Книги по психологии

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ РАССУЖДЕНИЯ БЕЗ ВОСКЛИЦАТЕЛЬНОГО ЗНАКА
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

А. С. КАРМИН


МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ РАССУЖДЕНИЯ БЕЗ ВОСКЛИЦАТЕЛЬНОГО ЗНАКА


Кармин Анатолий Соломонович — профессор Петербургского госу­дарственного университета путей сообщений, доктор философских наук.

Круг научных интересов: методология науки, теория познания, психология творчества, культурология. Автор 15 книг среди которых «Творческая интуиция в науке», «Познание бесконечного», и учебни­ки «Философия», «Культурология», «Конфликтология», «Психоло­гия рекламы». Контакты: Akarmin@mail. ru


Резюме

Статья имеет дискуссионный характер. Подчеркивается необходимость разработки методологических основ психологии. Автор выступает против «постмодернистских» попыток отказа от принципов рациональности, объек­Тивности, истинности научного знания. Одной из важнейших методологиче­ских проблем является переход от теоретического плюрализма в психологии к построению фундаментальной психологической теории.


В первоначальном варианте статья Виктора Аллахвердова называлась «Рассуждение о науке психологии с восклицательным знаком». К чему сей восклицательный знак был отне­сен? К науке психологии или к рас­суждениям о ней? Зная скромность автора, я полагаю, что восклицатель­ным знаком удостоена психология. Он, видимо, призван означать, что к ней мы (здесь «мы» — не только я, но и автор со всеми читателями) нерав­нодушны и хотим восторгаться успе­хами этой замечательной науки. Но, увы, этому мешают неверные и скверные методологические установки современных психологов. Поэто­му надо манифестировать правиль­ные методологические принципы и договориться следовать им в психо­логических исследованиях. Для на­чала хотя бы в эмпирических. И тог­да придет время, когда мы (все мы) сможем воскликнуть: «Ах, как пре­красна наша наука психология!»

Такова, как мне кажется, ведущая идея статьи Виктора Аллахвердова, изложенная, правда, в несколько утри­рованном виде. Поиронизировать над ней нетрудно. Но делать из нее лишь предмет шуток было бы непрости­тельным легкомыслием. Позиция Аллахвердова заслуживает самого серьезного внимания, и речь он ведет о совсем не шуточных вещах.

Нельзя не заметить, что в наш просвещенный век наука, без кото­рой его не было бы, утратила преж­ний престиж и стала вызывать к себе пренебрежительное и даже враждеб­ное отношение главным образом со стороны высоколобых интеллектуа­лов. Не будем здесь обсуждать во­прос, почему среди людей, охотно пользующихся достижениями науки и вряд ли способных от них отказать­ся, распространились антинаучные настроения,— этому посвящены спе­циальные работы. Но стоит обратить внимание на то, что центральной ми­шенью критических выпадов против науки является именно ее методоло­гия. Основные направления анти­сциентистской критики — это насту­пление на саму способность науки давать объективноистинное знание; обвинение научной методологии в антигуманизме, равнодушии к чело­веческим ценностям, утилитарно-техническом отношении к природе; совершенно не оправданное стремле­ние сблизить с наукой и даже вклю­чить в нее чуждые самому ее суще­ству формы культуры, в том числе мифологию, религию, мистику. По­добные претензии к науке объявля­ются некоторыми представителями интеллектуальной элиты «требова­ниями эпохи», вытекающими из кон­цепций постмодернизма, декон-структивизма и т. п. «-измов», кото­рые провозглашаются высшими духовными достижениями современ­ной культуры. Заодно с научной ме­тодологией подвергают остракизму рационализм и философский мате­риализм, а свободу мысли толкуют как дорогу к разгулу иррационализ­ма, оккультизма. Согласно представ­лениям не слишком знакомых с тра­дициями разработки методологиче­ских проблем науки ученых, место чуть ли не главного «властителя дум» почему-то заняла фигура «ме­тодологического анархиста» Фейе-рабенда, уверяющего, что «невеже­ство, слепое упрямство, предрассуд­ки, лживость не только препятствуют развитию познания, но являются его существенными предпосылками» (Фейерабенд, 1986, с. 418). Сам Фейерабенд — этакий Жириновский от эпистемологии, высказывания ко­торого можно воспринимать скорее как эпатаж, чем как достойный пози­тивной оценки вклад в методологию науки,— относится к собственным сочинениям достаточно безответ­ственно и не принимает их всерьез, не в пример некоторым психологам, ссылающимся на него для оправда­ния «либерализма» в отношении к существующей в их науке россыпи разнообразных и разностильных тео­рий. В настоящее время в западной литературе можно заметить призна­ки начинающегося разочарования в постмодернистских «дискурсах» о науке. Смерть в октябре прошлого года одного из талантливейших про­поведников деконструктивизма Ж. Дерриды стала трактоваться сим­волически как знамение конца этого философского течения. Но влияние его еще сильно, а в умах представите­лей российской философической элиты, идущих по стопам западных гуру с некоторым отставанием по фа­зе, оно, пожалуй, даже продолжает расти и питать антисциентистские, иррационалистические, мистические духовные искания.


