Книги по психологии

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ НА СТЫКЕ ПСИХОЛОГИИ И ФИЗИОЛОГИИ
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

Б. В. ЧЕРНЫШЕВ, Е. Г. ЧЕРНЫШЕВА


МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ НА СТЫКЕ ПСИХОЛОГИИ И ФИЗИОЛОГИИ


Чернышев Борис Владимирович — доцент кафедры психофизиоло­гии факультета психологии НИУ ВШЭ, заведующий лабораторией когнитивной психофизиологии НИУ ВШЭ, доцент кафедры выс­шей нервной деятельности биологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, кандидат биологических наук. Контакты: Bchernyshev@hse. ru

Чернышева Елена Георгиевна — заведующая лабораторией энцефа­лографии и полиграфических методов диагностики, старший пре­подаватель кафедры психофизиологии факультета психологии НИУ ВШЭ, кандидат биологических наук. Контакты: Echernysheva@hse. ru


Резюме

Статья посвящена рассмотрению актуальных вопросов, возникающих в ре­зультате интенсивного развития наук на стыке психологии и физиологии: Психофизиологии, физиологии высшей нервной деятельности, нейропсихологии и др. В историческом контексте обсуждаются условия, определившие взаимо­Действие психологии и физиологии, противоречия методологического и кон­Цептуального характера, возникающие в области пересечения двух областей знания, а также границы и перспективы взаимного проникновения наук. Подробно рассматриваются две характерные исторически сложившиеся «болевые точки» взаимодействия наук — рефлекторная теория и нейрофи­зиологический (в том числе нейронный) анализ сознания.

Ключевые слова: Психология, физиология, методология психологии, рефлек­Торная теория, сознание, нейроны сознания, психофизиологическая проблема.


Психология занимается изучени­ем души человека, а физиология (точнее, такая важнейшая ее область, как нейрофизиология) — изучением мозга. И если исторически эти науки сформировались совершенно неза­висимо друг от друга, то вот уже бо­лее полутораста лет как намечается тенденция к их взаимопроникно­вению, что неизбежно ведет к спо­рам, противоречиям и путанице во многих вопросах. Отношение пред­ставителей одной науки к другой мо­жет колебаться от безоговорочного доверия и слепого заимствования до категорического непринятия. Нара­стающая тяга наук друг к другу при­вела к тому, что внутри каждой из них образовалась область, далеко заходящая на территорию другой: со стороны психологии это психо­физиология (или, говоря шире, фи­зиологическая психология, вклю­чающая также и нейропсихологию), а со стороны физиологии — это фи­зиология высшей нервной деятель­ности (которая по кругу вопросов приблизительно соответствует тому, что за рубежом называют психобио­логией, биологической психологией или поведенческой нейронаукой). Более того, в настоящий момент на научном поле формируется такое новое многообещающее явление, как когнитивная наука, которая, вбирая в себя психологию, физиологию, фи­лологию и философию, претендует на статус самостоятельной фунда­ментальной области знания.

Попробуем рассмотреть подроб­нее, допустим ли союз психологии и физиологии. Могут ли физиологи использовать терминологию психо­логов, созданные ими понятия и ме­тодики? Могут ли психологи обращаться к достижениям физиологи­ческой науки и, главное, доверять им? Можно ли вообще, изучая мозг, изучать одновременно и психику, или же эти занятия совершенно не­совместны друг с другом? История развития двух наук с очевидностью показывает, что проблема действи­тельно существует, а непосредствен­ным толчком к написанию данной ра­боты явились публикация В. П. Зин-ченко «Ответ психолога физиологам» (Зинченко, 2009) и плодотворные дискуссии с ее автором.

Проблема, вынесенная в заголо­вок статьи, представляется чрез­вычайно важной в методологическом плане, поскольку вопрос методоло­гии в рамках психологической науки стоит достаточно остро (Василюк, 2003; Мазилов, 2006), а концептуаль­ное и методологическое взаимопро­никновение психологии и (нейро)фи-зиологии еще более осложняет си­туацию. Тесное родство современной науки о мозге и современной психо­логии может создать иллюзию, что эти науки уже объединились, однако это совсем не так, и на самом деле методологический и понятийные барьеры между ними все еще высоки.

Корень разногласий между двумя науками в значительной степени свя­зан с нерешенностью так называемой психофизиологической проблемы («mind-body problem»). По современ­ному состоянию науки эту проблему можно сформулировать как вопрос о соотношении ментальных состояний (чувств, желаний, мыслей и т. п.) и физических состояний мозга. С грустью можно констатировать, что сейчас мы почти столь же далеки от ее ре­шения, как и несколько столетий на­зад.


Однако сама по себе эта проблема слишком глобальна и относится скорее к области философии, чем собственно психологии или физио­логии. Нерешаемость данной проб­лемы лишает смысла разговор о ней в рамках как физиологии, так и пси­хологии, и поэтому далее мы оста­новимся лишь на двух характерных болевых точках на стыке психологии и физиологии. Мы рассмотрим сна­чала достаточно старую идею, со­гласно которой психика строится из набора рефлексов, а затем более позднюю, но тоже очень распро­страненную мысль, согласно которой в активности отдельной нервной клетки можно увидеть психику чело­века. В обоих случаях психологов отпугивает редукционизм, характер­ный для физиологии, превращение сложнейшего явления психики в фактор одного нехитрого экспери­мента. Но существует ли эта пробле­ма на самом деле, или же это своего рода «трудности перевода» между языком психологии и языком физио­логии и обратно?

