Книги по психологии

БЛЕСК И НИЩЕТА ЭМПИРИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ (НА ПУТИ К МЕТОДОЛОГИЧЕСКОМУ МАНИФЕСТУ ПЕТЕРБУРГСКИХ ПСИХОЛОГОВ)
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

В. М. АЛЛАХВЕРДОВ

БЛЕСК И НИЩЕТА ЭМПИРИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ (НА ПУТИ К МЕТОДОЛОГИЧЕСКОМУ МАНИФЕСТУ ПЕТЕРБУРГСКИХ ПСИХОЛОГОВ)

Аллахвердов Виктор Михайлович — президент Санкт-Петербург­ского психологического общества, председатель Экспертного сове­та РПО, профессор кафедры общей психологии СПбГУ, доктор психологических наук. Автор книг и статей по теоретической психологии, методологии психологических исследований, экспери­ментальной психологии сознания, психологии искусства, игровым методам обучения и т. д. Награжден министром путей сообщения именными часами. Победитель национального конкурса «Золотая Психея» 2004 г. Контакты: Crhome@mail. rcom. ru

Резюме

В статье оспариваются две тенденции, типичные для современной психоло­Гии: во-первых, убеждение, что научная деятельность не направлена на поиск Истины, поскольку, мол, научная деятельность всегда субъективна; а во-вто­Рых, вера в объективность эмпирических данных, якобы не зависящих от Субъекта. Научная деятельность — это всегда субъективная деятельность Человека, но все же направлена она на адекватное описание реальности. Опо­Ра на опыт вселяет уверенность, что научное знание, всегда содержащее Субъективную составляющую, содержит и объективную составляющую. Про­тиворечивый текст недопустим в науке, ибо из него можно вывести все, что Угодно. Нельзя признавать одновременно верными теоретические конструк­Ции, исходные положения которых противоречат друг другу. В частности, не могут быть одновременно верными бихевиоризм, психоанализ, когнитивизм и

Мн. др. Это не разные описания одних и тех же явлений, а принципиально Ошибочные описания, в лучшем случае за исключением какого-либо одного под­Хода. Чем яснее субъективная составляющая будет представлена в научных Текстах, тем лучше этот текст будет пониматься и оцениваться. Авторам Следует указывать в своих текстах, насколько описываемые ими данные со­ответствуют имевшимся у них до начала исследования ожиданиям. Любое содержательное утверждение о результате анализа эмпирических данных, Любое эмпирическое обобщение, полученное в процессе статистической обра­Ботки данных, является внеэмпирической интерпретацией и потому всегда Должно независимо проверяться.


Вместо вступления. Научный рационализм Versus Антисциентизм, анархизм, пост­модернизм, феноменология и пр.

Научная деятельность — Это субъективная деятельность челове­ка, направленная на поиск истины. Другими словами, ученый стремится узнать То, что есть на самом деле, но всегда вносит в полученное знание нечто субъективное, нечто такое, че­го На самом деле нет. Ученый являет­ся лишь искателем истины, а не ее носителем. Такой взгляд на науку — при всей своей банальности — при­нес славу постпозитивизму. Рухнул миф о науке как о полностью досто­верном и лишенном субъективизма знании. Рухнул миф о науке, которая якобы последовательно (Кумулятив­но) приращивает эти свои знания. Стало ясно, что научное знание — не просто знание всегда развивающе­еся, но и никогда не завершенное Ни в Какой своей части, а потому в каж­дый момент Везде Заведомо неверное и к тому же насквозь пропитанное субъективизмом. (Элегантный М. По-лани уточняет: научное знание — это всегда личностное знание.) Как и все идеи, разрушающие основоположе­ния, такой подход вызвал сильный шок и море критики. Поклонники эмпиризма пытались сохранить ил­люзию объективности научного зна­ния. Если строго опираться на фак­ты, уверяли они, то результат науч­ного поиска будет достоверен. Именно эта точка зрения будет далее оспариваться. Огромная масса нако­пленных фактов при мизерном коли­честве психологических законов как раз и демонстрирует слабую разви-тость в нашей профессиональной среде методологической культуры.

Но, признаюсь, гораздо опаснее для науки убеждение, будто научная дея­тельность никоим образом не напра­влена на поиск Истины. Как, мол, можно искать то, что заведомо недо­стижимо? Откуда мы можем знать, что есть На самом деле? Ведь любое знание неверно. А раз наука стоит на заведомо неверной основе, то зачем заставлять зубрить ложные научные теории в школах и университетах? «Покончим с засильем одних и тех же неверных теоретических представлений!» — зая­вили методологические анархисты. Раз все теории плохи, то пусть хотя бы их будет много. Любая теория подо­йдет (anything goes, как заявляет П. Фейерабенд). В отечественной психологии сходную позицию выра­жает А. В. Юревич. Постмодернисты соглашаются с подобным взглядом на науку, но с присущим им интеллектуа-лизированным остроумием еще более все запутывают: все теории неверны, но разве из этого следует, что они пло­хи? Наоборот, все теории равно хоро­ши, просто они по-разному интерпре­тируют одно и то же. Научные тексты должны двигать нас сразу во всех на­правлениях, а не только в каком-то од­ном. Результат подобного никуда в итоге не направленного потока созна­ния назван постмодернистами гипер­текстом: этот текст можно смело чи­тать в любой последовательности и в любую сторону — ничего не изменит­ся. Похоже, что для них главное — это удобочитаемый шрифт. К такому под­ходу приближается Е. В. Сидоренко, когда заявляет, что психолог не дол­жен претендовать на истинность своих построений. А А. Г. Асмолов полагает, что признание ученым своей позиции как претендующей на Истину и тем са­мым на единственность своей точки зрения напоминает раннюю стадию детского развития? поэтому он имену­ет такую позицию познавательным эгоцентризмом.

Оюшки! — охнули не успевшие окрепнуть научным духом,— раз ра­ционально ничего нельзя объяснить, раз самые важные вещи (добро, исти­на, красота, жизнь и ее смысл) усколь­зают от однозначного понимания, то искать научное утешение надо там, где все давно уже найдено,— в рели­гии. Все просто: не подлежащие сом­нению религиозные постулаты долж­ны лечь в основание науки. В ответ на такой призыв рационалисты изу­мились: наука — это все-таки всегда сомневающееся знание. Разве можно заранее принять основания бытия, которые должны быть найдены лишь в конце научного поиска? А иррацио-налисты иного рода, разочарованные малостью результатов, достигнутых наукой вообще и психологией в част­ности, стали разрабатывать свои соб­ственные методы постижения реаль­ности. Наконец-то, обрадовались они, ученые сами себя высекли и по­няли, что рациональными постро­ениями до истины не добраться. Мол, настала эра неклассической, постклассической и даже постне-классической науки. Поэтому, мол, пора перестать принимать за образец естественную науку с ее рациональ­ными идеалами, ибо в подлинную суть вещей следует проникать путем Феноменологической Интуиции или иными столь же загадочными путя­ми, которыми может идти только тот, кто может.

