Книги по психологии

ОЧЕСЛОВИЕ. О китайской грамоте, образном мышлении и некоторых старых заблуждениях
Периодика - Проблемы филологии язык и литература

Е. В. Маевский

Хоть у китайцев бы нам несколько занять... («Горе от ума») Дао ищут вдали, а оно вблизи. (Старинная китайская мудрость)

С тех пор, как в 1585 году Хуан Гонсалес де Мендоса в своей «Истории досто примечательностей, нравов и обычаев великого царства Китай» впервые познако мил европейского читателя с китайской письменностью, образованные люди Евро пы не переставали удивляться своеобразию этих дальневосточных письмен, так сильно отличающихся от любых западных, да и от ближневосточных тоже. Срав нить их можно было разве что с египетскими Иероглифами, «священными чертами резами». Правда, ряды значков на монументах, доставшихся европейцам от древних египтян, смотрелись куда эффектнее, значки эти явно представляли собой малень кие картинки: вот птица, вот змея, вот человек, сидящий с палочкой в руке — пи сец, наверное. В китайских же значках увидеть что-либо вроде картинок удавалось не так легко. Зато египетские знаки никак не складывались в осмысленные связные тексты, что и давало многим повод утверждать, будто это и не письменность вовсе, а сакральная и сокровенная нотация для особых, нежитейских, иноприродных зна ний. Ну, а китайские знаки читались, из них составлялись тексты, вполне поддаю щиеся и оглашению вслух, и переводу на другие языки; многие посещавшие Китай европейцы, прежде всего миссионеры, не раз бывали тому свидетелями, а кое-кто и сам выучивался неплохо читать китайские книги и писать на этом языке довольно грамотные документы. Так что китайские знаки без сомнения следовало числить по

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


150 Филологическое Наследие

Разряду именно письмен — ясно было, что это не какие-то там загадочные черты или резы с непостижимым смыслом, а просто такие буквы. Только всё-таки очень сложные и ни на что не похожие. И, вероятно, особо разумные.

Эта последняя характеристика подкреплялась свидетельством миссионера Маттео Риччи (1552–1610), проведшего в Китае долгие годы. В его книге «О христи анской экспедиции в Китай, предпринятой Обществом Иисуса», которая вышла в свет уже после его смерти, в 1615 году1, о китайских письменах сказано немало. Отец Маттео сообщал, что «сей метод письма посредством начертания символов вместо выписывания букв создаёт основу для особого способа выражения, с помо щью которого можно <…> весьма немногими словами с великой ясностью высказы вать мысли, для изъяснения коих в нашем письме потребовались бы окольные обо роты, притом же и ясности той не дающие»2 .

Сближение китайских письмен с египетскими породило термин «китайская иероглифика», когда-то, должно быть, воспринимавшийся как метафорический: что ни говори, а выражение «иероглифические (т. е. «жречерезные», к «жреческой резьбе» относящиеся) письмена» придумано было (в III веке до н. э.) для обозначе ния именно египетских знаков, да и то, похоже, не в любом, а лишь в монументаль ном начертании. Впрочем, укоренился этот переносный термин, кажется, только в русской науке, ориенталистика других стран по большей части говорит о китайских не иероглифах, а просто письменных знаках (ср. англ. Chinese Characters). Однако об щее имя разным предметам зря не дадут, и письмена китайцев обнаруживают с письменами древних египтян, древних шумеров, не столь древних майя — да что там, со многими и многими системами письма, вплоть до несостоявшихся нацио нальных письменностей чероки и чукчей, до полубезумных проектов всеобщей ми ровой письменности, продолжавших появляться и в ХХ веке — очевидные общие свойства, явную типологическую близость.

В век Просвещения европейцам, интересовавшимся проблемой, было совер шенно ясно, в чём эти общие свойства состоят. Китайские иероглифы описывались в ту пору как «образы и символы, которые обращаются к разуму через зрение — образы для вещей осязаемых, символы для вещей помышляемых. Образы эти и символы не привязаны к звучанию и могут читаться на всех языках». Так объяснял сущность иероглифов французский миссионер-иезуит Жан-Жозеф-Мари Амио в своём «Мемуаре об истории, науках, искусствах, нравах и обычаях китайцев по све дениям пекинских миссионеров», увидевшем свет в 1776 году. С теми или иными вариациями эта характеристика встречалась и в более ранних, и в более поздних учёных трудах и вскоре обрела статус общеизвестной, неоспоримой истины.