***

Изначально, когда о сложной ра­боте мозга еще ничего не было из­вестно, вопрос ставился довольно просто: каковые причины, застав­ляющие живое существо выполнить то или иное движение? Что застав­ляет сокращаться мышцы нашей руки, если мы случайно дотронемся до горячего предмета? А что застав­ляет художника взять кисть, обмак­нуть ее в краску и начать водить ею по холсту? Можно ведь построить машину, которая в принципе будет делать то же самое. В эпоху расцвета механики действительно были созда­ны человекоподобные машины, ко­торые могли даже написать письмо или сыграть на флейте — впрочем, ни на что больше они не были годны и оставались лишь изысканными игрушками.

Итак, идея рефлекса — равно как и зерна самой психофизиологи­ческой проблемы в ее современном понимании — возникла в трудах вы­дающегося мыслителя XVII в. Рене Декарта. Ведь именно начиная с его основополагающих трудов и до от­носительно недавнего времени в нау­ке — а именно в оформившихся значительно позднее физиологии и психологии — было принято считать, что живое движение осуществляется по рефлекторному принципу, т. е. каждая двигательная реакция явля­ется ответом на какой-либо сен­сорный стимул (Декарт, 1994). Свя­зующим звеном между сенсорным стимулом и мышечным движением, согласно Р. Декарту, является работа нервной системы. Конечно же, пред­ставления передовых мыслителей XVII в. о механизмах функциониро­вания нервной системы были чрез­вычайно наивными, но мы не будем акцентировать на этом внимание: ведь базовая идея Р. Декарта о дву­направленной передаче сигнала от органов чувств к мозгу и затем от мозга к мышцам вполне ясна и не противоречит современным пред­ставлениям.

Следует сказать, что с помощью такой схемы (названной впоследст­вии рефлекторной) Р. Декарт пред­лагал описывать лишь Простейшие Движения, подобные отдергиванию ноги от обжигающего огня. Он пола­гал, что более сложная человеческая деятельность обеспечивается душой, которая способна управлять телом через посредство шишковидной же­лезы (эпифиза) в мозге. Таким обра­зом, психофизиологический дуализм представлений Р. Декарта состоял в том, что, по его мнению, движения разного уровня имеют принципиаль­но различные причины. И есть два таких уровня, один из которых пол­ностью лежит в сфере материально­го, т. е. по его терминологии «протя­женного», а другой — нет. Человек представляет собой сочетание протя­женного тела и мыслящего духа. Связь между ними, конечно, должна существовать (иначе как «непротя­женная» мысль приводит к движе­нию вполне «протяженных» частей тела?), но как она устроена — не по­нятно. Возможно, именно так был заложен будущий раскол между пси­хологией и физиологией, граница между двумя науками. Важно отме­тить, что, согласно Р. Декарту, нема­териальная мыслящая субстанция (res cogitans) доступна нам непосред­ственно путем самонаблюдения, и ее существование — единственное, в чем мы не должны сомневаться (cogito, ergo sum). По его мнению, в отличие от мира духовного, мир материальный может оказаться ил­люзией, навязанной дьяволом или какой-либо иной могущественной силой. Здесь попутно нельзя не вспом­нить известный фильм «Матрица» (Warner Bros. Entertainment Inc., 1999, режиссеры — Э. Вачовски и Л. Вачовски): герои фильма усом­нились в реальности материального мира, который, как оказалось, дейст­вительно был иллюзией, навязанной им коварными машинами; но, обра­тите внимание, реальность своего собственного сознания, своей лично­сти не подвергалась ими сомнению.

Заметим, что идея привязки «непротяженной», т. е. идеальной субстанции — души к «протяжен­ному» телу через одно конкретное место в мозге — шишковидную желе­зу, — вероятно, выглядела не очень убедительной даже в XVII в. Види­мо, сам Р. Декарт выбрал именно шишковидную железу потому, что, во-первых, согласно представлениям того времени, она, как и душа, неде­лима на части (в том числе, в отличие от всего мозга, она не разделяется на левую и правую половину); во-вто­рых, она располагается в центре моз­га близко к желудочкам. Это каза­лось тогда очень важным, так как, согласно представлениям того вре­мени, работа мозга связывалась именно с желудочками, а не с мозго­вой тканью как таковой. Впоследст­вии Р. Декарт стал отказываться от идеи связи между душой и телом через шишковидную железу, по­скольку никак не мог объяснить этой связи; и это было самое слабое место его теории. Кстати, не следует забы­вать, что Р. Декарт подвергался серьезным гонениям со стороны церкви, и не исключено, что в своих сочинениях он был вынужден иска­жать и маскировать свои идеи, что может затруднять понимание истин­ного хода его мыслей.

Вообще говоря, идея об осущест­влении связи между духовным и те­лесным через посредство шишковид­ной железы возникала впоследствии еще неоднократно; например, в свете одного реального анатомического от­крытия конца XIX в. шишковидную железу в оккультизме стали отожде­ствлять с мистическим «третьим глазом». Современному образован­ному человеку подобные мысли должны казаться как минимум странными, в особенности привязка сознания человека, его человеческой сущности к одной маленькой облас­ти мозга. Этим, кстати, не преминул воспользоваться М. А. Булгаков в повести «Собачье сердце»: превра­щение собаки в весьма нелицеприят­ного человека произошло как резуль­тат эксперимента с пересадкой ги­пофиза от человека к собаке (не исключено, что М. А. Булгаков на­меренно заменил эпифиз на гипо­физ, так как пересадить гипофиз тех­нически невозможно, а сторонники эзотерических учений начала XX в. путали эти структуры достаточно часто). Нужно признаться, что и сейчас, несмотря на огромную ра­боту множества ученых, мы так и не имеем никакого определенного и вразумительного ответа на вопрос, как же душа (или психика?) связана с мозгом. Свидетельством тому явля­ется наличие множества разнообраз­ных и нередко взаимоисключающих теорий по этому поводу.

