Книги по психологии

ГРУСТНЫЙ ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА ПСИХОЛОГИЧЕСКУЮ НАУКУ
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

В. М. АЛЛАХВЕРДОВ

Резюме

Психологи в целом стоят перед выбором: или удовольствоваться существую­Щим положением дел в психологии (такая у нас странная (или сложная) нау­Ка, которая всегда будет распадаться на несовместимые и несоизмеримые части) и стать довольным эпистемологическими пессимистами, или, наобо­Рот, с грустью признать, что в нашей любимой психологии очередной кризис и Быть при этом оптимистами, т. е. надеяться на лучшее психологическое бу­дущее. Автор считает позицию эпистемологического оптимизма предпочти­тельной и призывает коллег продолжить работу над манифестом.


Что думают коллеги о психологическом знании

Рад, что столько замечательных ученых устно или письменно отклик­нулись на мой текст и признали необходимым наведение порядка в психологии. Конечно, прав А. С. Кар­мин: научные исследования развива­ются по собственной логике, а не в результате призывов и меморанду­мов. И все же на координационном совете Санкт-Петербургского психо­логического общества не случайно было принято решение начать работу над методологическим манифестом. Ученым надо договариваться друг с другом о правилах профессиональ­ной деятельности. Как иначе взаимо­действовать в собственном доме?

Я эпистемологический оптимист и считаю, что научное знание направле­но на постижение истины и дает «лучшее из всех возможных на сегодня объяснений» (Е. А. Сергиенко) пото­му, что оно лучше соответствует ре­альности. (Боюсь говорить об «отно­сительной истинности» из-за неудач­ного диалектического прошлого этого термина.) Большинство участников дискуссии близки к этой позиции. Однако достаточно выражен и эпи­стемологический пессимизм, т. е. принципиальный отказ от утвержде­ния об истинности научных теорий. В. Ф. Петренко: «Понятие истины утратило значимость, устарело». Ю. М. Шилков: «Классическая харак­теристика истины как соответствия (адекватности) знания действитель­ности в современной методологии науки все больше становится анахро­низмом». А. В. Юревич, отрицая лю­бые истины, даже отрицает, что 2+2=4: «Вообще-то позиция В. М. Ал-лахвердова, который настаивает на том, что 2+2=4 всегда и при всех об­стоятельствах, а постмодернисты лишь наводят тень на ясный день, очень привлекательна главным обра­зом своей простотой и однозначно­стью. Но, к сожалению, так редко бы­вает, особенно в таких науках, как психология». Правда, уважаемый Ан­дрей Владиславович здесь допускает две неточности. Во-первых, я утвер­ждал нечто иное: «...нелепо считать, что 2+2 равно чему угодно, поскольку можно придумать такие интерпрета­ции этой задачи, при которых любой ответ будет правильным». Во-вторых, из того, что психологическое знание обычно не имеет такой однозначно­сти, как 2+2, не следует, что почему-то именно в психологии 2+2 не равно че­тырем.

Эпистемологический пессимизм далеко не безобиден. Е. А. Сергиенко подчеркивает, что происходит раз­мывание границ научного и ненауч­ного знания, снижение уровня подго­товки научных кадров и утрата авто­ритета науки, у которой якобы не может быть четких законов. В психо­логии оно напрямую ведет к обесце­ниванию психологического знания, к неспособности психологов реально влиять на социальные процессы. Ме­тодологический либерализм (весьма мягкая вариация на пессимистиче­скую тему в исполнении А. В. Юре-вича) возник как протест идеологи­ческому прессингу прошлого. Одна­ко, по иронии судьбы, именно эпистемологический пессимизм ве­дет к тоталитаризму (Поппер, 2004). Действительно, если никто не пре­тендует на Истину, если любая точка зрения возможна, то всегда может найтись более сильный или власт­ный, кто скажет: я знаю, как надо.

Ведь если истины нет, то всегда най­дется психолог, который, опираясь на свое психологическое знание, спо­собен поддержать ту политическую или социальную идею, которую — с опорой на свое знание — будет отвер­гать другой психолог (Аллахвердов, 2004а).