Какая замечательная вещь: язык для глаз. Слова не для слуха, а для зрения. Ес ли буквы отсылают к звукам и лишь через звуки к понятиям (или предметам, это как посмотреть), то иероглифы передают понятия сразу, непосредственно. Без уча

1 Eco, Umberto. The search for the perfect language. Oxford, UK, and Cambridge, USA: Black-
well, 1995, p. 158.

2 Matthew Ricci, China in the sixteenth century: the Journals of Matthew Ricci, 1583-1610. New
York, 1953, pp. 28-29

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


Маевский Е. В.

151


Стия звуков (одной ступенькой на пути к пониманию меньше) и независимо от зву ков (стало быть, независимо от конкретного языка). Ну конечно: потому-то китайцы с японцами и понимают друг друга на письме, хотя на слух совершенно не пони мают. Не говоря уже о носителях разных китайских диалектов.

Слово, правда, было найдено только в начале XIX века: идеография. То есть письмо понятий. И придумал этот термин знаменитый Ж.-Ф. Шампольон, египто лог. Но очень скоро идеограммами стали называть и китайские иероглифы.

Причём иероглифы не просто передают понятия, минуя звуки: они к тому же сплошь и рядом передают их наглядно. Во-первых, некоторые китайские знаки всё таки унаследовали от тех давних времён, когда они были рисунками, кое-какую изобразительность. Правда, таких знаков относительно немного, но зато они, как правило, очень употребительны.

9 Я - к * # *

Солнце Луна Женщина ребёнок Повозка Дождь

Рис. 1. Внешняя мотивированность (иконичность) китайских иероглифов

Придётся, конечно, напрячь воображение, чтобы увидеть солнечный диск в иероглифе «солнце» и лунный серп в иероглифе «луна». Тысячелетия нормализа торских усилий сделали своё дело: если знаки не изобретаются каждый раз заново, а воспроизводятся регулярно и если этой работой занят не один сверходарённый человек, а множество обыкновенных писцов, то необходимо, чтобы любой знак сво дился к несложной комбинации стандартных элементов (в русском востоковедении их обычно называют чертами), и облик этих черт неизбежно будет хотя бы отчасти задаваться технологией письма, для синоцентрического мира — спецификой кисти. Поэтому китайская иероглифика более стилизована и менее изобразительна, чем египетская. Хотя... Вот, например, «женщина»: присела так уютно, изогнулась гра циозно, вся покой, изящество, домашнее тепло. Вот «ребёнок»: головка большая, ножки маленькие, ручки уже расставлены, норовят всё кругом ощупать — новоро жденный, наверное. «Повозка» опознаётся не сразу, но как только поймёшь, что это вид сверху, так тут же всё становится на свои места: ось, два колеса и корпус. «Дождь» — это целый пейзаж: небесная твердь наверху, слой облаков чуть пониже, а всё остальное — обильные струи и капли. Это, так сказать, внешняя мотивирован ность иероглифов, мотивированность через внешний мир, через отображаемые предметы, или изобразительность начертания, или, иначе, иконичность.

Во-вторых, нередко бывает так, что звучащее слово первообразно, морфологи чески неделимо, его происхождение никак не объясняется (таково, например, русское слово «горизонт»), а иероглифическое соответствие этого слова производно, его зна чение удаётся более или менее успешно вывести из значения его составных частей (таково русское «окоём» — то, что «оком объять» можно). Особенно красиво получа ется, если это выведение целого из частей содержит элемент неожиданности, экс прессии, того, что часто выражают несколько расплывчатым словом «образность».

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


152 Филологическое Наследие

Плевать Светлый Хороший

Рис. 2. Внутренняя мотивированность (аналитичность) китайских иероглифов

Иероглиф «лаять» состоит из иероглифа «рот» и иероглифа «собака». Кстати, иероглифы, входящие в другие иероглифы на правах составных частей, русские ки таеведы обычно называют элементами. Так что иероглиф «плевать» складывается из того же элемента «рот» и элемента «земля». Наглядно, правда? Хотя не так уж ин тересно, потому что довольно банально, ничего непредвиденного. Знак «светлый» состоит из элементов «солнце» и «луна». Это уже интереснее, это, так сказать, фи гура речи, троп, синекдоха: названы два источника света, а подразумевается светлое начало вообще. Правда, некоторые предполагают, что в древности этот знак имел совсем другую мотивировку, а «солнце» и «луна» были усмотрены в нём позже, ко гда графическая стилизация эту мотивировку затемнила, и современное начерта ние знака представляет собой результат своего рода народной этимологии. Но сей час-то ведь от этой этимологии никуда не деться, она бросается в глаза. Наконец, иероглиф «хороший», он же «любить», состоит из элементов «женщина» и «ребё нок», и тут уж перед нами несомненная метафора, да какая выразительная. Здесь налицо внутренняя (внутрисистемная) мотивированность иероглифов, мотивиро ванность через другие знаки той же системы, иначе говоря, осмысленность состава, если коротко - аналитичность.