***

В дальнейшем логика развития науки вплоть до XIX в. привела к тому, что для разрешения дуали­стической позиции Р. Декарта сфор­мировались как минимум два раз­личных подхода.

Многие физиологи изучали лишь рефлекторную составляющую уп­равления движениями и прочих фи­зиологических реакций, полагая при этом, что движения, возникающие при участии головного мозга и имею­щие психическую природу, выходят за рамки физиологической науки; такова, в частности, была логика работ выдающихся физиологов XIX в. Ч. Белла, Ф. Мажанди, М. Холла, придавших рефлекторной теории анатомическое основание. Сходной логике подчиняется значительное количество физиологических иссле­дований, выполненных в XX в. и проводящихся до настоящего вре­мени. Хотя данный подход позволяет успешно исследовать физиологичес­кие процессы, он ведет к полному отрыву физиологии от психологии и к неспособности физиологии изу­чать многие важнейшие аспекты че­ловеческой деятельности. С другой стороны, этот подход полностью Кор­Ректен, и именно его придержива­лись выдающиеся физиологи прош­лого (включая Ч. Шеррингтона), благодаря деятельности которых рефлекторная теория и приобрела свое огромное значение. Необходимо заметить, что Ч. Шеррингтон, как и многие другие физиологи, прекрасно понимал сложность функционирова­ния нервной системы и еще в 1906 г. в книге «Интегративная деятель­ность нервной системы» (Шерринг-тон, 1969) подчеркивал, что благо­даря взаимодействию сложнейшей системы рефлексов они приобретают целенаправленный характер; более того, согласно его мнению, рефлек­сы — лишь наиболее простые прояв­ления сложных и интерактивных процессов в нервной системе, ко­торая действует как единое целое. С другой стороны, Ч. Шеррингтон оставался упорным дуалистом почти в декартовском духе и считал, что психические явления выходят за рамки компетенции физиологии и должны изучаться в другой науке — психологии. И. П. Павлов также вся­чески подчеркивал необходимость разграничения физиологического и психологического подходов и неже­лательность переноса понятий из психологии в физиологию (Павлов, 1951, 2010). А. А. Ухтомский, спорив­ший с И. П. Павловым по многим во­просам, настаивал на разграничении физиологического подхода и изуче­ния субъективного, подчеркивая при этом, что «субъективное» и «объек­тивное» способны непосредственно переходить одно в другое (Ухтомс­кий, 1978).

Психология, в свою очередь, в основном формировалась по другую сторону от водораздела психофизио­логической проблемы. Психологи далеко не всегда в своих научных построениях учитывают физиоло­гию мозга. Этот подход также оправ­дан, Корректен И может успешно применяться в большинстве случаев. Действительно, пока человек здоров и не одурманен каким-либо наркоти­ком или токсином, вносить мозг в качестве еще одного неизвестного в психологические теории — значит плодить сущности сверх необходи­мого, что запрещено нам «бритвой» У. Оккама. И все верно до тех пор, пока не приходится сталкиваться с фактами удивительных видоизмене­ний психики под действием фарма­кологических веществ, травм голо­вы, гормональных изменений в орга­низме, магнитной и электрической стимуляции мозга и других естествен­ных и искусственных событий, за­трагивающих телесную оболочку че­ловека. Пожалуй, одно из самых яр­ких следствий воздействия на мозг — это выявление двух независимых со­знаний у больных с «расщепленным мозгом» (т. е. с перерезанным мозо­листым телом) в работах Р. Сперри (Sperry, 1968).

***

Итак, можно было закрыть глаза на психофизиологическую проблему и отступить от нее как от непреодо­лимой преграды (благополучно пребывая при этом с одной или с противоположной ее стороны). Другой возможный путь на уровне знаний XIX в. состоял в том, чтобы декларировать, что все процессы в мозге, в том числе и составляющие суть человеческой психики, явля­ются по своей сути рефлекторными. Ярким примером данного подхода является позиция выдающегося рус­ского физиолога И. М. Сеченова (1829–1905), выраженная им в книге «Рефлексы головного мозга» (Се­ченов, 1961). Эта книга увидела свет в 1863 г. и получила большой обще­ственный резонанс. По-видимому, многие заявления, выраженные в этой книге и в других публикациях И. М. Сеченова, имели полемический характер в контексте того времени и были направлены, прежде всего, на обоснование физиологического под­хода к психическим процессам (кста­ти, первым названием данной рабо­ты, запрещенным цензурой того времени, было «Попытка ввести фи­зиологические основы в психические процессы»). Иными словами, речь шла, прежде всего, о доказательстве Принципиальной связи Между психи­кой и мозгом и Теоретической воз­можности Изучать все процессы в мозге с помощью физиологических методов, которые в силу методичес­ких ограничений на тот момент были, к несчастью, связаны лишь с идеей рефлекса.

Важнейшим элементом подхода, сформулированным И. М. Сечено­вым, который, впрочем, был впослед­ствии подвергнут сомнению и от­части опровергнут, является посту­лат о том, что причиной любого явления, происходящего в нервной системе, непременно является сен­сорное возбуждение. Оценивая это утверждение, не следует забывать, что на уровне представлений, ши­роко распространенных в то время и не исчезнувших до сих пор, основная альтернатива состоит в сверхъестест­венных способах получения сведе­ний о мире непосредственно самой душой, минуя органы чувств. Так что на уровне науки того времени по­зиция И. М. Сеченова была, по сути, единственно правильной, а отстаива­ние подобных «материалистичес­ких» идей в условиях тогдашней России потребовало от него боль­шого личного мужества.