Отрицание истинности — весьма рафинированный интеллектуальный изыск — легко сопрягается с самым кондовым эмпиризмом. Эмпирик бе­рется исследовать любые проблемы (точнее говоря, получать эмпириче­ские данные по любому указанному поводу). Однако результаты его ис­следования, как правило, сами по се­бе ничего не доказывают, кроме, ко­нечно, того, что он получил именно такие данные. Поэтому всегда най­дется вполне добросовестный эмпи­рик, который проведет другие иссле­дования и, возможно, получит другие данные. Как бы одни психологи ни доказывали вред для подрастающего поколения рекламы на ТВ, показа боевиков и т. п., всегда можно прове­сти другое исследование и зачастую получить противоположные резуль­таты. Кому верить? Тому, кто больше платит? Последовательный эмпи­ризм, принимая за истину только протокольные записи данных, оказы­вается недееспособным, а возника­ющее при знакомстве с подобными работами ощущение бессмысленно­сти становится питательной средой эпистемологического пессимизма.

Все коллеги сошлись в одном: психология находится в кризисе (причем в перманентном, добавляют А. Н. Поддьяков и Я. Вальсинер). Не­ясен предмет науки (А. И. Ватулин, Ю. М. Шилков и целый том Ярослав­ского методологического семинара).

Для выхода из методологического за­стоя нужен кардинальный пересмотр базовых категорий (В. Ф. Петренко). Констатируется методологический беспредел в психологической науке и практике (Е. А. Сергиенко). Особо от­мечается присущий именно отече­ственной психологии — «в условиях идеологической неразберихи и тяги к клерикализму» — возрастающий вал псевдонаучных сочинений и антисци­ентистских настроений (А. С. Кар­мин). А. В. Юревич считает, что психо­логия не может пока себя достойно противопоставить паранауке. В целом попали мы, коллеги, в зыбкое болото, заросшее сорняками (М. В. Иванов), в глубокую методологическую про­пасть (А. Д. Наследов). Впрочем, кризис еще страшнее, ибо наука как совокупность Разных Наук себя ис­черпала (Т. В. Черниговская), а пото­му существование такой отдельной науки, как психология, — вообще, ви­димо, атавизм.

Однако создается впечатление, что глубина кризиса не всеми осо­знается в полной мере. Казалось бы, если психология в кризисе, то и все психологические школы должны на­ходиться в кризисе, а значит, приня­тый в этих школах взгляд на психику и сознание не только не верен, но и не эвристичен. Однако самое резкое несогласие вызвало как раз мое утверждение, что разные психологи­ческие школы, поскольку они проти­воречат друг другу, не могут быть вместе верными. А. В. Юревич даже называет этот тезис «детской ошиб­кой» или «зевком гроссмейстера». Я благодарен ему за возведение меня в гроссмейстерский сан в области ме­тодологии науки, хотя все же не по­нимаю, как с позиций методологического либерализма можно вообще найти ошибку. Ведь если можно от­личать верные высказывания от лож­ных, то верные, по-видимому, пред­почтительнее, но тогда какой же это либерализм? А если их невозможно отличить, то что же такое ошибка? Впрочем, это замечание лишь так, между прочим, для красного словца. Мои оппоненты рассуждают, на­верное, следующим образом: одна школа описывает научение, вторая — ранние сексуальные переживания, третья — эффекты при дихотическом прослушивании. Так почему бы им не сосуществовать, как сосуществуют физика твердого тела и электродина­мика? Тем паче, что на практике все это давно перемешалось, и, например, вышедшие из психоанализа его гума­нистические оппоненты вполне могут использовать приемы когнитивно-би-хевиоральной терапии. Более того, присутствуют же одновременно в фи­зике взгляды на электрон и как на ча­стицу, и как на волну. И ничего страш­ного. Вот это, мол, и есть неклассиче­ская наука. Пишет А. В. Юревич: «психологические концепции не вза­имно противоречивы, а Несоизмеримы Друг с другом, что порождает разоб­щенность психологии на ”государства в государстве”, каждое из которых жи­вет по своим собственным законам». В. Ф. Петренко: «нет единой психоло­гической науки, а есть, скорее, конгло­мерат наук с разными объектами и ме­тодами исследования, называемый од­ним именем ”психология”». И далее: «если язык бихевиоризма вполне аде­кватен описанию процесса формиро­вания навыка, то вряд ли с его помощью описать реальность экзи-стенциональных переживаний лично­сти». Ю. М. Шилков утверждает нечто подобное: «Свойства сознательной и бессознательной психики предполага­ют разделение предметной компетен­ции между психологией и психоана­лизом». Даже Е. А. Сергиенко ласково говорит о неизбежной полифонично-сти теорий, как бы намекая на прису­щую им гармонию.