А коль скоро знаки мотивированы - не важно как, через внешний мир или через другие знаки - то, следовательно, они сами себя объясняют. Содержание их нет нужды усваивать опытным путём, часто многотрудным и болезненным: они по нятны сразу же, при первом предъявлении. Неудивительно, что такие знаки спо собны преодолевать национальные границы.

Всё это так взволновало европейских интеллектуалов, что многие из них пус тились искать в китайской грамоте волшебные достоинства, в европейских языках отсутствующие.

Естественный язык человека представлялся философам раннего Нового вре мени чрезвычайно несовершенным орудием. Прежде всего, языков было много, и это самым прискорбным образом разъединяло человечество. Но еще более важным казалось то, что любой необработанный, не усовершенствованный мудрыми людь ми язык неполно и неверно отражает устройство мира. Законовед Фрэнсис Бэкон и натуралист Марен Мерсенн, учитель Джордж Дальгарно и священник Джон Уил кинз пытались, подобно Конфуцию, «исправить имена», составляли проекты «фи лософских языков», с помощью которых простые крестьяне, по выражению Декар та, могли бы «судить о сущности вещей лучше, чем это делают иные философы». Позже стало ясно, что процесс исправления имён бесконечен, поскольку без конца изменяется всё именуемое; в утешение мы получили специальные терминосистемы и нотации частных наук, а также умение грамотно составлять и вовремя пересмат

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


Маевский Е. В.

153


Ривать различные классификации. Однако всё это было позже, а тогда, в XVII веке, философы всерьёз искали «правильный» язык, по определению единственный. И новооткрытые китайские письмена были для них настоящим подарком.

Время от времени китайское письмо (хотя отнюдь не звучащая китайская речь) предлагалось в качестве основы для универсального понятийного письма (па зиграфии) и вообще для всемирного языка будущего. Так, ещё в 1627 году, на самой заре синологии, некто Жан Дуэ представил королю Франции свой проект основан ной на китайских иероглифах «универсальной письменности, замечательной по своей эффективности и весьма полезной для всех людей земли». И ведь на том не кончилось: вот, скажем, во времена уже почти что наши, в 1913 году, В. Г. Чешихин выпустил в Риге книгу под названием «Грамматическая идеография и неосиногра фия», где не только излагался «способ толково писать со словарём на любом ино странном языке без знания его грамматики», но и обосновывалось «приспособле ние китайской грамоты в роли всемирного письменного языка». А потом ещё и в 1916 году появилась статья того же автора на ту же тему — на сей раз, правда, в хар бинском журнале «Вестник Азии». Ну, это хоть понятно: всё-таки в Китае.

Вообще-то иной раз диву даёшься, скольким западным утопиям измышляв шие их энтузиасты находили место в Китае. Вот хотя бы поиски наилучшего обще ственного устройства. В XVII или XVIII веках многие европейские философы, кажет ся, вполне серьёзно говорили о Срединной Империи как о царстве разума, где муд рые и просвещенные монархи руководствуются в управлении высшими моральны ми принципами, где каждый имеет возможность независимо от происхождения занять в государственной иерархии место, соответствующее его знаниям и способ ностям. (Петров 1996, с. 63). Справедливости ради припомним, что уже в 1719 году Д. Дефо вложил в уста Робинзона Крузо прямо противоположную оценку: «Я очень склонен думать, что мы дивимся величию, богатству, пышности, торговле и нравам китайцев не потому, что все это действительно достойно удивления, — нет, мы про сто не ожидали встретить все это в столь варварской, грубой и невежественной стране» (Дефо 1996, с. 195). Однако восторженное синофильство не повывелось и в ХХ веке: долгое время Китай служил для Запада образчиком косной азиатской дес потии, но по крайней мере однажды — в мае 1968 года — КНР вдруг сделалась для множества западных интеллигентов-маоистов символом свободы и прогресса. Оно и понятно: Китай далеко, стало быть, можно использовать его для лепки идеальных образов, не слишком вникая в реальное положение дел.