В психологии вал популярных со­чинений, выдающих за науку разно­образные магические средства реше­ния всех психологических проблем, обрушивается на книжные прилавки, вытесняя научную литературу. Осо­бенно агрессивной становится волна антисциентистских настроений, ко­торая поднялась в нашей стране в условиях идеологической неразбери­хи и тяги к клерикализму, возник­ших после ниспровержения марк­систского мировоззрения.

На этом фоне призыв Аллахвердо-ва к восстановлению в правах рацио­нализма и рационалистической мето­дологии научно-психологического познания актуален и заслуживает внимания. Пренебрежение к разум­ным методологическим принципам ведет к снижению эффективности на­учных исследований. Ведь методоло­гические установки — это не произ­вольные «правила игры». Можно, конечно, любую человеческую дея­тельность — экономическую, поли­тическую, технологическую, художе­ственную и т. д. — в некотором отно­шении уподобить игре. Но слово «игра» тогда употребляется лишь в некоем фигуральном смысле. Наука вообще не есть игра (хотя в ней и ис­пользуются игровые методы). Хотя бы потому, что игра ведется по кон­венциональным правилам, которые можно по договору изменять, тогда как с наукой (я имею в виду содержа­ние научного знания) этот номер не пройдет. Методология науки есть неотъемлемая часть науки, методо­логическое знание — знание о мето­дах научного познания — это особый вид научного знания, который добы­вается наряду с знанием об изучае­мой реальности. Ученые «играют» не между собою, а с природой (позна­ваемой реальностью) и должны де­лать познавательные «ходы» по «правилам», которые устанавлива­ются и изменяются так, чтобы эти «ходы» вели к «выигрышу» — объек­тивному (объективно истинному) знанию. Если ученый действует ме­тодологически неправильно, он про­сто ничего «не выигрывает», т. е. его научная деятельность оказывается неэффективной, бесплодной. А если «выигрывает», то значит, что он дей­ствует методологически правильно.

К сожалению, однако, логика рас­суждений Аллахвердова о научной методологии не вполне ясна. В начале своей статьи он утверждает, что «уче­ный является лишь искателем исти­ны, а не ее носителем» и что «науч­ное знание — это не просто знание всегда развивающееся, но и никогда не завершенное Ни в какой своей час­ти, а потому в каждый момент Везде Заведомо неверное». Этот взгляд на науку кажется автору настолько оче­видным, что он даже называет его «банальным». Объективность науч­ного знания он считает иллюзией и разоблачение этой иллюзии объя­вляет целью статьи.

Но с такой точки зрения наука действительно представляется не бо­лее чем игрой ума, чем-то вроде иг­ры в бисер в романе Гессе. Если уче­ные ищут истину, но никогда ее не находят, значит, их поиск абсолютно неэффективен. Подобного рода по­иск можно вести, пользуясь какой угодно методологией, и даже без вся­кой методологии. Наука такого рода не отличается от религии, мифа, ми­стических откровений, общения с ду­хами и вообще от любых порывов во­ображения, которые кому-либо взбредет в голову считать исканиями истины (что, собственно, и заявляет упомянутый выше Фейерабенд). Нет, наука только тогда наука, когда она позволяет не только искать, но и устанавливать истину. Конечно, уче­ные не всеведущи. Однако все же они не просто искатели истины — они ее достигают, и смысл их научной рабо­ты в этом достижении и состоит. Из того, что научное знание есть знание незавершенное, не следует, что оно поэтому «заведомо неверно». Еще Платон, говоря о философии (кото­рую в его время не отличали от нау­ки), подчеркивал, что она есть стре­мление к истине. Это стремление предполагает существование чего-то непознанного. Смертные не могут быть всеведущими. Всеведение до­ступно лишь богам, а владея им, они уже не имеют нужды заниматься фи­лософией и стремиться к истине. Философ же, писал Платон, в отли­чие от всеведущих богов и от ничего не знающих невежд, всегда находит­ся между знанием и незнанием, он восходит от менее совершенного зна­ния к более совершенному. Таким об­разом, более двух тысячелетий назад научный поиск истины толковался как рост истинного знания, а не как безнадежное движение от одних за­блуждений к другим. И методология нужна науке именно потому, что спо­собствует этому росту.