Не могу принять эти возражения. Просто каждый из нас стоит перед выбором: или удовольствоваться су­ществующим положением дел в психологии — мол, такая у нас стран­ная (или сложная) наука, которая всегда будет распадаться на несов­местимые и несоизмеримые части,— и стать довольным эпистемологиче­ским пессимистом, или, наоборот, с грустью признать, что в нашей люби­мой психологии очередной кризис и быть при этом оптимистом, т. е. на­деяться на лучшее психологическое будущее.

Все основные психологические концепции («психологические импе­рии», как их называет А. В. Юревич) претендуют на статус общей теории. Однако опираются они на заведомо противоречащие друг другу утвер­ждения (в отличие от физики твердо­го тела и электродинамики, которые говорят о разном, но вполне совме­стимы друг с другом). Так, когнити-визм — главный оплот научного ра­ционализма в психологии сегодня — пытается в пределе все богатство че­ловеческой психики и поведения объяснить логикой познания (Аллах-вердов, 2000б; 2005; Максимов, 2003). Соответственно и вся сфера потреб­ностей определяется задачами по­знания. (Не так важно при этом, что многие представители когнитивной науки, в том числе и когнитивные психологи, отнюдь не всегда являются последовательными когнитивис-тами.) Психоанализ же использует энергетические термины и полагает, что человек движим стремлением максимизировать удовлетворение своих инстинктов, которые тесней­шим образом связаны с соматически­ми процессами. Бихевиоризм, в свою очередь, предлагает использовать только термины наблюдения, отка­зывает в статусе научных терминов таким понятиям, как «сознание» и, тем более, «бессознательное», и ищет причины поведения во внешней сти­муляции. Как это возможно вместе соединить?

На сегодня, наверное, и лучшая из психологических концепций едва ли достигает уровня развития физики времен Альберта Великого. Разве би-хевиористы верно описывают фор­мирование навыка? Да там все сотка­но из противоречий и покрыто сире­невым туманом. Процитирую свой вывод: «Исследователи научения рассказывают сказочку… Порази­тельно, но вся эта развесистая лапша выдается бедным студентам за обра­зец естественной науки!» (Аллахвер-дов, 2003, с. 129). Психологи-гума­нисты говорят мягче: 99% того, что написано по так называемой теории научения, просто неприменимо к развивающемуся человеческому су­ществу. А блистательный У. Найссер, отмечая постигшую исследователей научения катастрофу, резюмирует: «Сегодня теория научения почти полностью отброшена» (Найссер, Хаймен, 2005, с. 21). Добавим к ска­занному мнение А. В. Юревича о пси­хоанализе: «...по общему признанию, это набор метафор, ни одна из кото­рых до сих пор не получила эмпири­ческого подтверждения». А вот У. Найссер — один из пионеров ког­нитивной психологии — оценивает уже собственное направление: «Мы накапливали данные, ошибочные по своей природе» (там же, с. 8). Однако же А. В. Юревич пишет: «...основные психологические теории... это равно возможные и равно адекватные спосо­бы видения и объяснения психологи­ческой реальности, а вопрос о том, ка­кая из них ”верна”, предполагающий, что все остальные — ”неверны”, лишен смысла». Но разве после всего сказан­ного выше так уж бессмысленно вы­глядит мое утверждение, что все эти «психологические империи» — заве­домо ошибочные описания, в лучшем (и маловероятном) случае за исклю­чением какого-либо одного подхода?