Заметим, однако: чем шире распространялось в странах европейской цивили зации знание китайского, корейского, японского языков и чем глубже учёные востоковеды вникали в их устройство, тем реже раздавались возгласы восторга и даже просто удивления по поводу китайских письмен. Европейская наука посте пенно начала осознавать, что отличие «их» грамоты от «нашей» меньше, чем кажет ся с непривычки. И не только потому, что «они» где-то похожи на «нас», но ещё и потому, что «мы» во многом похожи на «них», о чём нередко сами не догадываемся.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


154 Филологическое Наследие

Начнём с самообъяснительности иероглифов, с их, на первый взгляд, столь ярко выраженной мотивированности. На этих страницах она продемонстрирована с помощью специально подобранных примеров, что обычно и делается в учебных курсах для начинающих и особенно в рекламных проспектах таких курсов. Но ведь и самые изобразительные по начертанию иероглифы, в сущности, лишь полуико ничны, самые осмысленные по составу — лишь полуаналитичны. Объяснять их зна чение всё равно приходится, без этого не обойтись. Да что там, даже попадающиеся в наши дни на каждом шагу пиктограммы электронной эры, все эти иконки на эк ранах компьютеров и дисплеях навороченных дигитальных часов-телефонов стиральных машин, меняющиеся с каждой новой программой или моделью — да же они, такие нарочито наглядные, и то почти не работают без специальной инст рукции. Не говорю уж о дорожных знаках. А подавляющее большинство иерогли фов с течением веков свою наглядность практически полностью утратили.

Конечно, если очень хочется, то образы и символы можно «вчитать» во что угодно. Некоторые отцы-иезуиты, например, усматривали в начертании иероглифа «приходить» («пришествие»?) не что иное, как изображение Человека, притом Вели Кого, который распят на кресте — крест был, как известно, Деревянный (см. рис. 3). Тем более что рядом, по обеим сторонам, в этом иероглифе видны ещё два малень ких Человечка — надо полагать, разбойники, распятые вместе с Иисусом на Голгофе. Вот удивились бы китайские книжники. Они-то веками считали (и считают), что знак «приходить» — это просто-напросто схематический рисунок злакового расте ния Lai, а для слова «приходить», которое тоже звучит Lai, он был подобран по созву чию. Да и это совсем не очевидно: тут ведь скорее мнение (пусть авторитетное, под креплённое традицией), чем факт (допускающий подтверждение наблюдением). Но миссионерам... миссионерам Очень хотелось.

Ж Л ;*: *

Приходь Человек Большой Дерево

Рис. 3. Толкование иероглифа «приходить» по миссионеру Премару

Почему же китайские знаки так завораживали европейцев своей изобрази тельностью, раз эта изобразительность настолько ограничена? Да хотя бы потому, что буквы алфавитов, европейских и неевропейских (например, семитских), заведо мо никакой изобразительностью не обладают вообще. Если буква «алеф» (у фини кийцев это было что-то вроде равнобедренного треугольника остриём вниз) и вос ходит к изображению быка, то не непосредственно, а в силу своего возникновения из иконической идеограммы «бык». Буквы не могут быть иконичными по опреде лению, так как иконичность — это сходство формы знака с денотатом, а буквы — единицы односторонние, они не соотносятся прямо ни с какими внеязыковыми де нотатами, можно говорить лишь о связи буквы с фонемой. Не бывают иконичными и слова, составленные из букв (о словах, составленных из фонем — разговор иной). В

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


Маевский Е. В.

155


Самом деле, китайские иероглифы «солнце», «луна», «повозка» хотя и не очень по хожи на то, что они означают, но если мы Уже знаем Их значения, то нам не трудно будет убедить себя, что мы видим в этих символах диск, серп и двуколку. Однако даже при большой фантазии мы вряд ли обнаружим что-либо картинное в после довательностях букв, образующих слова с тем же самым значением в языках Евро пы: СОЛНЦЕ, SUN, SOL (разве что это О? да нет, неубедительно); ЛУНА, LUNA, MOON (а тут вон целых две О подряд — но разве луна светлее солнца?); ПОВОЗКА, CARRIAGE, VEHICULUM. Значит, получается, что китайская письменность всё таки нагляднее алфавитной: она изобразительна хоть отчасти, а та уж вовсе нет.