Поясню на примере, почему ирра­циональные и анархистские рассуждения не могут быть оправданы пост­позитивистской критикой науки. Все, что мы знаем, мы знаем благода­ря сознанию и с его помощью. Созна­ние же насквозь субъективно, даже более того, само сознание и есть субъективное, и нет логического пу­ти для доказательства того, что зна­ние, полученное сознанием, соответ­ствует реальности: ведь наши пред­ставления о реальности есть только в сознании, а реальность сама по се­бе всегда дана сознанию лишь в виде представлении о ней. Однако нельзя то, что есть в сознании, сопоставлять с тем, чего в сознании нет (подробнее обсуждение этой Гносеологической Проблемы, см., например,: Аллахвер-дов, 2003, с. 56–71, 310–321). Следо­вательно, мы никогда не способны оценить истинность наших знаний; поэтому все наши знания могут быть неверными. Неудивительно, что с те­чением жизни они еще и много раз из­меняются в любой своей части. Итак, следует признать: все наши осознан­ные знания в принципе не могут быть лишены субъективизма и никогда не являются полностью достоверными. Но разве из этого следует, что мы все живем в галлюцинаторном мире? Или что психологи совершенно бес­смысленно говорят об адекватности восприятия, точности движений, пра­вильности воспроизведения, подлин­ных мотивах поведения?

Да, картина мира каждого челове­ка всегда субъективна. Да, она содер­жит множество искажений. Да, это скорее шарж на реальность, чем точ­ное изображение. Но это все-таки шарж на Реальность, а не рисунок не­существующего предмета. И нелепо считать, что 2+2 равно чему угодно, поскольку любая задача нами субъективно воспринимается и мож­но придумать такие интерпретации этой задачи, при которых любой от­вет будет правильным. Отсутствие на сегодня решения гносеологиче­ской проблемы не говорит о том, что она в принципе не имеет решения. Наоборот, весь наш жизненный опыт убеждает, что сознание эту проблему решает. Как заметил У. Джеймс, «са­мые неисправимые "гносеологи" ни­когда всерьез не сомневаются в том, что познание все же как-то соверша­ется» (Джеймс, 2000, с. 59).

Конечно, и постпозитивисты в по­лемическом задоре явно перегнули палку. Из того, что в истории науки ни одна теория не была опровергнута экспериментом, как вполне справед­ливо замечает И. Лакатос, не следует, что не существует опровергающих экспериментов. Дело в том, что одно представление в сознании может быть заменено другим только тогда, когда это другое представление уже как-то существует, пусть хоть в неосознан­ном виде (Аллахвердов, 2000). Понят­но, что и теории, как всего лишь некие представления в сознании, по самой своей сути не могут быть опровергну­ты экспериментом, они опровергают­ся только другой теорией. Уже Ч. Дар­вин называл это «общепринятым в науке правилом». Ученый не отверг­нет теорию, как бы она ни расходилась с экспериментальными данными, если у него нет другой теории,— так голод­ный человек не отвергает черствую булочку, если у него нет другой еды. Разумеется, для принятия новой тео­рии должны существовать подтвер­ждающие эту новую теорию экспери­ментальные данные — вот они-то и работают как эксперименты, опро­вергающие старую теорию.

Из того, что все научные теории неверны, не следует, вопреки пози­ции К. Поппера, что все неверные теории научны. История науки пока­зывает, что однажды установленные и по крайней мере в течение 50 лет подтверждаемые законы установле­ны навсегда. Любая теория, пришед­шая на смену предыдущей, обязана объяснить, почему эти законы в тече­ние 50 и более лет продуктивно пред­сказывали опытные данные. Конеч­но, теории, объясняющие эти законы, с течением времени обязательно из­меняются, а вместе с ними изменя­ются и формулировки законов. Ста­рые законы начинают интерпретиро­ваться как частный случай новых (именно так ньютоновская механика интерпретируется в теории относи­тельности), как хорошее приближе­ние к более точным законам (птоле-меевские расчеты движения планет легко описываются как первые чле­ны разложения в ряд Фурье ньюто­новских орбит этих планет), как принципиально иначе понимаемая зависимость (так, с появлением атомной физики стало ясно, что свойства элементов определяются не их атомными весами, как это пред­ставлено в периодической системе Д. И. Менделеева, а структурой ато­мов, которая пусть грубо, но все же отражается в атомных весах) и т. д. Сами авторы, возможно, и не сразу смогли бы опознать свои собствен­ные законы в новых формулировках. Но разве это делает их законы невер­ными? Таким образом, все научные теории неверны лишь в одном смысле, а именно: позднее они будут обяза­тельно пересмотрены, все накоплен­ное в рамках предыдущих теорий научное знание будет пониматься принципиально иначе. Однако в то же время все научные теории верны в другом смысле: включенные в них законы неплохо прогнозируют ре­альность и практически никогда не будут опровергнуты. Поэтому тео­рии научны не потому, что они невер­ны, а потому, что включают в себя та­кое знание, которое как верное на­всегда сохранится в науке, пусть под другим обличьем.

Современный научный рациона­лизм исходит из того, что реальность подлежит логически непротиворечи­вому описанию и что это описание может проверяться опытным путем. Опора на опыт вселяет уверенность, что научное знание, всегда содержа­щее субъективную составляющую, содержит и составляющую объектив­ную, не зависящую от субъекта, а тре­бование непротиворечивости — это прежде всего требование к языку описания, поскольку противоречи­вый текст заведомо неоднозначен. Противоречивый текст (столь цен­ный, например, в искусстве, см.: Ал-лахвердов, 2001) недопустим в нау­ке, ибо он совместим с любым выска­зыванием, а потому из него можно вывести все, что угодно. Надо, пра­вда, отказаться от восходящего к Г. Гегелю словоблудия, объявляюще­го существование особой «диалекти­ческой логики», где противоречие считается нормой. Гегель в своем глубокомыслии прав: утверждение, что P есть S, одновременно по самой сути дела обозначает, что P не есть S. Ну и что? Зачем из этого делать все­ленскую трагедию или выводить до­статочно невразумительный «закон» о борьбе и единстве противополож­ностей? Утверждение «P есть S» озна­чает лишь отождествление нетождественного, т. е. субъективное прирав­нивание объективно различающихся P и S. Без такого отождествления ни­какое познание невозможно, из чего, собственно, и вытекает, что результат познания всегда содержит субъек­тивную составляющую. Отсюда сле­дует не отказ от логики как таковой, а система требований к исследовате­лю. Ученый должен, во-первых, сле­дить за тем, чтобы итоговое описание не содержало противоречия (поэто­му, например, исходно противореча­щие друг другу построения психо­анализа, бихевиоризма и когнити-визма не могут быть Одновременно Верными), а во-вторых, с опаской отно­ситься к включению в научный текст заведомо непроверяемых утвержде­ний.

Научное знание нельзя адекватно воспринимать, исключив из рассмо­трения получающих это знание лю­дей. Чем яснее субъективная соста­вляющая будет представлена в науч­ных текстах, тем правильнее эти тексты будут пониматься и оцени­ваться. К сожалению, в научном сооб­ществе принят восходящий к позити­визму канон безличного описания полученных результатов, призван­ный стилистически подчеркнуть, что, мол, изложенные результаты не зави­сят от получившего их ученого, а сле­довательно, Претендуют На объек­тивность. Отсюда и широко распро­страненное употребление в научных текстах (особенно отечественных) стыдливо-загадочного авторского «мы» вместо однозначно понимаемо­го «я». Автор как бы заявляет, что сам он лично — скромный жрец на­уки, а полученные им результаты — лишь беспристрастное постижение природы. Ученые заведомо лукавят.