Более мягок А. С. Кармин. Он по­лагает, что различные психологиче­ские направления «не настолько ло­гически строго оформлены в теорети­ческие системы, чтобы можно было жестко разделять их. Они не являют­ся ”несоединимыми” — по крайней мере, в том смысле, что допустимо выделять из них отдельные положе­ния и сочетать их друг с другом. Ска­жем, теория механизмов психологи­ческой защиты, взятая из психоана­литической психологии, вполне совместима с идеями гуманистиче­ской психологии». Думаю, однако, что даже такая мягкая формулировка не совсем верна. Конечно, все серьез­ные концепции содержат в себе эле­менты верного знания, и эти элементы должны включаться в общую теорию. Поэтому можно, например, описать реально существующие процессы, весьма напоминающие вытеснение, в когнитивистских или иных терми­нах. Однако поступить так, как заме­тила еще Л. И. Божович,— это значит «в корне подрывать устои фрейдов­ского учения» (Божович, 1968, с. 62–63). Ведь это ни в коем случае не будет соответствовать психоаналити­ческой теории защитных механизмов! А. Г. Асмолов и другие коллеги ча­сто поминают «неклассический взгляд» на электрон как на двой­ственный объект в качестве аналогии, поясняющей необходимость разных психологических подходов. Я пола­гаю, что такая аналогия не совсем правомерна. Да, электрон в разных ситуациях ведет себя то как волна, то как частица. Однако показано, что формальное описание электрона как волны (волновая механика Э. Шре-дингера) и электрона как частицы (матричная механика В. Гейзенберга) в конечном счете полностью эквива­лентны друг другу. И не может суще­ствовать ученого — приверженца вол­новой теории, который принципиаль­но не интересуется или, тем более, заранее отвергает выводы корпуску­лярной. (Для сравнения: разве нет психологов, отвергающих психоана­лиз?) Различие между разными опи­саниями электрона напоминает раз­личие между геометрическим и алге­браическим представлением одной и той же функции. Как известно, одни математики мыслят геометрически, другие — алгебраически, но мыслят-то они Об одном и том же! Мне, одна­ко, трудно представить, как, напри­мер, последовательный бихевиорист может мыслить об эдиповом ком­плексе. Правда, соединять в собствен­ном сознании можно все что угодно. Так, фрейдовскую триаду инстанций личности можно — особенно в пост­модернистском экстазе — сопоста­влять с ведическими богами, с хри­стианской троицей, даже с тремя мушкетерами А. Дюма или тремя то­варищами Э. Ремарка. Но разве это означает мыслить об одном и том же?

Коллеги часто возражают мне, ис­пользуя еще один аргумент: разве нельзя, мол, соединять разные подхо­ды на уровне практической деятельно­сти? Можно. Если клиенту помогает, то можно и беса изгонять, и опыт ша­манов перенимать. Но только это не наука, а разновидность магии. В этом нет ничего плохого. Практика претен­дует не на истинность, а на эффектив­ность. И если мы теоретически не зна­ем, как добиться нужного результата, то не следует ждать у моря погоды — необходимо действовать. В физике практические находки до конца XIX в. опережали уровень теоретического развития, и это только способствова­ло развитию физической науки. Да, психологическая практика эффектив­на, хотя мы зачастую не понимаем природу воздействия. Да, психологи­ческая практика во многом Принципи­Ально Эклектична, поскольку каждый психолог обязан сам выбирать удоб­ные для себя и эффективно работаю­щие техники. (Любой практик знает, что иногда он позволяет себе такие приемы, которые, скорее всего, запре­тил бы использовать своим учени­кам.) Однако возможность эффектив­ного соединения разных технических приемов, выработанных в различных школах, еще не доказывает, что теоре­тические положения, лежащие в ос­нованиях этих школ, совместимы друг с другом.

Мне близка и понятна позиция мо­их оппонентов. А. В. Юревич — едва ли не самый глубокий методолог в отече­ственной психологии — не только не хочет попасть в плен какой-либо идео­логии, но и пытается стимулировать творческий поиск во всех возможных направлениях. В период поиска любая активность полезна, все может «идти в ход». А поскольку искать надо в неве­домо какой стороне, то и предлагается искать в любой. (Помните, у А. Ахма­товой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда».) Этим же порывом охвачен и В. Ф. Пет­ренко: «Психологи тех или иных на­правлений работают в рамках уже сло­жившихся парадигм и не предлагают никаких кардинально новых идей». Он вдохновенно предлагает: надо раз­рабатывать безумные идеи, ломать сложившиеся стереотипы, использо­вать любые методы (в частности, эм-патию). Зачем при этом обуздывать свою фантазию какими-то правила­ми, да еще и требованиями соответст­вия с реальностью? Отчасти к этой позиции приближается Ю. М. Шил-ков: психологическая теория не явля­ется отражением психической реаль­ности, а представляет собой создан­ную ученым конструкцию. Ну а зачем мешать творческой свободе конструи­рования? Все это верно, но — повто­рюсь — в период поиска.