А что, если привлечь для сравнения не графическое, а фонетическое слово? Звукоподражания несомненно имеются в любом языке. Правда, иконическому обо значению посредством звуков языка поддаётся лишь небольшая часть мира — зву ковые явления. При этом иконичность, как и всегда, сильно разбавлена условно стью: припомним, как по-разному представлен в разных языках крик петуха или лай собаки. Естественно, что доля звукоподражаний в лексиконе не так уж велика. Зрительных впечатлений у человека, как известно, на порядок больше, чем слухо вых, но иконическому изображению посредством письмен (которые, напомним, состоят только из линий) тоже поддаётся лишь небольшая часть мира — во всяком случае, не всё то, что мы видим. Изобразить совокупностью линий движение очень трудно. Изобразить цвет — невозможно. Если речь идёт не об изобразительном ис кусстве, а о зрительной знаковой системе со свойствами естественного языка (имен но таковы иероглифические системы письма), то иконических зрительных знаков в такой системе вряд ли окажется больше, чем иконических звуковых знаков в звуко вом языке. Скорее всего их будет примерно столько же. Можно выработать начер тательный знак для молнии — но можно и звукоподражательный для грома. Сим волом птицы может быть контурный рисунок, более или менее похоже передаю щий птичий силуэт, но может быть и цепочка фонем, примерно с такой же точно стью воспроизводящая птичий крик. Нельзя утверждать a priori, что изобразитель ных иероглифов много, а звукоподражательных слов мало.

Но если это так, то удивляться и восторгаться по поводу иконичности китай ской иероглифики, а тем более приписывать ей исключительные и чуть ли не вол шебные свойства вроде непосредственной понятности по меньшей мере наивно. Всё это есть (в звучащем языке) у всех, включая европейцев, и всё это было у всех задол го до изобретения письменности. Во всяком случае, «наивная», «народная», донауч ная синология демонстрирует здесь известный психологический комплекс: Да, вот у них-то как! Нам-то где уж!

Примерно то же самое можно сказать об аналитичности иероглифики и о предположительно вытекающей из неё объяснительной силе. Как известно, сложные и аффиксальные слова есть во всех языках, и ничего особо примечательного в подоб ной аналитичности не наблюдается. Однако философов XVII века, должно быть, гип нотизировал тот факт, что иероглифы с яркой внутренней формой сплошь и рядом переводились на европейские языки словами, такой внутренней формой не обла

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


156 Филологическое Наследие

Дающими - как русские слова Плевать, лаять, светлый В нашем примере или, ещё того лучше, равнозначные им английские Spit, Bark, Light, Т. е. слова, сводящиеся к чис тому корню и не имеющие никаких, даже чисто формально-грамматических, смы словых довесков. А уж китайские «чтения» иероглифических знаков, то есть соответ ствующие им слова - точнее, слогоморфемы - звучащего китайского языка (в дан ном случае слогоморфемы Ту, фэй, мин), Не поддавались членению никогда. На ие роглифы без яркой внутренней формы философы предпочитали не обращать вни мания, а потому им просто не могли попасться на глаза случаи противоположного соотношения, когда то или иное слово того или иного европейского языка аналитич но (например, русское Чело-век Или английское Wo-Man «женщина», от древнеангл. WīF-Man - Так сказать, «жено-человек», ср. Wife «жена»), а его иероглифический эквива лент относится к числу первообразных, нечленимых знаков (соответственно А И *). Возникала иллюзия, будто китайский (иероглифический) язык в большей степени, чем европейские, склонен к семантическому анализу.

Возможно, это всё же не совсем иллюзия. Дело в том, что желание «исправить имена», стремление усовершенствовать язык, привести мир слов в предельно точ ное соответствие с миром вещей обуяло китайских грамотеев значительно раньше, чем этот род недуга начался у европейских философов. Поэтому в китайской куль турной среде на протяжении многих веков создавались всё новые и новые иерогли фы: каждый оттенок мысли, каждое новое, переносное значение слова должно было найти отражение на письме. Над естественным, устным языком у книжников власти было немного, но вот искусственный, письменный язык подчинялся им всецело, и тут уж они действовали без оглядки. Так, иероглифы (1) «опора», (2) «ветвь», (3) «ко нечность» (см. рис. 4), имеющие одно и то же чтение Чжи, На сегодня вос принимаются как три разных словарных единицы. Однако первоначально скорее всего существовала единая, хотя и многозначная, морфема Чжи С широким, диф фузным значением «ответвление». В конкретных речевых ситуациях она могла обо значать и ветку дерева, и руку либо ногу, и опору в отвлечённом понимании. Сначала её, вероятно, записывали во всех этих контекстах одним и тем же знаком - первым в приведённом ряду, самым простым. Однако с развитием иероглифики к этому знаку стали добавлять элементы-детерминативы: если она понималась как «ветвь», то дописывался детерминатив «дерево», если как «конечность» - то детер минатив «плоть»3’, в абстрактном же значении «поддержка» (впрочем, иногда и «ответвление») иероглиф оставался без детерминатива. И подобных случаев тысячи. А уж разграничение омофонов, то есть слов, которые одинаково звучат, но заведомо не имеют ничего общего по смыслу - это в иероглифике явление массовое. Педантичное стремление к уточнению и разъяснению смысла явственно ощущается во всей поздней истории китайской письменности.