Делается это отнюдь не из скромно­сти: известно множество случаев, когда даже великие ученые исполь­зовали не самые лучшие средства, чтобы отстаивать свой личный при­оритет (чего стоит, например, борь­ба И. Ньютона с Г. Лейбницем или И. П. Павлова с В. М. Бехтеревым). А вот следствия такого стилистиче­ского лукавства становятся опасны­ми. Канон безличного описания прежде всего мешает ясно изложить замысел исследования, поскольку цели и смыслы всегда субъективны, всегда связаны с личностью ученого. Как показывает история науки, пу­бликации, сообщающие о выдающих­ся открытиях, далеко не всегда сразу должным образом оцениваются науч­ным сообществом, в том числе и по­тому, что слишком скромно сформу­лированная цель исследования не позволяет увидеть грандиозность до­стигнутого результата, а в итоге на эту публикацию просто никто долго не обращает внимания. Если бы Н. Ко­перник назвал свою работу «О неко­торых аспектах упрощения процеду­ры вычисления даты весеннего равно­денствия», человечество могло бы намного дольше жить в геоцентриче­ском мире. Даже в весьма престиж­ных психологических журналах раз­дел «постановка задачи» оставляет самое удручающее впечатление: как правило, решительно непонятно, что на самом деле побудило авторов осу­ществить данное исследование. Субъективизм в науке неизбежен, его проявления следует учитывать, а не скрывать, и, хотя ученый обязан стремиться к объективности, субъек­тивная составляющая научного зна­ния должна адекватно отражаться в научных текстах.

Чтобы по возможности избавить­ся от неизбежных субъективных ошибок в процессе создания научно­го знания, ученые должны «играть» в науку по строго заданным правилам. Эти правила называются методоло­гическими принципами. Они выра­батываются научным сообществом прежде всего как правила обоснова­ния и объяснения. Ведь признание чего-либо обоснованным и объяс­ненным всегда является результатом принятого человеком решения. Ко­нечно, у ученого должно быть ощу­щение уверенности в истинности развиваемых им идей, но, как извест­но, на такое ощущение отнюдь не всегда стоит полагаться. Ученый призван описывать реальность, а не свои произвольные мысли о ней, да­же кажущиеся ему лично верными. Умение правильно обосновывать — главное профессиональное требова­ние в науке. Понятно, впрочем, что если ученый не верит в истинность какого-либо утверждения, то он ни­когда его всерьез не сделает. Сама эта вера во многом определяется миро­воззренческими установками учено­го, сложившейся у него картиной ми­ра, принятым в научном сообществе на данный момент способом мышле­ния (парадигмой).

Методологические принципы — не абстрактные туманные изыскания, как иногда их пытаются трактовать, а вполне конкретный и необходи­мый рабочий инструмент исследова­теля. Эти принципы могут высту­пать как Запреты, выполняющие охранительную роль и защищающие ученых от скорее всего неправиль­ных построений, как Регулятивы, на­правляющие ученых на определен­ный способ действия и позволяющие им сделать выбор скорее всего наи­более перспективных гипотез, а так­же как Требования К итоговому ре­зультату — к системе теоретических положений. Однако все эти запреты, регулятивы и требования — конечно же, лишь почти обязательные реко­мендации, а не жесткие предписания. Научная деятельность — это все-та­ки творческая деятельность, а пото­му методологические принципы не являются алгоритмами, использова­ние которых автоматически и всегда приводит к успеху. Иногда ученый идет на риск, нарушая некоторые ме­тодологические принципы, и даже добивается при этом экстраординар­ных результатов. Важно, однако, что­бы этот риск им осознавался, потому что гораздо чаще нарушение принци­пов ведет к безуспешным попыткам достичь серьезных результатов; к то­му же даже выдающимся достиже­ниям в науке отнюдь не гарантирова­но признание научным сообществом. Как показывает история, в разных научных сообществах и в разные эпо­хи методологические правила могут слегка отличаться друг от друга, по ходу развития науки их формули­ровки совершенствуются, но они всегда существуют, и следование им практически обязательно. В отече­ственной психологии долгое время господствовала идеологическая док­трина, которая подменяла методоло­гию, полностью сводила ее к миро­воззрению и во многом тормозила развитие нашей науки. Однако отказ от этой доктрины привел не только к свободе, но и к анархии, произошло отречение вообще от каких-то при­нятых правил игры в науку. В итоге в современной отечественной психо­логии почти отсутствуют какие-либо объективные критерии оценки науч­ных достижений. Психологи на фоне методологической вседозволенности и теоретической разобщенности ста­ли легко соединять несоединимое, впрягая в одну телегу бихевиоризм, мистику Востока, психоанализ, кон­цепцию деятельности, христианство, экзистенциализм и что угодно еще. Впрочем, это характерно не только для российской психологии. Психо­логи всего мира признают наличие в психологии глубокого методологи­ческого кризиса. Просто в отече­ственной психологии он сегодня проявляется ярче всего.

На различных стадиях научного исследования ученые играют в раз­ные игры, опираясь на разные прави­ла (методологические принципы). Правила отличаются друг от друга, во-первых, потому, что на разных стадиях различна степень субъекти­визма итогового результата (мини­мальная на стадии эмпирических ис­следований и максимальная на стадии интерпретации и построения умозри­тельных конструктов). Во-вторых, на разных стадиях ученые рискуют по-разному. Вероятность построить хо­рошую теорию всегда намного мень­ше, чем вероятность получить хоть какой-нибудь статистически досто­верный результат эмпирического ис­следования. Чем надежнее можно га­рантировать успех исследования еще до его проведения, тем менее он зна­чим для научного сообщества (иначе говоря, в честь того, кто не рискует в науке, обычно не пьют шампанского). В-третьих, правила работают по-раз­ному в зависимости от того, какую цель преследует ученый: стремится ли он приблизиться к постижению Истины, или хочет понять смысл обнаруженных явлений, или ему до­статочно описать алгоритм достиже­ния определенного эффекта. Авто­рам следует указывать в своих тек­стах, к какой стадии они относят то или иное сделанное утверждение, а ре­дакторам при публикации текстов следует сохранять эту предложен­ную исследователями маркировку. Любая стадия может быть промежу­точным этапом в конкретном иссле­довании, а может рассматриваться как окончательный итог этого иссле­дования. Последовательность стадий также может быть различной. Более того, в разных науках различные ста­дии исследования могут принимать­ся за окончательные.

О правилах описания

Непосредственно наблюдаемых

Эмпирических явлений

Проблема непосредственности

Достоверность непосредственной наблюдаемости исходно дана каждо­му исследователю. Иначе говоря, он всегда опирается на данную ему (как человеку) Очевидность наблюдаемого Факта. Беда, однако, в том, что даже в этом случае исследователю не удается остаться полностью объек­тивным. Субъективизм ученого про­является в выборе факта, в его вычле­нении из ситуации в целом, в выборе варианта перевода этого факта с язы­ка реальности на язык письменного текста, в неизбежной при этом интер­претации наблюдаемого. Впрочем, и сама непосредственная очевидность факта — по самой сути слова «оче­видность» — заведомо субъективна.