В дальнейшем идея о рефлектор­ном характере всякой нервной дея­тельности закрепилась в науке в своем буквальном понимании и, в конечном счете, оказала огромное влияние на развитие, прежде всего, отечественной, но также и всей мировой физиологии и психологии. В частности, И. П. Павлов в 1932 г. в известной работе «Ответ физиолога психологам» (Павлов, 1951) настаи­вал на том, что любые психические процессы привязаны к своей мате­риальной основе — мозгу (принцип структурности). И был по сути дела прав, если не считать, что в тот мо­мент он еще не мог выйти за пределы собственной рефлекторной доктри­ны. Итак, к сожалению, принцип материальной привязки психичес­ких процессов к мозгу воспринимал­ся в жесткой связке с рефлекторным принципом, поскольку на тот момент других развитых методологических доктрин у физиологии, помимо реф­лекторной, просто еще не было.

Как известно, любую разумную точку зрения можно при желании до­вести до абсурда, если вырвать ее из контекста, усилить в ней что-то одно и отбросить важные детали. В нашей стране это, по сути дела, и случилось, и из точки зрения о потенциальном существовании физиологических основ психики было выведено ут­верждение о ненужности психологии как таковой, что не только больно ударило по отечественной психоло­гии, но и посеяло стойкое недоверие к физиологии со стороны психоло­гов.

***

Заметим, что уже в самом начале XX в. могло бы стать ясно, что рефлек­торный принцип не всегда годится даже в пределах самой физиологии, причем дело вовсе не в пресловутом «материализме» рефлекторной тео­рии. Так, в частности, согласно реф­лекторной точке зрения даже слож­ные последовательности движений (например, движения конечностей при локомоции) представляют собой ассоциации рефлексов, в которых мышечное чувство от предыдущего движения становится пусковым сти­мулом для последующего. Такое за­явление можно иногда, к сожалению, встреть даже в относительно совре­менной учебной литературе. Но на самом деле последовательности дви­жений — от врожденных (таких как локомоция) до приобретенных (по­добных навыкам управления автомо­билем или игры на музыкальном инструменте), — как правило, за­даются некоторой относительно Ав­тономной Центральной программой, способной ограниченно функциони­ровать даже в отсутствие сигналов обратной связи от сенсорных орга­нов и нуждающейся в этих сигналах лишь для коррекции движения, но не для осуществления движения как такового. Например, сейчас хорошо известно, что в спинном мозге имее­тся автономный «генератор локомо-ции», который даже в отсутствие сенсорных входов задает последова­тельность мышечных сокращений, нужных для локомоции. Сама по себе эта идея возникла в физиологичес­ких работах Т. Г. Брауна еще в начале XX в., причем в его работах она получила строго экспериментальное обоснование (Brown, 1911), однако из-за преобладания в науке рефлек­торных представлений Ч. Шерринг-тона и И. П. Павлова она оставалась незамеченной и невостребованной на протяжении целого полувека. Ведь идея рефлекса была столь удобна и привычна!

Важнейшей вехой в развитии как физиологии, так и психологии яви­лись работы выдающегося отечествен­ного физиолога Н. А. Бернштейна, по­святившего свою жизнь изучению принципов управления и биомехани­ки движений. Крайне важным для понимания важнейших основ управ­ления движениями является выдви­нутый Н. А. Бернштейном принцип активности (т. е. совершения двига­тельных актов на основе внутренней двигательной программы) в проти­вопоставлении принципу реактивности (т. е. рефлекторного выполнения движения непосредственно в ответ на стимул). Согласно этим представ­лениям, автоматическое выполнение движения в ответ на стимул является лишь частным случаем двигательной активности, в то время как в подав­ляющем большинстве случаев орга­низм формирует собственную двига­тельную программу (Бернштейн, 1966, 1990). При этом все движения, которые имеются у животного или человека, можно расположить в ряд на некоторой воображаемой оси по степени их определяемости внешним стимулом. Тогда на одном полюсе окажутся безусловные рефлексы, за­программированные морфологи­чески. Практически на том же уровне следует расположить и классические условные рефлексы, подобные тем, которые наблюдал И. П. Павлов у со­бак. На противоположном полюсе этой оси окажутся произвольные движения.

Судьба Н. А. Бернштейна показы­вает нам, как рефлекторная теория, служившая мощным двигателем науки на протяжении нескольких столетий от Р. Декарта до Ч. Шер-рингтона и И. П. Павлова, стала тормозить науку. Противостояние приобрело особенно трагические и застойные формы в нашей стране, однако во всем мире преодоление рефлекторной теории было непрос­тым и мучительным процессом. Ведь рефлекторная теория в принципе верна, как верна механика И. Нью­тона; но она должна занять подо­бающее ей место частного случая в свете современного понимания меха­низмов работы мозга, подобно тому как механика И. Ньютона стала част­ным случаем теории относительности.


И потому все споры о нужности и истинности рефлекторной теории лишены смысла; она нужна и истин­на, но ее нельзя применять ко всем случаям подряд, так как с того време­ни произошел значительный скачок в понимании этого вопроса. Именно так и нужно относиться к рефлек­торной теории (см.: Василюк, 2003). Заметим, что, по нашему мнению, плохо не только быть ярым сторон­ником рефлекторной теории, но столь же плохо быть ее ярым против­ником. Некогда навязывание психо­логам рефлекторной теории вызвало мощное ее отторжение (что не уди­вительно, ведь она Действительно Не подходит для объяснения высших психических функций человека). В результате многие психологи ста­ли считать рефлекс чем-то ненуж­ным. Сведение психики к речевому мышлению, представление о том, что все, что делает человек, он делает обдуманно и сознательно, столь же неверно, как и слепая вера во всемо­гущество рефлекторной теории.