3 Это, между прочим, вовсе не «луна», как мог бы подумать кто-нибудь не искушённый в иероглифике, а именно «плоть». Перед нами явный случай графической омонимии. Неудоб ная ситуация, конечно. Недосмотрели всё-таки китайские знатоки.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


Маевский Е. В.

157


T ft It A *£

(1) (2) (3) Императорская армия

Опора Ветвь Конечность Армия Саранчи

Рис. 4. Разграничение одинаково звучащих слов в иероглифическом письме

В современной китайской, японской, да, пожалуй, и в корейской культурах (несмотря на провозглашённый в обеих Кореях отказ от иероглифики она по прежнему применяется в известных пределах как на Юге, так и на Севере) разгра ничение омофонов на письме не только заложено в орфографическую норму, но и служит основой для целого ряда особых выразительных приёмов речи, прежде все го для каламбура. Во время Второй мировой войны японские оккупанты во время называли себя «императорской армией» (по-японски это звучит Кōгун, По китайски Хуанцзюнь). Китайцы же, в издёвку над захватчиками, называли их войско «армией саранчи» - конечно, только на письме, потому что звучание здесь точно то же са мое, Хуанцзюнь, Только к иероглифу (слову?) «император» добавлен слева элемент «насекомое», что и даёт в итоге иероглиф (слово?) «саранча» (см. рис. 4).

Ну, а японские газеты в это же время добавляли к иероглифам для собствен ных имён «Америка» и «Англия» элемент со значением «собака». На звучании слов это, опять-таки, никак не сказывалось4.

Но ведь нельзя утверждать, что такое невозможно по-русски, по-немецки, по английски. На латыни, наконец. В английской орфографии разграничение омофонов

- один из основополагающих принципов. И каламбуров вон сколько. Tale - Это
сказка, а Tail - Это хвост. Обыграно у Кэрролла в «Алисе». Как и многое другое, по
хожее. Да и по-русски: «Глупо стесняться, если глупости снятся» (Ян Сатуновский).

Кто-то скажет: помилуйте, у нас всё это разграничение омофонов на письме - дело случайное, нерегулярное. Когда-то давно Tale И Tail Потому и писались по разному, что звучали неодинаково, это только потом, в ходе спонтанной фонетиче ской эволюции, произношение случайно совпало, а написание так и осталось раз ным, орфография ведь консервативна. А «глупо-ст(е? и?)-сняцца» - это и вовсе два или даже три подряд самых обыкновенных случая нейтрализации фонологических оппозиций в сигнификативно слабых позициях (уфф! Вот он, философский-то язык). То есть, попросту говоря, ночью (например, не под ударением) все кошки (сиречь фонемы) серы. Вообще же это у нас не в заводе (скажет, повторяю, кто-то)

- передавать смысл на письме, если он не передаётся в звучании. И детерминати
вов никаких смысловых, наподобие китайских, в русском письме нету. Или, допус
Тим, в латинском.

4 Taylor, Insup, and Taylor, Martin M. Writing and literacy in Chinese, Korean, and Japanese. — Studies in written language and literacy, vol. 3. Amsterdam — Philadelphia, 1995, p. 64.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


158 Филологическое Наследие

Ну почему же нету. Одно дело Браунинг С маленькой буквы, совсем другое Браунинг С большой. По-английски ещё интереснее: White House — резиденция пре зидента США, White House — дом семьи Уайт, White House — дом, выкрашенный в бе лое. В европейских языках заглавность буквы используется как детерминатив имени собственного, в немецком языке как детерминатив имени существительного. В ла тыни, английском и ряде других языков звук [f] может передаваться и буквой F, и буквосочетанием Ph, причём второй способ встречается почти исключительно в лексике греческого происхождения и в силу этого служит довольно надёжным по казателем «учёности» слова. Чем не детерминатив?