Итак, что же нам непосредственно дано? Если стать буквалистами, то можно потребовать, как Э. Титченер, описывать факты на языке сенсори­ки, а не свойств реальности. Когда мы c закрытыми глазами идем по не­ровной дороге, то мы непосредствен­но чувствуем лишь неравномерное давление на подошвы ног, а уже от­сюда делаем вывод о неровной доро­ге. В ощущениях, утверждал Э. Тит-ченер, нам даны только сенсорные качества — все остальное от лукавого («ошибка стимула»). Впрочем, бу­квальное применение такого подхода невозможно — в противном случае никакая наука не может развиваться. Ученый (как, впрочем, и любой чело­век) обязан доверять тому, что, как ему кажется, он непосредственно воспринимает. Однако при этом всегда — даже в самых простых си­туациях — следует учитывать воз­можность ошибки и стараться эти ошибки обнаруживать. Этнографы в этой связи рассказывают любопыт­ные истории о том, как факты, вроде бы данные представителю одной культуры с непосредственной оче­видностью, представитель другой культуры может осознавать непра­вильно. Нас удивляет, что пигмей, впервые в жизни увидев пасущихся вдалеке коров, принял их за му­равьев. Однако когда античные и средневековые астрономы опира­лись в своих построениях на непо­средственно наблюдаемый ими факт движения Солнца вокруг Земли, то, по сути, они как раз и находились в роли такого пигмея. Они видели то, что понимали. Проблема станет еще нагляднее, если учесть иллюзии, ошибки восприятия, галлюцинации, умышленное введение исследовате­ля в заблуждение и пр., и пр. Вот в 1949 г. римский папа Пий XII увиделна солнце лик Богоматери. Много других католиков позднее подтвер­дили, что в это же самое время они тоже наблюдали божественный лик на нашем светиле. Все они могли ис­кренне думать, что действительно видели Мадонну. Но на самом ли де­ле в 1949 г. на Солнце появилось изо­бражении Девы Марии? Вряд ли многие ученые признают это за ре­альный факт. Потому что Если непо­средственно наблюдаемый факт про­тиворечит наличной системе науч­ного знания, то его непосредственная наблюдаемость или вообще отрица­ется, или должна ставиться под сом­нение до тех пор, пока не будет ука­зано, либо как совместить этот факт с имеющимися знаниями, либо как изменить наличную систему на­учного знания. Именно поэтому науч­ное психологическое сообщество упорно не принимает заверений це­лого ряда вполне добросовестных ученых в том, что они непосред­ственно наблюдали явления психо­кинеза или телепатии.

Этот запрет сродни тому защит­ному механизму, который позволяет людям не доверять заведомо неверо­ятной информации. Представьте, что однажды ваши любимые домашние тапочки вдруг произнесли: «Доброе утро!» Несмотря на непосредствен­ную данность вам этого высказыва­ния, вы все равно не поверите, что та­почки разговаривают: вы начнете ис­кать магнитофон, который, чтобы разыграть вас, кто-нибудь из близ­ких прикрепил к вашим тапочкам, или решите, что ослышались, а мо­жет быть, даже задумаетесь о своем психическом здоровье. В подавляю­щем большинстве случаев такой за­щитный механизм, возведенный в ранг методологического запрета, продуктивен тем, что предохраняет ученых от заведомых ошибок, не поз­воляя им увлекаться фантомами. Так, при статистической обработке именно опора на этот запрет дает пра­во отбрасывать как недостоверные те данные, которые сильно отклоняют­ся от остальных. Правда, в реальной жизни описанный защитный меха­низм мешает видеть чудеса. Анало­гично и указанный методологичес­кий запрет может замедлять разви­тие науки, поскольку он запрещает рассматривать неожиданные явле­ния как реальные и тем самым спосо­бен затормозить принятие научным сообществом открытий в науке. По­добные случаи встречались в исто­рии: в свое время с легкой руки А. Ла­вуазье Французская академия наук объявила, что камни не могут падать с неба, потому что — вот она опора на наличную систему знаний — небес­ный свод не сделан из камня; тут же многие музеи поспешили избавиться от метеоритов. Другой пример: в те­чение двух десятков лет первобыт­ные росписи в пещерах объявлялись подделками, так как ученые не могли объяснить, почему в темноте пещеры вместе с рисунками не сохранилась копоть от факелов, и т. п. И все же в большинстве случаев опора на этот запрет вполне разумна.

Проблема выбора

Выбор конкретного факта для его Научного описания не может быть Предопределен фактом самим по себе. Любое непосредственно наблюдае­мое явление еще не является науч­ным фактом. Вот, например, на столе лежит книга. Это непосредственно наблюдаемый факт. Он, разумеется, не противоречит наличному научно­му знанию. Такая банальность может всерьез подлежать описанию в науч­ном тексте разве лишь в качестве ил­люстрации, поясняющего примера — кстати, именно в этом качестве он только что и был приведен. Конечно, как известно из дидактики, исполь­зование наглядных примеров весьма полезно, так как обычно позволяет читателю лучше понять сказанное. Поэтому справедлив дидактический вариант принципа наблюдаемости: При описании любой — даже доста­точно абстрактной научной кон­струкции — желательно пояснять ее с помощью описания непосредственно наблюдаемых фактов. Однако очень важно иметь в виду: Заведомо очевид­ные исследователю (и читателю) эм­Пирические факты, призванные по­яснять развиваемые в тексте идеи, ни в коем случае не должны рассма­триваться как обоснование чего-ли­бо. Они должны специально маркиро­ваться в тексте как иллюстратив­ные (ИФ). Дело в том, что любая теория заведомо строится так, чтобы не противоречить тривиальному жизненному опыту. Эмпирические факты, которые изначально положе­ны в основание теории, не могут рас­сматриваться как обосновывающие эту теорию. Если бы кто-нибудь по­строил теорию «солнце не любит много спать», а из нее бы вывел, что солнце встает ранним утром, то на­блюдаемый ранний восход солнца не мог бы рассматриваться как подтвер­ждающий данную теорию. Вот, на­пример, факт: человек перед тем, как пойти в магазин, обычно способен рассказать, что он планирует купить. Этот тривиальный факт иллюстрирует и концепцию А. Н. Леонтьева, и гештальттерапию Ф. Пёрлза — не случайно они оба любят приводить подобные примеры. Однако этот факт никоим образом не подтвер­ждает этих концепций. Как им не противоречит и то, что иногда люди ходят в магазины, не имея никакого плана покупок. В практической пси­хологии, однако, авторы сплошь и рядом из банальных иллюстратив­ных примеров любят делать серьез­ные, чуть ли не теоретические выво­ды и тем самым умышленно или не­умышленно обманывают читателей. Более значима для развития на­уки ситуация, когда непосредствен­но наблюдаемый факт выглядит нео­жиданным: он Не противоречит наличной ситуации, но и прямо не вы­текает из нее. Так, сразу несколько российских психологов в 70-е гг. ХХ в. любили приводить такой пора­зивший их факт. Шахматному грос­смейстеру (иногда уточняли, что им был А. Толуш) было предложено за­помнить расположение шахматных фигур на тахистоскопически предъ­явленной шахматной позиции. По­сле того как позиция промелькнула на экране, гроссмейстер заявил, что он не может ни восстановить точное расположение фигур, ни даже ука­зать их количество, но он твердо уве­рен, что белые выигрывают. Обрати­те внимание: из многого, что навер­няка в процессе эксперимента говорил гроссмейстер (например, поздоровался, войдя в лабораторию), чаще приводится именно этот факт, так как именно он поразил воображе­ние психологов. Подобные неожи­данные факты играют большую роль в развитии научного знания: так, открытие новых островов всегда обогащало географическую науку, хотя наличие этих островов не могло быть предсказано на основе суще­ствовавших географических знаний, но обычно и не противоречило им. Однако не существует способа объективной оценки степени неожи­данности факта, ведь какая-то нео­жиданность присутствует в самом банальном утверждении. В данном контексте для читателя будет скорее всего неожиданным высказывание: 2+2 = 4. И даже если во второй раз повторить утверждение «2+2 = 4», то для читателя все равно некоторой неожиданностью стало бы то, что это утверждение зачем-то повторено. Оценка степени неожиданности всегда субъективна, поскольку связа­на с ожиданиями субъекта, а иссле­дователю всегда легче увидеть то, что он ожидает. Поэтому Полученный ис­Следователем эмпирический факт, кажущийся ему настолько неожидан­ным, что он хочет обратить на него внимание научного сообщества, дол­жен специально в тексте маркиро­ваться как неожиданный именно для автора (НФ). Конечно, научное со­общество может посчитать приводи­мый факт не слишком интересным и не обратить на него никакого внима­ния (поелику у каждого ученого су­ществуют свои ожидания), но, по крайней мере, читатели этого текста поймут, что же именно самому иссле­дователю показалось важным.