Ученый, однако, призван не только искать, но и находить. Научная дея­тельность отличается от других типов деятельности не самим по себе этапом генерации гипотез (или созданием конструктов), а прежде всего способа­ми отбора наилучшей из всех имею­щихся гипотез. Я исхожу из того, что разные науки (естественные, гумани­тарные и пр.) отличаются друг от дру­га не предметом изучения, по поводу которого генерируются различные ги­потезы, а способами проверки этих ги­потез (Аллахвердов, 2003, с. 171–255). Когда В. Ф. Петренко перечисляет показатели научной достоверности, которые, как он считает, присущи и гуманитарной, и естественнонаучной парадигме, то он, как мне кажется, ошибается. Его критерии относятся исключительно к гуманитарной пара­дигме. Например, физикам (в отличие от гуманитариев) глубокие теоретиче­ские познания в области исследова­ния (один из предложенных В. Ф. Пет­ренко критериев) иногда могут даже мешать. Сами физики (например, А. Эйнштейн) любили по этому пово­ду побалагурить.

Надеюсь, А. И. Ватулин не совсем точен, когда заявляет, что при класси­фикации наук мной не выдержано единое основание деления. Другое де­ло, что разные способы проверки обычно позволяют решать и разные задачи. В естественной науке это про­верка гипотез на их соответствие с ре­альностью, в гуманитарной науке — это интерпретация, т. е. поиск смысла того, что найдено, в практической науке — обеспечение наибольшей эф­фективности и т. д. В эмпирической науке — это просто компактное и удоб­ное описание наблюдаемых данных.

Что думают участники дискуссии об эмпирических исследованиях

Все в той или иной мере солидар­ны с призывом к преодолению без­думного («чистого», «ползучего», «наивного» и т. д.) эмпиризма, до сих пор захлестывающего психологиче­ские публикации. Все понимают, что в накопленном за полтора столетия океане эмпирических данных без особого толку утонуло не одно поко­ление исследователей. Как же быть? Продолжать тонуть дальше? И моро­чить голову студентам, заявляя, что эмпирические исследования — это образец научности в психологии? А по­том удивляться, что падает престиж теоретической науки? В итоге многие заявили о готовности подписать ма­нифест. Впрочем, в этой солидарно­сти и много печали. Когда В. А. Аве­рин во время дискуссии в Петербурге предложил переформулировать ито­говый текст манифеста в требования к дипломным и диссертационным ра­ботам, то сам тут же признал, что вряд ли найдется достаточное число ра­бот, отвечающих этим требованиям. Впрочем, как заметил М. В. Иванов, «не психология существует для за­щиты диссертаций, а диссертации для психологии».

На защиту эмпиризма (и то в весь­ма модернизированном виде) встал один А. Д. Наследов. Вот его ключевое положение, с которым я категорически не согласен: «исходно исследователь должен планировать исследование так, чтобы учесть... максимально воз­можное число причин изменчивости и произвести измерения с максимально доступной точностью. Далее в ходе статистического анализа данных он получит возможность отсечь несуще­ственные причины». Это идеал «неле­нивого» эмпирика (очень удачный термин Т. В. Черниговской): макси­мальный перебор вариантов, макси­мальная точность — в общем, чем больше работы, тем лучше. Однако учесть все возможные причины измен­чивости нереально — именно поэтому нужна теория, которая заранее предпо­лагает, какие причины существенны. Отсечь несущественные причины так­же невозможно, ведь статистический анализ только компактно описывает данные и, в лучшем случае, может го­ворить о необнаруженном влиянии той или иной причины. Этот анализ заведомо ничего не говорит ни о сущ­ности явлений, ни о существенности причин. Требование максимально воз­можной точности — уже просто обра­зец неленивости (разумеется, если не способ умышленного удорожания ис­следования). Поэтому, хотя сейчас на радость эмпирикам создаются уни­кальные технические возможности для все более точного измерения, ре­зультаты эмпирических исследований стали даже беднее, как отмечают А. Н. Поддьяков и Я. Вальсинер.