Разница скорее в масштабах. В китайском письме мера идеографичности, конеч но, выше, чем в английском. Но в английском письме она выше, чем в латинском (хотя английская грамота, как известно, вышла из латинской), а в японском выше, чем в ки тайском (хотя японское письмо есть просто усложнённый вариант китайского). Перед нами не столько две несовместимых крайности, сколько единая плавная шкала.

Вспоминается случай из жизни, описанный остроумным американским попу ляризатором науки Дугласом Хофштадтером. Однажды он разговаривал с женой по-итальянски, это в их семье было в порядке вещей. И в разговоре, не важно по какому поводу, возникло итальянское слово Grattacielo, то есть «небоскрёб». Кэрол на минутку призадумалась и сказала что-то вроде: смотри-ка, слово какое образное. Скребёт (Gratta) небо (Cielo). Но послушай, Кэрол, — возразил Дуглас, — по английски ведь то же самое: skyscraper! Кэрол улыбнулась и сказала, что никогда этого не замечала5. (Да и по-русски то же самое, добавили бы мы: просто потому, что русское слово «небоскрёб» — как и итальянское — калька с английского). Дейст вительно, когда мы говорим на родном языке, то обычно думаем только о том, Что Говорим, и не думаем, Как. Нужны какие-то особые обстоятельства, чтобы в процес се обмена знаками мы задумались о внутренней форме этих знаков. Одно из таких обстоятельств — использование иностранной речи. Внутреннее устройство чужого языка мы впускаем в сознание чаще, чем устройство своего. На самом-то деле это не оттого, что он чужой, а оттого, что недостаточно знакомый, не вполне психологиче ски автоматизированный. Отсюда трогательная вера философов семнадцатого века в то, что новый, придуманный ими язык будет «правильнее» любого существующе го. Отсюда, вероятно, и особая любовь этих учёных, книжных людей к пазиграфи ям, то есть таким международным, универсальным символическим системам, кото рые рассчитаны исключительно или преимущественно на письменную коммуника цию: бормочет каждый по-своему и в общем невнятно, а вот ежели написано, то вдумаешься и непременно поймёшь.

И, разумеется, отсюда же предположения об особых, экстраординарных воз можностях китайской грамоты.

Вероятно, читатель уже убедился, что таких возможностей, строго говоря, нет. Традиционно приписываемые китайским письменам иконичность и аналитичность

5 Hofstadter, Douglas R. Le Ton beau de Marot. In praise of the music of language. London, 1997, p. 594.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


Маевский Е. В.

159


Проявляются в довольно скромных масштабах и не представляют собой ничего ис ключительного: аналоги этим свойствам можно найти в любой лингвокультуре. Непосредственная понятность, «самообъяснительность» иероглифики — и вовсе вещь мифическая. Иероглифы, придуманные китайцами, понятны корейцам и японцам не потому, что они вообще понятны всем и каждому, притом вполне и сразу, а только потому, что корейцы и японцы им специально обучаются — обуча ются хотя бы в силу того, что и в Корее, и в Японии эти китайские знаки составляют непременную часть местного письменного языка.

Вот мы, наконец, и подошли к истинной (как представляется автору) сути ки тайских письмен. Письмена эти для китайцев — как и для японцев, как и для ко рейцев — образуют второй родной язык. Не то чтобы особо мудрый или усовер шенствованный, а просто — другой. У всех людей есть свой язык для слуха. У неко торых, то есть у тех, кто живёт в цивилизованных, имеющих письменность общест вах, есть вдобавок и язык для зрения. У одних народов, так сказать, одно ушесловие, а у других ещё и очесловие. У древних греков и римлян, у современных итальянцев или русских оба «словия» весьма близки друг к другу: по большей части что (как) говорим, то (так) и пишем. Ну, не совсем: всё-таки пишем «вАЛы», если налицо бо лее чем один «вал», и «вОЛы», если более чем один «вол». И, с другой стороны, фа милию «Иванов» произносим с ударением когда на третьем слоге, а когда и на вто ром, чувствуя, что Иванув и Ивбнов — это всё-таки разные фамилии6. У англосаксов с их подчёркнуто традиционалистской орфографией ушесловие и очесловие расхо дятся более значительно; недаром великий русский лингвист И. А. Бодуэн де Курте нэ говорил лет сто назад, что английское письмо нельзя считать строго фонемным (алфавитным), оно до известной степени иероглифично. Если мы знаем, как звучит такое-то или такое-то английское слово, то это ещё не означает — далеко не означа ет! — что мы знаем, как оно пишется, и наоборот: видя (и прекрасно понимая) на писанное слово, мы рискуем грубо ошибиться, попытавшись произнести его по «правилам чтения». В китайской же письменности, а особенно в японской, язык для зрения отклоняется от языка для слуха и того сильнее — гораздо сильнее. Регуляр ные соответствия между тем и другим установлены здесь не на фонемном и даже не на слоговом уровне, а на уровнях морфем или слов. Не фонография (как теперь час то называют фонетическое письмо), а логография, «словесное письмо» (в последнее время этот термин всё больше вытесняет привычную «идеографию»).