***

Кстати, в уже рассмотренной нами выше попытке И. М. Сеченова и его последователей свести психику к рефлексу, как в капле воды, отрази­лась та грань между физиологией и психологией, поняв которую можно понять и суть противоречий и сопер­ничества между этими науками. Нейрофизиология и психология изучают разные, хотя и соседние уров­ни устройства мироздания. Соответ­ственно, каждая из них обладает своей методологией. Сможет ли ученый, изучивший каплю воды и не знающий ничего, кроме этого, описать шторм на море? Нет, разумеется, не сможет. Но сможет ли другой ученый, желающий точно описать суть океанского шторма, сделать это, ничего не зная о капле воды и не видя ее? Дать общее поверхностное представление о шторме он сможет, но создать модель шторма, обладаю­щую силой предсказания, — нет. Наверное, каждому из этих ученых будет полезно знать о работе другого, и тогда описание океана станет более точным и достоверным, а описание капли станет более осмысленным, более целостным, более сфокусиро­ванным. Нужно лишь, чтобы каждый из них помнил о пределах дозволен­ного в рамках его собственной мето­дологии и не смотрел на каплю в под­зорную трубу, а на океан — в микро­скоп.

Аналогичное противоречие воз­никает, например, на границе между биологией и химией, также изу­чающими два смежных этажа миро­здания. Ведь для биолога работа хи­мика покажется безмерным упроще­нием, редукцией функций живого организма: химик стремится провес­ти в своей пробирке одну-единствен-ную химическую реакцию, а в живой клетке одновременно совершаются тысячи, если не миллионы, химичес­ких реакций, составляющих вместе совершенно Новое качество — жизнь. Как показало развитие современной науки, синтез этих наук пошел на пользу им обеим.

***

Итак, психология и (нейро)физио-логия изучают смежные уровни орга­низации одного и того же явления — мысль, в общем, не оригинальная, но часто забываемая. А такая смежность предмета исследования должна не­минуемо вести и к заимствованиям терминологии — весьма болезнен­ному вопросу взаимоотношений между двумя наукам. Обмен терми­нами и понятиями между физиоло­гией и психологией происходит до­статочно интенсивно, но после заим­ствования эти термины и понятия меняются ради того, чтобы вписаться в исходно чуждую им методологию. В ХХ в. произошло проникновение в физиологию ряда психологических понятий, в том числе таких осново­полагающих, как мотивация, вни­мание и даже сознание. Это было нужно физиологии, так как старые доктрины во многом изжили себя и ограничивали развитие науки (точ­нее, грозили ей однобокостью и практической бесплодностью). А да­лее стало происходить следующее. Методологический аппарат физио­логии был в принципе пригоден для изучения этих явлений, но — и это важно – потребовал некоторого из­менения понятий. Поскольку изме­нение значения терминов происхо­дило плавно и незаметно, новый термин в рамках физиологической науки, как правило, не формиро­вался. А в результате мы имеем характерную путаницу, вводящую многих в заблуждение. (Заметим по­путно, что подобная путаница терми­нологии нередко встречается даже в пределах одной науки, если одним термином пользуются в нескольких разных научных школах.) Самым спорным, наверное, является, заим­ствование физиологией из психоло­гии термина «сознание», к которому мы вернемся ниже.

***

Еще одна болевая точка контакта между психологией и физиологией связана с верой физиологов в то, что, поняв работу нейрона, мы поймем и психику человека. В 1950–1960-е гг. физиологам вскружили голову первые успехи регистрации элек­трической активности нейронов, в том числе выдающаяся серия работ С. Куффелера по изучению работы сетчатки глаза. Это был крупнейший методологический прорыв в нейро­физиологии, наверное, следующий за открытием электроэнцефалограм­мы Г. Бергером. Если открытие ЭЭГ дало начало зарождению психофи­зиологии в современном смысле, то открытие методов регистрации ней­ронной активности революциони­зировало всю нейрофизиологию в целом. Пожалуй, это был столь же грандиозный прорыв, открывший широчайшие перспективы перед нейрофизиологией, как изобретение микроскопа А. ван Левенгуком, прео­бразившее некогда биологию. Сле­дует попутно заметить, что с того времени в нейрофизиологии произо­шел лишь еще один существенный методический скачок — изобретение томографических методов визуали­зации активности мозга (функцио­нальной магнитно-резонансной то­мографии, позитронно-эмиссионной томографии и их разнообразных модификаций).

Нейрон стал мыслиться как осно­ва психики почти в буквальном смысле. Фантасты в этом отношении чувствуют себя свободнее, чем ученые, и увлечение нейронами ярко проявилось в романе А. Азимова.


Этот писатель в своем творчестве всегда был неравнодушен к вопро­сам, связанным с работой мозга и с таинственной гранью между физи­ческими процессами в мозге и психи­кой. Но если в его ранних произведе­ниях описаны выдуманные им ро­боты с «позитронным мозгом», живущие и действующие почти как люди, то в более поздних книгах ав­тора (таких как «Фантастическое пу­тешествие II: место назначения — мозг») сюжет уже напрямую касает­ся физиологии человеческого мозга. Герои упомянутой книги посчитали необходимым сесть в некий подвод­ный аппарат наподобие батискафа и уменьшиться до молекулярных раз­меров — ради того, чтобы прочитать мысли человека. Для чтения мыслей им нужно было зарегистрировать некие «скептические волны мозга», причем автор вместе с героями убеж­дены, что для чтения мыслей доста­точно уловить сигналы от од-ной-единственной клетки. Еще одна яркая подробность: наилучшего приема «скептических волн» герои намеревались добиться в синапсе нейрона. Надо отдать должное авто­ру: прочитать мысли героям книги так и не удалось, хотя это произошло по не зависящим от них обстоятель­ствам.