Однако дух эмпиризма проникает и во взгляды некоторых других участни­ков. Вот мимоходом роняет А. И. Вату-лин: «Целью эмпирического исследо­вания является возможно более точное описание опытных данных, относя­щихся к изучаемой предметной обла­сти. Оно прочно стоит на почве фак­тов». Да не так уж прочно стоит эмпи­рическое исследование! Эмпиризм всегда пронизан субъективностью, по­скольку заведомо опирается на Субъек­тивное Чувство непосредственной дан­ности. Об этом как раз весь предложен­ный для обсуждения фрагмент манифеста. Но разве субъективность — это всегда плохо? — спрашивал во вре­мя петербургской дискуссии С. А. Ма-ничев. Я благодарен А. С. Кармину, ука­завшему на разные возможные смыслы при употреблении этого слова, и согла­сен с тем, что в моем тексте речь идет лишь о таком привнесении субъектив­ности в научное исследование, которое ведет к ошибкам в описании предмета познания (например, когда ему припи­сывается то, что в нем отсутствует). Или когда собственное мнение возво­дится в ранг Истинного И Научного Толь­ко потому, что автор субъективно уве­рен в правильности своей точки зрения и в своей учености.

Хочу обратить внимание на идею, которая при всей своей правильности потенциально содержит угрозу со­скальзывания в эмпиризм. Пишет Т. В. Черниговская: «...МультиДисци-плинарность — является неотврати­мым настоящим, не говоря о буду­щем науки вообще». Все верно. Но как только, не дай Бог, эта самая мультидисциплинарность превраща­ется в самоцель, так сразу же высту­пает как призыв к эмпиризму. Тогда все сведется к позиции Б. Ф. Ломова, который полагал, что для разработки психологической концепции необхо­дима кооперация психологии «с фи­зиологией, генетикой, вообще биоло­гией человека, с одной стороны, и с общественными науками — с другой» (Ломов, 1984, с. 98). Но ведь это писа­но одним из самых талантливых по­следователей Б. Г. Ананьева, ярким представителем эмпиризма, дабы по­казать, что никакую концепцию в психологии построить невозможно — ведь тогда придется вырывать отдель­ные связи при изучении целостной системы, а это, мол, «не продвигает нас по пути понимания действитель­ной детерминации поведения». Поэ­тому единственное, что остается де­лать,— проводить и проводить многочисленные исследования, что­бы — невозможная задача — рассмат­ривать любое явление со всех сторон, а потому обязательно — в кооперации со многими науками. Зато, пока занят бесконечными всесторонними иссле­дованиями,— не до теории. Думаю, не случайно и когнитивная психоло­гия, осознав себя представителем мультидисциплинарной когнитивной науки, тут же начала откровенно дрей­фовать в сторону бихевиоризма — предельного варианта эмпиризма.

Известный петербургский психолог Е. П. Ильин во время беседы со мной по поводу обсуждаемого текста заметил: «Ты же выступаешь против ананьев-ской школы». В какой-то мере он прав. В 60-х гг. прошлого века Б. Г. Ананьев был безусловным флагманом эмпири­ческого подхода в советской психоло­гии. Признающий себя его учеником Н. Н. Обозов однажды подметил: Б. Г. Ананьев обожествлял математику. Похоже, Б. Г. Ананьев действительно надеялся, что применение математиче­ских методов обработки данных спо­собно привести к получению лишенно­го субъективизма содержательного ре­зультата. Такой взгляд определял саму идею комплексного подхода и многие его исследовательские про­граммы. И хотя эта его надежда была ошибочной, она ни в коем случае не может быть поставлена в вину Б. Г. Ана­ньеву. Критикуя эмпиризм, не следует тем не менее забывать его благородное происхождение. Думаю, эмпиристская установка Б. Г. Ананьева в свое время сыграла колоссальную и весьма пози­тивную роль в истории советской психологии. Передача власти от догма­тической идеологии фактам — почти единственно возможная попытка хоть чуть-чуть увернуться от идеологиче­ского прессинга, со всех сторон накла­дываемого на отечественных психоло­гов. Именно Б. Г. Ананьев сформировал у своих учеников — представителей ле­нинградской школы — любовь к факту, стремление к точности научного мето­да, уважение к статистическим расче­там. Но сейчас иное время. Методоло­гическая опора на чистый эмпиризм (кстати, самому Б. Г. Ананьеву едва ли в полной мере присущая) бесперспек­тивна и сегодня ничем уже не оправда­на. Даже А. Д. Наследов это признает.