Наука есть форма человеческого познания, которая в отличие от всех других форм человеческой деятель­ности имеет своей специальной и главной целью получение достовер­ного, обоснованного, объективно ис­тинного знания. Правда, с начала Нового времени общество все более настойчиво требует от науки пользы, и она из сферы духовной культуры, к которой принадлежала, когда раз­вивалась в лоне философии, переме­щается в сферу технологической культуры. Это дает повод для по­явления тенденции выбросить поня­тие истины из языка эпистемологии. Так, известный отечественный фило­соф Б. И. Пружинин с уверенностью, исключающей всякие сомнения, со­общает читателям: «Нынешняя фи­лософия науки в понятии истины не нуждается. Его заменяет комплекс понятий, связанных с эффективно­стью прикладного, практико-гносе-ологического использования зна­ния» (Пружинин, 2004, с. 67). Науч­ное знание, по его мнению, «лишь полезно», а потому и «оцениваться оно должно по параметрам полезно­сти» (Пружинин, 2004, с. 69).

Однако наука способна прино­сить пользу именно потому, что в до­бываемом ею знании содержится ис­тина. Если в нем нет истины, в нем нет и пользы. И, невзирая на хит­роумные попытки некоторых фило­софов запутать и обессмыслить про­блему истины, любой добросовест­ный ученый в практике своей исследовательской работы стремит­ся получить объективно истинное знание и/или по возможности из­влечь из него полезные в практиче­ском отношении выводы. Отрицание объективности научного знания уби­вает науку.

Не берусь гадать, как Пружинин может обосновать полезность своей точки зрения. Но истинность ее, во всяком случае, остается под большим вопросом (что, впрочем, Пружинина не должно как-то беспокоить: удоб­ство его позиции состоит в том, что она избавляет автора от заботы об истинности его высказываний; вот тут-то, конечно, видна ее польза). Пружинин справедливо отмечает, что в прикладной науке результаты не всегда можно оценить с точки зре­ния их истинности. Когда он утверж­дает, что даваемые ею «рецепты» не могут быть ни истинны, ни ложны, они лишь эффективны или неэффек­тивны, он совершенно прав. Однако в прикладных науках, не говоря уже о фундаментальных, кроме прескрип-тивных высказываний, имеются и де­скриптивные, а последние подлежат истинностной оценке. Прескрипции, не имеющие своими предпосылками дескриптивное знание, обычно отно­сятся к практике повседневной жиз­ни и носят вненаучный характер. Правила магических ритуалов — то­же прескрипции такого рода. В науке же «рецепты» опираются на де­скриптивные теоретические кон­струкции, и если последние не содер­жат объективной истины, то грош це­на вытекающим из них «рецептам».

Это особенно важно подчеркнуть, когда речь идет о ситуации в совре­менной психологической науке. Пока­зательным симптомом неблагополу­чия в ней является массовое произ­водство популярной психологической литературы, в которой даются советы по всевозможным житейским вопро­сам: «Как стать счастливой?», «Как влиять на людей?», «Как найти му­жа?» и т. п. Эти советы даются от имени психологической науки. Од­нако за редким исключением в по­добных изданиях преподносятся ре­цепты, которые могут быть более или менее эффективными, но в лучшем случае они основаны на житейской мудрости (а то и просто на ходячих стереотипах или паранаучных верованиях), а не на научно установлен­ных истинах. Разумеется, по отноше­нию к подобным работам истинност­ные оценки действительно неприме­нимы. Но именно потому, что с наукой они имеют мало общего. Еще один подозрительный симптом — угасание интереса психологов к фун­даментальным теоретическим про­блемам психологии. Выполнение оплачиваемых заказчиками «дого­ворных» прикладных НИР ныне со­ставляет львиную долю проводимых психологами исследований. Резуль­таты таких НИР, как правило, выли­ваются в некоторые утилитарные ре­комендации («рецепты»), долженст­вующие принести пользу заказчику. Однако в подавляющем большин­стве случаев дело сводится к почти механическому применению каких-то теоретических идей для решения не­которой типовой практической зада­чи. Без создания новых фундамен­тальных теоретических концепций, содержащих в себе относительно ис­тинное знание, освоение новых ти­пов задач невозможно. Пренебреже­ние этой задачей неминуемо ведет к тому, что назревает «кризис жанра», чреватый утратой перспектив прак­тического применения психологии.