Хорошо это или плохо? В XIX и XX веках дальневосточные системы письма на китайской основе постепенно стали вызывать уже не восторг, а что-то вроде сочувст вия. То и дело раздавались и поныне раздаются голоса, требующие от того или иного дальневосточного народа полностью отказаться от иероглифики и перейти на фоно графию. В Японии в своё время, в сороковые и пятидесятые годы, очень большую на стойчивость в этой сфере проявляла американская оккупационная администрация. Между тем кому-кому, а носителям английского языка следовало бы сначала поду

6 Профессор Д. В. Фролов уверял автора, что ему известен человек с двойной фамилией: Иванув-Ивбнов.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


160 Филологическое Наследие

Мать о фонетизации собственного письма (есть тут, есть простор для совершенствова ния!), прежде чем навязывать подобные меры японцам. Правда, как известно, оба языка сохранили status quo, японцы обошлись паллиативными реформами.

Похоже, что крайние мнения были бы здесь неуместны. Если и впрямь китай ская или японская лингвокультуры предполагают сосуществование двух заметно разных языков — устного и письменного китайского, устного и письменного япон ского (хотя их носители, да и все вокруг искренне уверены, что это один и тот же язык — наш, родной!), то стоит задуматься: не даёт ли подобное двуязычие каких либо преимуществ носителям этих лингвокультур в сравнении с прочими? Вот хотя бы одно, для начала: то, что в звучании почему-либо распознаётся плохо, в написа нии иногда как бы восполняется, восстанавливается, реабилитируется как полно правный знак. Что я сейчас произнёс: «антология» или «онтология»? Звучит ведь одинаково. А если написать, сомнений не будет. Впрочем, бывает и наоборот, зер кально: «он осел» — осел, как оседают вдруг потерявшие сознание, или же осел, и был ослом, и всегда будет? Пока не выговоришь, не узнается. (Конечно, «не узнбется», а не «не узнаётся). Мы как бы (собственно, почему «как бы»?) переводим сказанное или написанное на другой язык, чтобы обеспечить надёжность понима ния. И это, заметьте, всё русские примеры, а в японском языке таких найдется на несколько порядков больше. Может быть, это всё-таки удобно — всегда иметь под рукой дублирующую знаковую систему, которая готова скомпенсировать непреду смотренные, но в общем-то неизбежные помехи в канале связи?

Думается, что если в китайской грамоте и есть какая-то особая мудрость, то она именно в этом: в относительно большом расхождении структур «ушесловия» и «очесловия». Это как расстояние между пеленгаторами. Или между ушами, или между очами. Лучше, если это расстояние побольше. Тогда облегчается ориента ция и возникает стереоэффект.

А что до особой ясности или ёмкости иероглифического письма, о которой писал Маттео Риччи, то ведь для каждого языка можно найти какую-то область по нятий, которые на этом языке выражаются точнее или тоньше, чем на любом дру гом. Вот у русского языка своя гордость: слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Почему-то нигде больше нет такого разнообразия и богатства в этой части словаря, даже в родственных славянских языках.

При таком подходе китайские письмена и в самом деле замечательны хотя бы тем, что очень легко и естественно превращаются в рисунки под кистью талантли вого каллиграфа, хотя это, как правило, совсем не те рисунки, из которых они когда то выкристаллизовались. Просто иероглифы не так монотонно вытянуты в линию, как буквы. Они в гораздо большей степени пространственны, двумерны, а значит, из них легче сделать картинку. Недаром ведь средневековые китайские каллиграфы всегда были одновременно и рисовальщиками. А заодно, кстати, ещё и поэтами.

Но это уже совсем другая история.

© Московский городской психолого-педагогический университет, 2010 © Портал психологических изданий PsyJournals. ru, 2010


К 100-летию со дня рождения А. Т. Твардовского