Если оставить в стороне художе­ственный вымысел и вернуться к науке, то вся вторая половина XX в. в той или иной степени прошла для нейрофизиологии как раз под фла­гом изучения одиночного нейрона. Всем хотелось верить, что, зарегис­трировав нейрон в правильном экс­перименте и применив правильный алгоритм расшифровки его сигналов, мы сможем заглянуть в психику.

Многие не потеряли эту надежду и сейчас.

Действительно, первые успехи, достигнутые в 1950–1960-е гг., были потрясающими. Так, уже упо­минавшийся выше C. Куффлер рас­крыл важнейшие принципы работы сетчатки. Вслед за ним Д. Хьюбел и Т. Визель поняли многое из того, как работает зрительная кора (пускай эти открытия сейчас отчасти ставят­ся под сомнения, но это нормально, наука всегда развивается через отри­цание, а Нобелевская премия нашла своих лауреатов вполне заслужен­но). Э. Эвартс сделал аналогичный прорыв в отношении двигательной коры. И теперь ни один учебник по физиологии ЦНС не обходится без описания этих и ряда подобных им работ, пришедшихся в основном на конец 1950-х – 1960-е гг., а картинки с кошкой, смотрящей на экран со световой полоской, и обезьяны, дви­гающей рычаг, стали традицион­ными для учебников и популярной литературы в этой области. Последо­вали и многие другие выдающие ра­боты, заложившие основы современ­ной нейрофизиологии.

Естественно, исследователи не хотели ограничиваться лишь первич­ными сенсорными и моторными об­ластями коры больших полушарий, которые у человека составляют лишь очень незначительную долю от ее общей площади. Даже у обезьян огро­мная часть коры больших полушарий не имеет простой и очевидной связи с сенсорными и моторными функ­циями, легко поддающимися физио­логическому описанию. И здесь стало труднее. Ведь недаром эти огромные «белые пятна» мозга получили в свое время название «ассоциативных» (вероятно, это неудачное название, но оно, тем не менее, прочно вошло в научный обиход; под «ассоциатив­ностью» в данном случае понимается всего лишь наличие связей каждой такой области с несколькими пер­вичными, создающих Анатомичес­кую Почву для ассоциаций). Интер­претация результатов исследования ассоциативных областей коры и ряда подкорковых структур становилась просто невозможной в чисто физио­логических терминах, и физиологи вынуждены были заимствовать тер­мины из психологии (такие как мо­тивация, память, внимание и др.) в попытке объяснить увиденные за­кономерности. Учитывая то, что пси­хологические понятия использова­лись лишь как средство обобщить наблюдавшиеся корреляционные за­кономерности, в подобных работах всегда присутствует некоторая «при-тянутость» заимствованной психо­логической терминологии. Психо­логу при знакомстве с такими фи­зиологическими работами может показаться, что богатые и многогран­ные понятия его науки упрощены и искажены. Заметим, что альтернати­вой использованию психологичес­кой терминологии стало бы приду­мывание новых понятий (параллель­ных психологическим), что, строго говоря, было бы Корректнее, но в конечном счете внесло бы еще больше путаницы.

И, конечно же, многим хотелось чего-то большего… Примитивные ас­пекты зрительного восприятия и примитивные аспекты управления движениями — это еще не психика, а лишь чуланчик, хозяйственная пристройка при ней. Разумеется, хо­телось разгадать природу наиболее высших и сложных психических функций — мышления, сознания, причем идти не от корреляционных закономерностей, выявленных в эк­сперименте, а от теории.

И вот появились сначала «гно­стические нейроны», метко назван­ные «нейронами моей бабушки» («grandmother cells»), потом «нейро­ны сознания». Впрочем, здесь нужно оговориться, что авторы подобных теорий далеко не всегда собирались помещать все человеческое сознание в один нейрон. Так, идея «нейронных коррелятов сознания» Ф. Крика и К. Коха (Crick, 1994; Crick, Koch, 2002), известных как «нейроны сознания», хотя и связывает сознание с весьма небольшим количеством нейронов, но все же не претендует на то, что, зарегистрировав один нейрон, мож­но заглянуть в душу человека. Ф. Крик и К. Кох подчеркивают, что для полноценного сознания необходим весь мозг человека; иными словами, опыт сознания — это эмерджентное свойство мозга как целого. Однако, поскольку физиолог всегда вынуж­ден идти от физиологического экс­перимента, понятие сознания оказы­вается в такой работе редуцирован­ным до весьма узких аспектов сенсорного восприятия. Тем не менее Ф. Крик и К. Кох констатируют, что выявление небольшого количества нейронов мозга, активность которых коррелирует с тем или иным созна­тельным восприятием, — лишь самый первый, начальный, хотя и очень важный шаг на пути к пони­манию сознания, а большая часть работы еще впереди. Интересные размышления по поводу возможнос­ти нейрофизиологического изучения сознания, в частности, правомочности выделения «нейронов сознания», а также имевшихся в науке попыток описать сознание в терминах кванто­вой физики, изложены в работах Е. Н. Соколова (Соколов, 2007).