Таким образом, попытки обой­тись без понятия истины служат оправданию потока публикаций и исследований, которые поглощают силы психологов, уводя их от труд­ных проблем развития психологиче­ских теорий к более легким и при­быльным прикладным задачам. Идя по этому пути, психология рискует зайти в тупик и застыть на достигну­тых рубежах.

Аллахвердов хотя и говорит о науке как об игре, но все же полагает, что в ней идет поиск истины, а не игра в поиск истины. А раз этот по­иск не есть просто игра, то он должен быть результативен. Игра может не давать никаких реальных (объектив­но значимых за ее рамками) резуль­татов, но наука, не имеющая своим результатом объективного знания, существовать в качестве науки не мо­жет. И Аллахвердов, начав с приве­денных в начале статьи утвержде­ний, далее вопреки им переходит к принципиально иной позиции. Прав­да, для этого ему пришлось несколь­ко погрешить против логики. В нару­шение закона тождества он по ходу рассуждения изменяет смысл поня­тия «неверная теория», поясняя, что неверность означает лишь то, что со­держащееся в ней знание со време­нем будет пониматься иначе. В ре­зультате, начав рассуждение с весьма сомнительных исходных посылок, он приходит к безусловно правильному выводу: «Все научные теории верны в том смысле, что включенные в них законы неплохо прогнозируют ре­альность и практически никогда не будут опровергнуты». На философ­ском языке эта позиция выражается с помощью понятия относительной истины. Если бы с самого начала вос­пользоваться этим понятием, то к указанному выводу прийти было бы гораздо проще: вместо того чтобы признавать все научные теории не­верными, следовало бы сразу сказать об их относительной истинности.

Излишняя витиеватость логичес­кого пути, который ведет автора к признанию объективной истинности научного знания, связана, возможно, с тем, что он стремится провести чет­кую разделительную линию между объективным и субъективным в научном знании. Но под «субъективно­стью» знания могут пониматься раз­ные вещи. Аллахвердов почему-то в первых строках без всяких оговорок толкует субъективное как «нечто та­кое, чего На самом деле нет». Но где нет? В уме субъекта оно есть. В дея­тельности субъекта тоже есть. Да и в объективной действительности оно в некотором смысле имеет место, по­скольку от субъекта зависит вычле­нение из нее фрагмента, который он делает предметом своего познания. Субъективность знания — понятие многозначное. В зависимости от кон­текста оно может означать:

– то, что знание создается субъек­том;

– то, что знание существует и хранится в сознании (или подсозна­нии — в данном аспекте это неважно) субъекта;

– то, как субъект выбирает пред­мет познания, а также средства, мето­ды, задачи его изучения;

– то, что субъект дает оценку (в том числе и истинностную) получае­мых им знаний, причем не всегда верную;

– то, что от субъекта зависит со­держание истинного знания или, иначе, что он по собственной воле определяет его содержание.

Субъективность знания несовме­стима с его объективностью (объек­тивной истинностью) только тогда, когда понимается в последнем из указанных смыслов. Еще древние греки в этой связи различали и про­тивопоставляли объективное знание (epistēmē) и субъективное мнение (doxa). Когда Аллахвердов в начале своей статьи говорит, что субъектив­ное — это то, чего нет, он имеет в ви­ду, видимо, Doxa, в котором предмету познания ошибочно приписывается то, что в нем отсутствует. Но, когда он предлагает в явном виде форму­лировать в научной работе «субъек­тивную составляющую», речь идет о другом: о замыслах, целях и пр., т. е. о такого рода «субъективизме», кото­рый вполне совместим с объектив­ной истинностью результатов иссле­дования. Вряд ли можно протесто­вать против того, чтобы авторы научных публикаций в соответствии с этим предложением разъясняли за­мыслы и цели своих исследований.