Однако А. Д. Наследов почему-то не соглашается с моим высказывани­ем, что эмпирическое обобщение дан­ных является внеэмпирической ин­терпретацией. Он говорит: Только без­Думное Применение типичных планов эмпирического исследования приво­дит к тому, что эмпирическое обобще­ние является внеэмпирической интер­претацией. Наверное, здесь сказалась разница в использовании термина. Для меня эмпирическое обобщение данных — это содержательное выска­зывание на языке психологии. И пото­му оно всегда содержит внеэмпириче-скую составляющую, начиная с того (вспомним Д. Юма), что содержит не опирающеeся на опыт убеждение: в бу­дущем не произойдет столь существен­ных изменений, чтобы нельзя было бы строить прогнозы о результате повтор­ных испытаний. Судя по всему, А. Д. Наследов рассматривает эмпири­ческое обобщение только как статисти­ческое высказывание. Замечу, что кри­тика столь дружественно настроенного оппонента весьма конструктивна, так как побуждает уточнять формулиров­ки основных тезисов.

Он также выступает против тезиса о необходимости последовательного усложнения используемых методов статистической обработки — тезиса, поддержанного многими (М. В. Ива­нов, А. Н. Поддьяков, Я. Вальсинер и др.). Думаю, и здесь дело в формули­ровке. А. Д. Наследов справедливо утверждает, что статистический ап­парат должен быть не только прост, но и адекватен задаче исследования. (Убежден, что с этим согласны все.) А затем приписывает мне мнение, что само по себе применение слож­ных организационных (эксперимен­тальных) и статистических процедур для эмпирического обобщения дан­ных является источником недосто­верности получаемых фактов. Е. А. Сергиенко поясняет именно то, что я имел в виду: «...сложные стати­стические процедуры вносят еще бoльшие погрешности в интерпрета­цию и часто неоправданны».

Конкретных дополнительных предложений в текст манифеста не­много. Интересную идею предлагают А. Н. Поддьяков и Я. Вальсинер: начи­ная с определенного уровня сложно­сти метода, проверять всю предложен­ную процедуру обработки, используя метод Монте-Карло. Думаю, для опре­деленных задач это предложение вполне разумно (сам иногда этим пользуюсь). Однако во многих слу­чаях метод Монте-Карло просто не­применим. Стоит ли это считать обя­зательным правилом? Впрочем, явля­ются ли вообще методологические правила обязательными? Т. В. Черни­говская удачно их характеризует: «”Так делать нельзя, потому что...” (из чего не следует, что так делать дей­ствительно нельзя, но — не зная броду, все же не лезут в воду). Нарушать ка­ноны, Зная, а не по невежеству».

В предложенном мной небольшом фрагменте того, что, быть может, вой­дет в текст будущего манифеста, об­суждается только один этап или тип научного исследования — эмпириче­ский. Многие (особенно А. И. Вату-лин) справедливо обращают внимание на другие важные этапы, не затрону­тые в моем тексте. Но методологиче­ский манифест — дело всего научного сообщества, он не может быть написан одним человеком. Поэтому, коллеги, предлагаю: формулируйте методоло­гические принципы не только для эм­пирических исследований, а затем да­вайте вместе их обсуждать.


Литература

Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. СПб.: Речь, 2003.

Аллахвердов В. М. Не пора ли нынче, братья-психологи, начать новые песни и не растекаться мыслию по древу? // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2004а. Т. 1, №4. С. 113–125.

Аллахвердов В. М. Проблема сознания в когнитивистском одеянии // Модер­низм в психологии. Материалы Всерос­сийской конференции. Новосибирск: НГУ, 2004б. С. 11–26.

Аллахвердов В. М. Когнитивизм // Общая психология. Словарь / Под ред. А. В. Петровского // Психологический лексикон. Энциклопедический словарь в шести томах. М.: Per Se, 2005.

Божович Л. И. Личность и ее форми­рование в детском возрасте. М.: Просве­щение, 1968.

Ломов Б. Ф. Методологические и тео­ретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

Максимов Л. В. Когнитивизм как па­радигма гуманитарно-философской мы­сли. М.: РОССПЭН, 2003.

Найссер У., Хаймен А. Когнитивная психология памяти (Memory observed). СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2005.

Поппер К. Предположения и опровер­жения. Рост научного знания. М.: АСТ, 2004.

Психология. Журнал Высшей школы экономики, 2005, Т. 2, № 1, с. 140–147.