Но иногда Ученый все-таки реша­ется на сознательный риск и предла­Гает обратить внимание на факт, который, как ему кажется, в корне противоречит современному научно­му знанию. Такой факт должен мар­кироваться как аномальный (АФ). Важно лишь понимать, что не так много собратьев по науке будет спо­собно рассматривать этот факт как реальный или как научный. Так, хотя известны свидетельства современни­ков, непосредственно наблюдавших факт левитации Франциска Ассиз­ского, сегодня мало кто примет эти описания всерьез. Поскольку у членов Научного сообщества могут возни­кать сомнения в достоверности предлагаемого АФ, исследователю, наблюдавшему этот факт, полезно указать возможность непосред­ственного наблюдения этого факта другими. Отсюда вытекает: жела­тельно, чтобы были описаны проце­дуры, позволяющие любому исследо­вателю наблюдать (еще лучше — самому воспроизвести) тот же са­мый факт. Гипнотические явления в глазах научного сообщества вышли из разряда шарлатанства только тог­да, когда стали воспроизводимы. Стоит обратить внимание: требова­ние воспроизводимости, обычно столь сурово критикуемое психоло­гами ввиду уникальности психиче­ских явлений, а потому якобы в психологии невыполнимое, является весьма желательным лишь в случае сомнения в достоверности факта. Действительно, если эксперимента­тор зарегистрировал время реакции, то не требуется дружина экспертов, проверяющих верность его регистра­ции (хотя иногда экспериментаторы все же ошибаются).

Проблема вычленения

Рассмотрим пример описания конкретного факта: время реакции испытуемого О. Б. на предъявление такого-то стимула — столько-то мил­лисекунд. Но этот же факт можно описать иначе! Скажем, так: тако­го-то числа, в такое-то время суток (с точностью до часов? минут? се­кунд?), при таких-то погодных ус­ловиях (количестве осадков, атмо­сферном давлении, скорости ветра и пр.), в таком-то месте (характерис­тики влажности, температуры поме­щения, площадь и объем, цвет стен, количество людей в помещении и пр.), через столько-то часов после сна или еды (особо оговаривается качество еды и/или характер сновидений), че­рез 12 лет после серьезной физиче­ской травмы, через два года после свадьбы, через 35 дней после оконча­ния обучения с таким-то средним баллом, через два месяца после… и т. д. время реакции испытуемого № … (пол, возраст, профессия, стаж рабо­ты, социометрический индекс, оцен­ка психического состояния, опыт трансовых состояний, число трениро­вочных заданий, отношение к экспе­рименту, к экспериментатору, к фут­болу, в это время показываемому по ТВ, и т. д.) на предъявление такого-то стимула (способ предъявления, каче­ство изображения, при использова­нии такого-то прибора для предъ­явления — фирма, год выпуска и т. п.) составило столько-то миллисе­кунд (оценка точности измерения прибором, погрешности считывания показания экспериментатором, по­грешности набора данных в типогра­фии и пр.) при такой-то субъектив­ной оценке испытуемого (степень го­товности к данному измерению, субъективная успешность, наличие непредвиденных обстоятельств и др.) и пр., и пр.

В самих фактах не содержится информации о том, сколь подробно Надо их описывать. Необходимо принять решение о том, с какой степе­нью подробности должен описывать­ся факт, и это решение принимается только самим исследователем. В кон­це концов, мир разбивается на те или иные факты только потому, что мы так разбиваем его. Говорят, глаз чело­века способен различать до 7 млн. разных цветов. Но разве целесооб­разно всегда описывать стимул с по­мощью такой цветовой шкалы? Вы­бор конкретного описания данного факта предопределяется общим за­мыслом всей работы в целом. Поэто­Му при изложении фактов не следует уделять места описанию таких де­талей явления, которые не имеют ни теоретического, ни прагматического значения и никак далее не обсужда­ются. В тексте должны указываться только такие детали (будь то пол ис­пытуемого, фирма-изготовитель компьютера или политическая об­становка на Северном полюсе), кото­рые, по мнению автора, имеют значе­ние для описываемого явления (или, при необходимости, явным образом выражают благодарность автора фирме или погоде, позволившим провести данное исследование).

С какой точностью надо указывать время реакции — с точностью до се­кунды или до десятой, сотой, тысяч­ной, миллионной долей секунды? Бессмысленно, например, приводить значения измеряемого параметра до восьмого знака после запятой, если содержательный анализ ограничива­ется целыми значениями. По какой шкале — трехбалльной, пятибал­льной, семибалльной, стобалльной или иной — надо просить испытуемого оценить свое самочувствие или, ска­жем, выразить в баллах, насколько ему нравятся картины импрессионистов?


Конечно, выбор шкалы влияет на от­веты испытуемых. Можно обнару­жить также, что разные испытуемые по-разному работают с предложен­ными им шкалами. Однако сама ис­пользуемая шкала всегда определя­ется только самим исследователем. При выборе единицы квантования не­прерывного процесса, как и при вычле­нении иных деталей факта, следует исходить из теоретических и праг­матических соображений.

Проблема перевода факта на язык описания

Даже простой Пересказ факта на каком-либо языке может приводить к субъективным искажениям. Во-пер­вых, использование языка само по себе накладывает ограничения на возможности описания. В частности, язык дискретен, а потому непрерыв­ные процессы однозначно не описы­ваются. Когда человек ест котлету, замечает Б. Рассел, трудно с помо­щью языка выразить, когда котлета перестает быть котлетой и становит­ся частью поедающего эту котлету человека. Во-вторых, как и при обыч­ном переводе текста с одного языка на другой, выбор используемых слов не всегда однозначен, а следователь­но, нюансы описываемого явления могут в итоге подаваться и пони­маться чуть-чуть по-разному. Нет в самом факте заранее заданного объективного критерия, позволяю­щего оценить, как лучше сказать: «испытуемый повернул голову», «испытуемый обернулся» или «ис­пытуемый вывернул свою лысую го­лову и посмотрел назад». Неизбеж­ная тенденция к сокращению записи тем более ведет к тому, что излагается интерпретация факта, а не непо­средственно наблюдаемый факт. Так, когда в тексте сообщается, что испы­туемый видел такой-то сон, то мы не должны забывать, что Непосредст­венно Экспериментатор наблюдал не сновидение, а лишь рассказ испытуе­мого об этом сновидении. (Аналити­ческие философы так много сил по­тратили, чтобы показать важность этого различения, что вряд ли стоит его здесь подробно обсуждать.) Всегда Следует учитывать, что автор (как, впрочем, и читатель) имеет тенден­цию воспринимать не сам по себе факт, а его интерпретацию, а пото­му автор, сделав в тексте описание непосредственно наблюдаемого явле­ния, должен специально проверить, не внес ли он в это описание заметных искажений в сторону удовлетворяю­щей его интерпретации. Выполнение этого требования в полной мере не­возможно, оно опирается лишь на интеллектуальную добросовестность и интуицию автора, но исследова­тель должен выполнять это требова­ние столь же непреложно, как и тре­бование описывать действительно наблюдаемые, а не придуманные им самим явления.