Непонимание между психолога­ми и физиологами при оценке подоб­ных физиологических работ может иметь как минимум две причины. Во-первых, в работах, подобной рас­смотренной выше работе Ф. Крика и К. Коха, как правило, имеется в виду, что авторы понимают редукционист­скую суть своих исследований (не­избежную и даже Обязательную Для физиологии!), но надеются перейти от редукционистской модели к пол­ноценной когда-нибудь в будущем. А далее случается так, что громкий лозунг слышен всем, а оговорки же остаются незамеченными (нередко тому способствуют усилия журна­листов, а такжедействия самих ав­торов, стремящихся к популяриза­ции своих работ и поиску источ­ников финансирования). И если подобная «игра» может быть понят­на одному физиологу, читающему работу другого физиолога (при усло­вии, что она не переходит границ до­зволенного!), то психолог, видя по­добные заявления, должен делать скидку на данное обстоятельство и постоянно держать в уме, где опи­сана реальная работа, а где — планы и обещания на перспективу.

Вторая причина непонимания между психологами и физиологами отчасти связана с первой и также яв­ляется следствием различия методо­логий двух наук. Выше мы уже упо­минали, что психологические терми­ны, попав в физиологию, преобра­зуются вследствие притирки к фи­зиологической методологии. Но источник разногласий и непонима­ния не только в этом. Очень много путаницы в оценку терминов вносит многозначность ряда слов, в числе которых слово «сознание» является одним из лидеров. Для психолога слово «сознание» обычно подразу­мевает анализ его содержания и лег­ко ассоциируется со словом «поток»; иными словами, говоря о сознании, психолог вслед за У. Джеймсом будет иметь в виду содержание этого со­знания и изменение этого содержа­ния во времени. Однако представьте себе врача, работающего с тяже­лоранеными: для него есть всего два состояния сознания: либо больной в сознании, либо он без сознания (с некоторым спектром переходов между двумя состояниями). Если же углубиться в рассмотрение переход­ных уровней между этими крайними состояниями (большинство из ко­торых, не считая сна, относятся к патологии), то можно вслед за С. Ло-рисом увидеть, что сознание для ис­следователя с медицинским или фи­зиологическим мышлением разделя­ется на две независимые составляю­щие: уровень самоосознания и урове­нь бодрствования (The boundaries..., 2006). Каждая из этих составляющих в отдельности образует некоторый континуум, а вместе они составляют некоторое подобие квадрата на дву­мерной координатной плоскости. Нормальное деятельное состояния здорового человека и состояние комы окажутся в диаметрально про­тивоположных углах квадрата, где оба показателя либо близки к нулю (кома), либо близки к максимуму (нормальное бодрствующее состоя­ние). На плоскости квадрата оказы­ваются также разбросаны различные другие состояния, включая как сно­видения у здорового человека, так и хроническое вегетативное состояние, иногда наступающее при тяжелей­шем поражении ассоциативных зон коры головного мозга.

Теперь обратите внимание: по­становка вопроса о сознании в таком контексте допускает объективное физиологическое изучение созна­ния, в том числе с регистрацией ак­тивности отдельных нейронов, энце­фалограммы, применения томогра­фических методов визуализации мозга. Дело в том, что указанные со­ставляющие сознания можно и нуж­но оценивать с помощью формали­зуемых объективных критериев, реа­лизуемых в эксперименте. Далее в духе современной эксперименталь­ной науки (в традициях позити­визма) можно анализировать кор­реляции между этими значениями и активностью мозга и на основе таких корреляций делать вывод, что та­кая-то область мозга или такие-то нейроны участвуют в такой-то функ­ции. В принципе это все. Цели и средства их достижения должны со­ответствовать друг другу.

А что делать, если хочется про­читать мысли, узнать содержание со­знания человека и сделать это, по возможности, объективными физио­логическими методами? Судя по ху­дожественной и научно-популярной литературе, а особенно по тем во­просам, которые задают на лекциях студенты и неспециалисты в области физиологии, имеется большой обще­ственный спрос на такие исследова­ния. А вот тут-то и начинаются суще­ственные трудности. Австралийский философ Д. Чалмерс весьма точно уловил суть так называемой психофизиологической проблемы (оста­вим в стороне его пананимистичес-кие идеи и гипотезу «философского зомби»). Согласно мнению Д. Чал-мерса, перед исследователями в об­ласти когнитивной науки, желаю­щими изучить сознание, стоят два класса проблем: «легкие» и «труд­ные» (Chalmers, 1996). «Легкие» проблемы связаны с такими во­просами: как человек различает сен­сорные воздействия и реагирует на них? как мозг интегрирует множе­ство видов информации? как эта ин­формация используется для управ­ления поведением? как человек со­общает о том, что достигает его сознания? Нельзя, конечно, сказать, что эти проблемы легки на самом деле, но весь реальный прогресс нейрофизиологии и психофизиоло­гии (включая упоминавшиеся выше работы С. Куффлера, Д. Хьюбела, Т. Визеля, Э. Эвартса и др.) шел именно в таком направлении. И имен­но так будет развиваться наука и даль­ше. Именно здесь психология и фи­зиология способны помочь друг другу, обогатить друг друга, подска­зать друг другу и совместно решать общие проблемы. «Трудная» пробле­ма по сути одна: как физические про­цессы в мозге приводят к возникно­вению субъективных сознательных переживаний в психике (Qualia)? Именно здесь и ломаются все копья по большому счету.

Удастся ли нам когда-нибудь ре­шить «трудную проблему» (ведь, по сути, это переформулировка или уточнение все той же старой психо­физиологической проблемы)? Если мы сейчас не видим решения задачи, то это не доказывает принципиаль­ной невозможности ее решить. Может быть, когда-нибудь технологический прогресс даст нам нужные методы, ведь он уже дал физиологии очень много за последний век. Нобелевс­кий лауреат Ф. Крик еще в 1990-е гг. заявил, что нейрофизиология уже обладает инструментами, чтобы пу­ститься в поиск того, как мозг рож­дает сознательные переживания че­ловека (Crick, 1994). Очень большие надежды связывают сейчас с такими современными методами, как функ­циональная магнитно-резонансная томография и магнитоэнцефало-графия.

