность в понимании, необ­ходимость «выговориться» перед другими людьми (обычно перед «своими», но иногда и перед чужими, включая следователей). Однако серьезные моральные проблемы присущи только лишь «идейным» террористам, причем с достаточно высоким уровнем образования и интеллекгуального развития, способным к созна­тельной рефлексии своей деятельности. Для всех остальных типов террористов значительно более характерно наличие совершенно иной психологии, прежде всего — дорефлексивных, сравнитель­но примитивных «синдромов» вместо каких-либо сложных мораль­ных проблем. Приведем в качестве примера современного терро­ризма слова женщин, осужденных за взрыв вокзала в Пятигорске. На судебном процессе эти женщины показали, что целью взрыва для его заказчика было «посеять панику, а число жертв его не волновало».

В литературе имеются психологические описания особенностей личности террористов с так называемыми синдромами «Зомби» и «Рембо». «Синдром Зомби» проявляется в постоянной, причем не нарочитой, а совершенно естественной сверхбосготовности (сверх­готовности к отражению нападения), враждебности с тотальным образом врага, паранойяльной постоянной устремленности к наи­более сложно организованным боевым действиям. В жизни это — своего рода «синдром бойца», постоянно нуждаю­щегося в самоутверждении и подтверждении своей состоятельно­сти.

Люди с «синдромом Зомби» постоянно живут «на войне» (иног­да их образно называют «псами войны»). Даже когда нет боевых действий, они всячески избегают ситуаций мира и покоя, ищут и охотно сами создают обстановку боевого конфликта. Оружие — их любимая игрушка, которой они владеют блестяще. Такие люди быстро и легко формируют для себя образ врага. В преследовании


Врага они неутомимы, беспощадны и холодно-жестоки. В боевой ситуации они чувствуют себя как рыба в воде, как бы совершенно неуязвимыми. Такое самоощущение небезосновательно: боевых потерь среди таких лиц практически никогда не бывает, редкие же все-таки случающиеся потери обычно связаны либо с форс­мажорными обстоятельствами, либо с грубыми нарушениями ими своих собственных правил нахождения в состоянии постоянной сверхбоеготовности. Террористы из движения «Хамаз» знают: «Борьба — это постоянное напряжение всех сил. Расслабиться воин Аллаха сможет только в раю».

Прекрасная физическая и боевая подготовка, достижению и поддержанию которой подчинена вся их жизнь, обычно позволя­ет таким людям практически неограниченно переносить тяготы военного дискомфорта. Более того, они настолько привыкают к таким тяготам, что считают их естественными.

Соответственно такая физическая подготовка часто парадок­сально сочетается с их беспомощностью в простых житейских ситуациях. В частности, известны трудности «Зомби» в общении с противоположным полом: иногда в этих отношениях у них вне­запно может быстро развиться заметная регрессия на уровне по­ведения 10— 12-летнего ребенка. Однако их растерянность вмес­те с проявлениями сверхдовсрчивости и с верх открытости по от­ношению к «своим» может столь же внезапно сменяться внешне также немотивированной и заранее непредсказуемой агрессив­ной враждебностью. Это часто заставляет окружающих как бы «ощущать» устрашающую ауру их деструктивной «запрограмми­рованности».

Для людей с «синдромом Зомби» обычно характерно не атле­тическое, а, напротив, диспластическое и(или) даже астениче­ское телосложение, однако многолетний опыт усиленных спортив­ных тренировок делает их гиперкомпенсированными атлетами. На лице у них нередко наблюдается парамимия. Их специфическая «звериная» пластика может внезапно (особенно при общении с лицами противоположного пола) сменяться крайней степенью моторной неловкости. В мирное время, в стабильной обстановке они испытывают заметные трудности в поиске сексуальных парт­неров — возможно, в связи с их ранимостью и повышенной чувствительностью во внебоевых ситуациях. В межличностном об­щении их отличает очень узкий круг эмоционально насыщенных привязанностей. В мирных ситуациях у «Зомби» на первый план выходят проявления эмоциональной дисгармонии, причем «в ее структуре парадоксальность, холодность, сензитивность, бруталь­ность и символический неологизм, характерные для шизотима, часто сочетаются с взрывчатостью, вязкостью, замедленностью и метафорической олигофазией, характерными для эпилептотима, то есть формируется двойственная, шизоэпилептоидная консти­туция. Эта дисгармония может находить (и находит) выход в про­тивоправных действиях»[23].

Люди с заметным «синдромом Зомби» — идеальные солдаты, у которых постоянная агрессивная враждебность выступает как механизм своеобразной адаптации к внешним условиям. Они все­гда «на войне», обстановка боевого столкновения — их естествен­ная «среда обитания». В террористических организациях «Зомби» — идеальные боевики-исполнители.

Термин «синдром Рэмбо» возник и распространился сразу после известного фильма об американском ветеране войны во Вьетна­ме, вернувшемся домой, но не сумевшем найти себя в мирной жизни и как бы поневоле ставшем террористом. Фильм о боевике Рэмбо создал удачный образ, а его имя вскоре стало нарицатель­ным. Специалисты по исследованию поведения людей в чрезвы­чайных ситуациях считают, что «синдром Рэмбо» — это своего рода предельное выражение, результат долгосрочного формиро­вания вполне устойчивой невротической структуры личности, раздираемой непреодолимым интрапсихическим конфликтом меж­ду стремлением к острым ощущениям и переживанием тревоги, вины и отвращения за свое участие в них. «Ключевой характерис­тикой этой структуры служит либо сознание “миссии”, добро­вольно возложенных на себя тяжелых, но благородных альтруис­тических обязанностей, позволяющих реализовать агрессивные побуждения без самоупрека во враждебности, либо сознание при­надлежности к “корпорации”, профессиональных обязанностей, позволяющих рисковать жизнью и здоровьем без самоупрека в аутоагрессивносги»[24].

Миссионерство — основной психологический стержень чело­века с «синдромом Рэмбо». Он не может (хотя и умеет) убивать «просто так» — он обязательно должен делать это во имя чего-то высокого. Поэтому ему приходится все время искать и находить те или эти, все более сложные и рискованные «миссии».

Люди с «синдромом Рэмбо» всегда испытывают большие труд­ности адаптации к спокойной, рутинной деятельности, часто пе­реживают ощущение скуки и своей несостоятельности в обыден­ной жизни. Они постоянно стремятся к тому, чтобы «взвинтить» ситуацию, других людей и самого себя, часто искусственно со­здавая сложности, которые необходимо «героически преодолевать». Тем самым они постоянно стремятся оказаться в суперэкстремаль - ной обстановке, в очаге какой-нибудь чрезвычайной ситуации. Важ­нейшими и наиболее значимыми для них характеристиками экст­ремальной ситуации являются «близкое по духу окружение» и


«наличие правил игры». Важным для них является и «отвечать доб­ром на зло», не отступать ни перед какой угрозой при выполне­нии того, что они сами считают «благородной миссией». Поэтому люди с выраженным «синдромом Рэмбо» всегда добровольцы. Они склонны к самоограничению, обычно безотказны и болезненно совестливы, даже альтруистичны по отношению к «своим»; вре­менами они бывают просто откровенно навязчивыми — прежде всего с частыми предложениями своей помощи.

Террорист с «синдромом Рэмбо» — это человек, стремящийся к ужасу и сеющий ужас во имя «высокой» цели, однако делаю­щий это не потому, что ему дорога та или иная цель, а всего лишь потому, что по-другому он просто не умеет жить.