Классификация явлений

Когда данных много, ученые ста­раются как-то их систематизировать, классифицировать. Уже даже приме­нение статистических методов тре­бует умения группировать данные, т. е. относить их к нескольким клас­сам,— в противном случае гаранти­рована бессмысленность итоговых результатов. Отнесение к классу — это процесс заведомо субъективный, поскольку в реальности никаких классов нет. Выбор основания для конкретной классификации — всег­да дело самого исследователя, поэ­тому никакая классификация не мо­жет быть «объективно» лучше дру­гой. Однако можно сформулировать критерии, по которым одни класси­фикации предпочтительнее, чем дру­гие. Среди многих возможных класси­Фикаций лучше избирать такие, ко­торые способны предсказывать существование еще не обнаруженных явлений или позволяют утверждать невозможность существования ка­ких-то явлений, которые ранее рас­сматривались как возможные. По­добные прогнозы требуют логической полноты классификации: только тог­да можно твердо определить, что каж­дый из подлежащих классификации объектов (или явлений) принадлежит какому-либо одному классу, а также обнаружить, какие из казавшихся до­пустимыми явлений в принципе не могут существовать. Логическая пол­нота, в свою очередь, предполагает классификацию по одному основа­нию (при нескольких основаниях классификация должна быть иерар­хической, где на каждом уровне ие­рархии используется одно основа­ние), причем желательно, чтобы приз­нак, по которому происходит группировка объектов в один класс, изменялся дискретно, а не непрерыв­но. Самым удобным является дихото­мическое деление (наличие или от­сутствие указанного признака). На сегодня в психологии логически пол­ных и при этом прогностических классификаций не существует, да и в других науках такие классификации чаще всего являются не результатом эмпирического обобщения, а след­ствием теоретических построений.

Показательное и чуть ли не един­ственное исключение — периодиче­ская система элементов Д. И. Менде­леева.

Осмысленность классификации придает также ее прагматическая направленность. Так, болезни могут различаться по способам их лечения, психологические услуги — по спосо­бам воздействия, а психические яв­ления — по экспериментальным про­цедурам их получения. Как ответить на вопрос: к одному или разным классам относится психологическая работа с детьми старшего дошколь­ного и младшего школьного возра­ста? Если технология этой работы одинакова, то из прагматических со­ображений ее стоит отнести к одно­му классу, если нет — к разным, при­чем признание технологии одинако­вой само по себе тоже субъективно и носит чаще всего конвенциональный характер. В психологии Наиболее употребительны дидактические классификации, призванные упро­стить изложение разрозненных фак­тов. Так появляются, например, классификации Психических процес­сов, не имеющие понятного теорети­ческого смысла, хотя зачастую с их помощью удобно излагать студентам большую совокупность фактов. К со­жалению, в психологии разговор о классификациях, построенных из дидактических соображений, часто и напрасно именуется теоретическим. Ни дидактические, ни прагматиче­ские классификации не могут трак­товаться как теоретические по­строения.

Классификации предназначены для единообразного описания раз­ных групп объектов, для выработки в научном сообществе единой системы названий и единых условных обозна­чений. Поэтому Очень важно, чтобы Признаки отнесения к классу трак­товались однозначно, наиболее пред­почтительно, чтобы они были на­глядны или, по крайней мере, чтобы их наличие или отсутствие определя­лось операционально. Было бы совсем хорошо, если бы выделялись суще­ственные (с точки зрения научного сообщества) признаки. Однако су­щественные признаки не всегда на­глядны. Так, естественная квалифи­кация животных, казалось бы, дол­жна исходить из их внутреннего строения, однако, согласно требова­нию наглядности, лучше их класси­фицировать по внешнему виду. От­сюда возникает еще одна задача классифицирования — установление связей между непосредственно на­блюдаемыми и иными признаками. Если такие связи установлены, то классификация позволяет диагно­стировать непосредственно не на­блюдаемые признаки по наблюдае­мым проявлениям.

Говорят, в сегодняшней психоло­гии 95% исследований посвящено выявлению корреляционных зависи­мостей. Во многом это связано как раз с задачей диагностики. Психоло­ги активно ищут «значимые связи», не всегда отдавая себе отчет в том, что же именно они находят. Статистиче­ски достоверным обычно признается наличие связи при вероятности ошиб­ки в 5% (конвенциональная догово­ренность среди психологов, как и сре­ди представителей многих других — хотя и не всех — наук). Это значит, что утверждение о наличии или отсут­ствии связи в пяти случаях из ста за­ведомо ошибочно. Допустим, что изучается связь 20 личностных параметров с пятью разными показателя­ми эффективности какой-либо дея­тельности, т. е. вычисляется 100 ко­эффициентов корреляции. Допустим также, что обнаруживается 10 значи­мых коэффициентов (на уровне p<0.05). Можно ли, основываясь только на этих данных, сделать ка­кой-нибудь содержательный вывод? Нет. Ведь пять из этих коэффициен­тов корреляции, возможно, признаны значимыми или незначимыми оши­бочно, к тому же — и это самое страш­ное — неизвестно, какие именно. Вы­Явление статистически значимых ко­эффициентов в корреляционной матрице может являться только ос­нованием для выдвижения гипотезы, которую надо еще независимо прове­рять в дополнительном исследовании. Значения коэффициентов корре­ляции в психологических исследова­ниях почти никогда не достигают 0.7–0.8, разве лишь при ретестирова-нии, если тест достаточно надежен. Это значит, что даже в этом самом благоприятном случае наличием связи объясняется всего лишь 50–60% получаемого разброса дан­ных. (Более высокие значения коэф­фициента корреляции получаются, наверное, только тогда, когда пере­менные заведомо строго детермини-рованно зависят друг от друга, на­пример, при исследовании связи воз­раста школьников, определяемого как прямо, так и косвенно (скажем, размером обуви), со сложностью ре­шаемых ими математических задач.) При значении коэффициентов 0.2–0.3 (достаточно часто встречаю­щемся в психологических публика­циях) наличием связи объясняется уже только примерно 4–9% общей дисперсии.


Пусть сопоставляются результаты двух тестов, измеряющих, по предпо­ложению, одно и то же (экстравер­сию или полезависимость — не важ­но). Можно ли считать, что два мето­да действительно измеряют одно и то же? Из самих значений коэффици­ентов (тем более из оценки их досто­верности) ничего нельзя ни утвер­ждать, ни отрицать. Вполне вероят­но, что рост и вес человека лучше коррелируют друг с другом, чем ре­альные результаты измерения с по­мощью двух наших тестов. Но из это­го не следует, что рост и вес тождест­венны друг другу. Аналогично нет никаких эмпирических оснований считать, что какие-либо два теста из­меряют или, наоборот, не измеряют выбранное свойство. Ни классифика­ция данных, ни утверждение о нали­Чии или, наоборот, об отсутствии связи, ни тем более утверждение о тождественности чего-либо с чем-ли­бо не могут быть обоснованы только статистическим анализом. Поэтому, в частности, психодиагностические методы должны статистически Под­тверждаться, но не могут возникать в результате статистических расче­тов.