Впрочем, скорее всего, с разви­тием технологий мы будем успешно и все дальше продвигаться лишь в направлении решения «легких» проблем, например, создадим мето­ды непосредственной передачи ин­формации в мозг, минуя сенсорные органы, или усовершенствуем мето­ды биоуправления до такой степени, что будем легко набирать текст на компьютере, не дотрагиваясь до кла­виатуры. Но, вероятнее всего, тех­ника никогда не даст нам возможно­сти заглянуть в субъективное. Не­трудно представить себе, что когда-нибудь технологический про­гресс предоставит нам возможность переписать личность человека в компьютер путем сканирования все­го мозга человека нейрон за нейро­ном, синапс за синапсом. Тогда тео­ретически мы обретем виртуальное бессмертие и будем внутри компь­ютерного процессора жить, радовать­ся и огорчаться (фантасты уже давно обыгрывают такую возможность). Но при этом мы ни на миллиметр не продвинемся в решении «трудной» проблемы, в разгадке субъективного: как, каким образом, по каким законам эта суперсложная компьютерная программа будет иметь свое созна­ние. Исследовать такую программу будет совсем не проще, чем исследо­вать живой мозг человека. Более того, наблюдая со стороны, мы даже не сможем достоверно убедиться, действительно ли такая компьютер­ная программа воспроизведет субъ­ективный внутренний мир человека или же будет лишь воссоздавать его внешние проявления по типу «фи­лософских зомби» Д. Чалмерса (Chalmers, 1996). Принципиальную невозможность заглянуть в субъек­тивное даже таким экстравагантным способом, как компьютерная модель психики человека, косвенно демон­стрирует «тест Тьюринга» (Turing, 1950) и особенно мысленный экспе­римент «китайская комната», пред­ложенный Д. Сирлом (Searle, 1990).

Вероятнее всего, нам никогда не будет дано заглянуть в субъективное физиологическими методами. Види­мо, в этом состоит некое фундамен­тальное свойство данного явления. Это, однако, не означает, что нужно запрещать науке пытаться выяснить, на основе каких нервных процессов рождается субъективное, какие по­ражения мозга в результате травмы лишают человека этого субъективно­го. Подчеркиваем, речь идет о выяс­нении физиологической подоплеки психических явлений, но никак не о надежде заглянуть в субъективное через нейроны, мозговые волны и пр.

Две науки — два подхода к иссле­дованию самого сложного в извест­ной нам вселенной — человеческой психики и человеческого мозга. На­верное, психолог и физиолог смогут понять друг друга, если уяснят для себя, чем эти две науки отличаются друг от друга. Хочется верить, что со­вместная работа и тесный контакт между представителями двух наук — психологии и физиологии — помогут построить основу нового знания, в ко­тором ставятся важные, интересные и, главное, принципиально решаемые проблемы. Все это как раз те пробле­мы, которые Д. Чалмерс назвал «лег­кими». А проблему чтения мыслей по излучению от нейрона оставим научной фантастике. И субъекти­вное будем изучать адекватными для этого методами. А закончить хочется напоминанием хорошо известного и очень оптимистического высказывания К. Г. Юнга: «Вероятно, придет день, когда биолог, и не только он, но и фи­зиолог протянут руку психологу и встретятся с ним в туннеле, который они взялись копать с разных сторон горы неизвестного» (Юнг, 1995).



Литература

Бернштейн Н. А. Очерки по физиоло­гии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966.

Бернштейн Н. А. Физиология движе­ний и активность. М.: Наука, 1990.

Василюк Ф. Е. Методологический анализ в психологии. М.: Смысл; МГППУ, 2003.

Декарт Р. Размышления о первой фи­лософии // Декарт Р. Соч. В 2 т. М.: Мысль, 1994. Т. 2. С. 16–72.

Зинченко В. П. Ответ психолога фи­зиологам («Работа по психологии» Г. Г. Шпета) // Вопросы психологии. 2009. № 3. С. 72–82.

Мазилов В. А. Методологические про­блемы психологии в начале XXI века // Психологический журнал. 2006. № 1. С. 23–34.

Павлов И. П. Ответ физиолога психо­логам // Павлов И. П. Полн. собр. соч. В 6 т. М.;Л., 1951. Т. 3. Кн. 2.

Павлов И. П. Физиология больших по­лушарий головного мозга. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010.

Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Соколов Е. Н. Очерки по психофизио­логии сознания // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 2007. № 4. С. 11–19.

Ухтомский А. А. Избр. труды. Л., 1978.

Шеррингтон Ч. Интегративная дея­тельность нервной системы. Л.: Наука, 1969.

Юнг К. Г. Конфликты детской души. М.: Канон, 1995.

Brown T. G. The intrinsic factors in the act progression in mammal // Proc. R. Soc. Lond. 1911. 84. 308–319.

Chalmers D. J. The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory. N. Y.: Ox­ford University Press, 1996.

Crick F. The Astonishing hypothesis: The scientific search for the soul. N. Y.: Scribner, 1994.

Crick F., Koch С. The problem of con­sciousness // Scientific American. Special Edition. 2002. 12. 1. 11–17.

Searle J. R. Is the Brain’s mind a com­puter program? // Scientific American. 1990. 262. 26–31.

Sperry R. W. Hemisphere deconnection and unity in consciousness // American Psychologist. 1968. 23. 723–733.

The boundaries of consciousness: Neu-robiology and neuropatholog / S. Laureys (ed.). Amsterdam: Elsevier, 2006.

Turing A. Computing machinery and In­telligence // The Mind. 1950. 59. 433–460.