Некоторые возражения по тексту Аллахвердова вызываются, как мне кажется, тем, что автор их намеренно провоцирует. Он как бы нарочно обостряет формулировки, «вызывая огонь на себя», чтобы привлечь вни­мание к методологическим пробле­мам психологии. Это и порождает от­дельные чересчур прямолинейные суждения, содержащиеся в статье. Например, автор критикует психоло­гов, пытающихся «соединять несо­единимое» — существующие в совре­менной психологии различные науч­ные направления. Но эти направления не настолько логически строго офор­млены в теоретические системы, что­бы можно было их жестко разделять. Они не являются «несоединимыми», по крайней мере в том смысле, что до­пустимо выделять из них отдельные положения и сочетать их друг с дру­гом. Скажем, теория механизмов психологической защиты, взятая из психоаналитической психологии, вполне совместима с идеями гумани­стической психологии, представления гештальтистов легко согласуются с концепциями когнитивизма. Это, ко­нечно, вовсе не означает, что не нужно искать единую, общую теорию, в которой современная психологию остро нуждается.

Поднимая голос в защиту научной методологии от попыток принизить ее значение и заменить ее иррацио­нально-мистическими откровения­ми, Аллахвердов делает нужное дело. Это, в сущности, защита науки от ан­ти - и паранауки, которые претендуют на почетное место в современной культуре. В сложившейся вокруг на­уки, в том числе психологии, атмо­сфере усилить внимание психологов к методологической корректности и обоснованности своих работ — задача первостепенной важности.

Однако идея оформить методоло­гические основы психологической науки в виде «манифеста» кажется не слишком удачной. Представим себе, что манифест опубликован и кто-то из психологов подписался под ним (или как-то иначе выразил свою под­держку), а кто-то — нет. Какие это имеет последствия для тех и других? Скорее всего, никаких. Принявшие манифест могут по недосмотру или неумению совершать методологиче­ские ошибки, а те, кто по каким-то причинам не поддержал его, наобо­рот, делать безупречные в методоло­гическом отношении исследования. Методология психологии — это на­учная дисциплина, это часть психо­логической науки. А наука продвига­ется вперед не через манифесты. Раз­работка методологических проблем психологии связана не с провозгла­шением принципов, а со специаль­ными исследованиями истории и практики развития психологических знаний. Психолог, стремящийся по­лучить ценные научные результаты, должен методологически корректно строить свои исследования. Если он этого не делает, он рискует впасть в ошибки. У него просто будут плохие работы. А когда дело касается фунда­ментальных проблем психологиче­ской науки, без размышлений над методологическими основаниями их постановки и решения не обойтись. Разумеется, когда методологическая безграмотность широко распростра­няется среди психологов, это задер­живает развитие науки. Но не следу­ет преувеличивать эту угрозу. Она от­носится к темпам роста и характеру применения психологических зна­ний, а не к их содержанию. В научном юморе известна «теорема Ландау»: плохие работы науку не портят. До­казательство таково: если бы плохие работы портили науку, от нее давно ничего бы не осталось.

Но если методологический мани­фест вряд ли может принести сколь­ко-нибудь ощутимую пользу, то введе­ние в обязательный раздел обучения студентов, аспирантов, начинающих научных работников освоения мето­дологических и методических прин­ципов построения и оформления на­учных работ было бы чрезвычайно по­лезным делом. Об этом следовало бы задуматься тем, кто ведает психологи­ческим образованием и озабочен его совершенствованием. Методологиче­ский манифест тут, пожалуй, был бы уместен в качестве некоей «пиаров­ской» акции, привлекающей внима­ние специалистов к методологиче­ским проблемам психологии. Однако в этом качестве он должен быть не из­ложением «в готовом виде» опреде­ленных методологических концеп­ций, идей и принципов, а лишь при­зывом к их разработке и применению. Для обучения же, а также развития методологических знаний и их распространения среди ученых нужны не манифесты, а учеб­ные пособия, в систематизированной и достаточно развернутой форме осве­щающие содержание методологиче­ских основ психологии, и исследова­тельские работы в этой области.

Следует отметить, что в статье Алла-хвердова наряду с методологическими проблемами рассматриваются также методические рекомендации по соста­влению научных текстов. Такие реко­мендации целесообразны, следование им облегчило бы читателям осмысле­ние и оценку содержания этих текстов. Редакции научных журналов и дру­гих изданий вполне могли бы вклю­чить их в требования, предъявляемые к публикуемым материалам.


Литература

Пружинин Б. И. Я еще надеюсь // Эписте­мология & философия науки. 2004. Т. II, № 2.

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986.