Эмпирическое обобщение данных

С помощью методов

Математической статистики

Если непосредственно наблюдае­мых данных много, то обычно в пу­бликациях они сводятся к обобщен­ным показателям. Для компактного изложения, как правило, использу­ются методы статистической обра­ботки информации. Многие психо­логи применяют эти методы и нич-тоже сумняшеся полагают, что раз они математически обоснованы (во­обще говоря, это уже не совсем вер­но: «чистые математики» обычно не считают полностью корректными методы прикладной статистики, — но не будем вдаваться в подобные тонкости), то получаются вполне объективные результаты, достойные публикации. Однако это не так. Ре­зультат любой статистической обра­ботки данных есть лишь только, простите за тавтологию, результат статистической обработки данных, и ничего больше. Никакой другой ценности он не имеет. Мы приписы­ваем ему ценность только с помощью содержательной психологической интерпретации, но эта интерпрета­ция сама по себе в статистических оценках не содержится и даже не под­разумевается. Чем сложнее приме­няемые методы математической ста­тистики, тем больше субъективизма вносится в интерпретацию получен­ных результатов. Однако и самые простые вычисления (средних вели­чин, корреляционных зависимостей и пр.) далеко не всегда имеют смысл, даже если математический аппарат применен вполне коррект­но. Вот стоят рядышком принц и ни­щий. Принц владеет королевством, а у нищего вообще ничего нет. Сколько в среднем приходится на каждого из них? По половине коро­левства? Но ведь это ответ, не имею­щий никакого отношения ни к принцу, ни к нищему. Это все равно, что определять количество еды в год, потребляемое в среднем слоном и колибри вместе.

В табл. 1 приводится более тон­кий и реальный пример, который по­началу производит шокирующее впечатление (см.: Ганеев, 2001, с. 32).

Таблица 1

Таблица смертности от туберкулеза в Нью-Йорке и Ричмонде в 1910 г.

Город

Показатель

Всего

Белая раса

Другие расы

Нью-Йорк

Население — число человек

4 766 883

4 675 174

91 709

Число смертей от туберкулеза

8 878

8 365

513

Процент умерших от туберкулеза

0.186

0.179

0.559

Ричмонд

Население — число человек

127 628

80 895

46 733

Число смертей от туберкулеза

286

131

155

Процент умерших от туберкулеза

0.224

0.162

0.332


Внимательно приглядитесь к чи­слам. Вероятность умереть от тубер­кулеза в 1910 г. в целом для всего на­селения (состоящего из разных рас) в Нью-Йорке меньше, чем в Ричмон­де. Однако по отдельности и для представителей белой расы, и для представителей других рас вероят­ность умереть от туберкулеза в Нью-Йорке больше, чем в Ричмонде. Та­ким образом, белому лучше жить в Ричмонде, цветному — тоже в Рич­монде, а вот любому человеку, если не обращать внимания на его расо­вую принадлежность, лучше жить в Нью-Йорке. Полная абракадабра! Сомневающиеся могут проверить расчеты — все данные для этого при­ведены. Вот что может происходить, когда статистические параметры пяти миллионов белых жителей Нью-Йор­ка объединяют со статистическими параметрами ста тысяч его черных жителей и вдобавок сравнивают с па­раметрами, характеризующими насе­ление небольшого по численности города с другим соотношением чи­сленности жителей разных рас.

Самое печальное, что не суще­ствует способа, позволяющего на­дежно определить, когда усреднение имеет смысл, а когда — нет. В анекдо­тах справедливо издеваются над «средней температурой по больни­це», хотя из общих соображений ре­зультаты измерения температуры могут быть отнесены к одному клас­су. Проблема принятия решения об осмысленности вычисления средней (тем более любых других статистиче­ских показателей) всегда актуальна. Как, например, оценить, можно ли усреднять кривые научения у разных испытуемых, если у каждого испыту­емого они заведомо индивидуальны? Осмысленность вычислений стати­стических параметров не определя­ется используемыми математиче­скими методами, правомерность при­менения математического аппарата должна специально содержательно обосновываться и проверяться.

Статистически достоверные резуль­таты лишь дают основание выдвинуть гипотезу, обобщающую эмпирические данные (корректное статистическое высказывание выглядит так: дают ос­нование не отбрасывать ее), но они не могут рассматриваться как доказа­тельство истинности этого обобще­ния. Психологи в глубине души это понимают, не случайно они любят повторять известную фразу о стати­стических вычислениях в социологии и экономике: есть ложь, наглая ложь и статистика,— но к собственным стати­стическим изысканиям относятся с далеко не всегда оправданным свя­щенным трепетом. Однако Любое со­Держательное утверждение о резуль­тате статистического анализа дан­ных, любое эмпирическое обобщение, полученное в результате статисти­ческой обработки данных, является внеэмпирической интерпретацией и потому всегда должно независимо проверяться.

При желании, имея достаточно большой набор данных, практически всегда можно получить какие-ни­будь статистически «значимые» ре­зультаты. Для этого достаточно, на­пример, по-разному сгруппировать данные. Там, где один исследователь не находит никакой связи, другой, обрабатывая эти же данные, вполне может ее обнаружить, если, скажем, разделит испытуемых по полу, возрас­ту, росту, дате рождения, экстравер­сии, уровню притязаний, критиче­ской частоте мельканий, политиче­ским предпочтениям и т. д. Ну а если и это не поможет, то можно выделить в отдельную группу тех испытуемых, кто дает наиболее точные и/или быстрые ответы, кто более или менее уверен в правильности своих действий во время измерения и т. п. А ведь еще можно пренебречь «мелкими» разли­чиями в данных и объединить их в одну группу или, наоборот, отбро­сить сильно отклоняющиеся данные, например, те, которые были получе­ны слишком ранним утром или слишком поздним вечером, и пр. На­конец, одни и те же данные можно обрабатывать самыми разными ста­тистическими методами. Не обнару­живается линейная корреляция — не беда, можно посчитать нелинейную. Нет разницы в средних арифметиче­ских — поищем разницу в моде, ме­диане, дисперсии и т. п. Дабы избе­жать произвола, Алгоритм обработ­ки данных должен быть фиксирован до того, как получены сами данные. Если же по ходу обработки выясня­ется, что переход к другому алгорит­му приводит к желательным резуль­татам, то тогда надо фиксировать новый алгоритм и ко всем Новым дан­ным Далее применять уже только его. Впрочем, если с помощью вы­бранного алгоритма получены какие-либо значимые результаты, то далее уже можно применять и другие алго­ритмы (разбивать выборку на подвы-борки и т. д.).

Следует иметь в виду, что чем сложнее расчеты, чем тоньше стати­стические техники, тем произволь­нее интерпретация полученных ре­зультатов. Поэтому При эмпириче­ском обобщении данных из всех способов статистической обработки лучше начинать с самого простого. Пусть вы ожидаете, что в двух попар­но идущих рядах значений (напри­мер, измерение времени реакции До Употребления алкоголя и После) зна­чения первого ряда будут в среднем меньше, чем второго. Тогда вначале применяйте простейший критерий, рассчитывая процент пар, в которых время реакции До Будет меньше, чем время реакции После (критерий зна­ков). Если с помощью этого крите­рия совсем ничего не видно (резуль­тат близок к 50%), то обычно бессмы­сленно применять более сложный аппарат. Но если результат заметен, но не достигает статистически досто­верного уровня, перейдите к крите­рию Уилкоксона, который учитывает не только знак разницы значений в первом и втором ряду, но и величину этой разницы. Если результат еще бо­лее приблизился к выбранному уров­ню достоверности, но все еще его не достиг и если вы уверены, что ваши ряды соответствуют нормальному распределению (чего, кстати, в пси­хологических исследованиях, как правило, никогда не бывает) или, по крайней мере, какому-нибудь симме­тричному распределению, то приме­няйте критерий Стьюдента, учиты­вающий разброс данных. И т. д. Пра­вила последовательного усложнения алгоритма обработки данных тоже Надо фиксировать заранее. Методы статистического анализа данных — это средство, помогающее психологу в его творческой работе, а отнюдь не универсальный способ обобщения эмпирических данных, Сам по себе Приводящий к получению содержа­тельных и объективных результатов. Использование этого средства, таким образом, всегда опирается на субъек­тивные решения исследователя.

Установление эмпирических законов

Иногда эмпирическое обобщение может быть выполнено в виде всеобщего утверждения; при этом обычно используются ключевые слова «всег­да» или «часто». Например: «Луна на горизонте Всегда Кажется больше, чем когда она находится высоко в не­бе» (иллюзия луны). Вот пример бо­лее мягкой формулировки: «Если первое впечатление от человека в це­лом благоприятно, то Часто Все, чтj бы в дальнейшем ни сделал оставив­ший такое впечатление человек, на­чинает переоцениваться в лучшую сторону» (эффект ореола). Бывает, что ключевые слова лишь подразу­меваются. Тогда формулировка мо­жет выглядеть, скажем, так: «Если испытуемый должен на предъявлен­ное ему слово называть слово, ассо­циирующееся с ним, то чем привы­чнее, стандартнее его ответ на это слово, тем короче время реакции» (закон Марбе). Подобного рода эм­пирические обобщения часто называ­ются эффектами (автокинетический эффект, эффект Петерсонов, эффект психического пресыщения и пр.), фе­номенами (феномен Струпа, феномен константности, фи-феномен и др.), законами (законы гештальта, закон перцепции Ланге и т. п.). Этими сло­вами сообщается о том, что В пода­вляющем большинстве случаев Или даже Во всех Исследованных случаях наблюдается отмечаемое явление. Наверное, стоит закрепить за подоб­ными явлениями один какой-либо термин, например, термин «эффект». А слово «феномен» тогда целесооб­разнее относить к достаточно редким явлениям — например, явлениям фе­номенальной памяти, абсолютного слуха и т. д. Термин же «эмпириче­ский закон», пожалуй, лучше приме­нять к таким эффектам, которые опи­сываются в виде формализованной или хотя бы квазиформализованной зависимости. К формализованным относятся законы, прямо включа­ющие в свою формулировку матема­тическую формулу: закон Фехнера, который говорит о логарифмической зависимости величины ощущения от интенсивности раздражения, или закон Йеркса—Додсона о параболи­ческой (перевернутой U-образной) зависимости между уровнем актива­ции и эффективностью деятельности и пр. К квазиформализованным за­конам можно отнести закон Эббин-гауза: число предъявлений, необхо­димых для заучивания ряда знаков, растет гораздо быстрее, чем объем этого ряда. Слова «гораздо быстрее» не выражены ясной математической зависимостью, но допускают, что та­кая зависимость может существо­вать. Не случайно в течение ста лет предложено несколько разных, хотя до сих пор и не очень удачных вари­антов формализации этого закона.

Следует помнить, что через мно­жество точек всегда можно провести бесконечное число кривых, а значит, и вывести огромное количество раз­ных эмпирических зависимостей, описывающих один и тот же набор данных. Исследователи обычно зара­нее ограничиваются простейшими зависимостями (линейными, экспо­ненциальными, логарифмическими, параболическими и т. д.). Отмечу, что сама ориентация на выбор про­стейших кривых является вполне разумной, но тем не менее внеэмпи-рической, так как она никак не мо­жет быть обоснована опытным пу­тем. К тому же с помощью одновре­менного варьирования несколькими коэффициентами (константами) лю­бые эмпирические данные можно с достаточной статистической досто­верностью подогнать к почти любой математической кривой. В частно­сти, поэтому Индивидуальные кон­станты могут определяться из эм­пирического закона только после то­го, как сам закон обоснован в общем виде.

Выведение эмпирического зако­на, как и любое другое эмпирическое обобщение данных,— это лишь спо­соб компактного описания данных, ничего не говорящий о природе опи­сываемых явлений. Именно поэтому необходимы другие стадии исследо­вания — стадии интерпретации дан­ных, стадии построения и проверки гипотез, стадии теоретического опи­сания. На каждой из этих стадий су­ществуют свои правила игры, или методологические принципы.

Эмпирические исследования са­ми по себе не приводят к построению теорий, но без эмпирических данных хорошие теории никогда не могут быть придуманы. Плохо лишь, что эмпирические исследования обычно рядятся в одежду объективности. Из-за этого выявление субъектив­ных компонентов таких исследова­ний очень трудно осуществить. Мы не обманываем сами себя, как утвер­ждают некоторые психологи, претен­дуя в своих исследованиях на объек­тивность. Просто мы никогда не мо­жем полностью избавиться от субъективизма. Это и образует веч­ную интригу научного поиска. Науч­ное знание не может быть абсолютно истинным, но при этом только науч­ное знание было, есть и будет самым достоверным знанием на свете — прежде всего потому, что оно опира­ется на факты, не зависящие ни от желания, ни от воли самих ученых.


В качестве резюме выпишу те по­ложения, которые, на мой взгляд, вполне подходят для Текста мето­дологического манифеста.

1. Научная деятельность — это субъективная деятельность челове­ка, направленная на поиск истины. Проявления субъективизма следует учитывать, а не скрывать. Чем яснее субъективная составляющая будет представлена в научных текстах, тем лучше этот текст будет пониматься и оцениваться.

2. Реальность подлежит логиче­ски непротиворечивому описанию, но само это описание должно обяза­тельно проверяться опытным путем. Опора на опыт вселяет уверенность, что научное знание, всегда содержа­щее субъективную составляющую, содержит и составляющую объек­тивную.

3. Противоречивый текст недопу­стим в науке, ибо он совместим с лю­бым высказыванием, а потому из не­го можно вывести все что угодно. Нельзя признавать одновременно верными теоретические конструк­ции, исходные положения которых противоречат друг другу. В частнос­ти, не могут быть одновременно вер­ными бихевиоризм, психоанализ, теория деятельности, когнитивизм, гуманистическая психология и пр. Это не разные (а потому, мол, допу­стимые) описания одних и тех же яв­лений, а заведомо ошибочные описа­ния, в лучшем случае за исключени­ем какого-либо одного подхода.

4. Авторам следует указывать в своих текстах, к какой стадии науч­ного исследования они относят то или иное сделанное утверждение и насколько описываемые ими данные соответствуют имевшимся у них до начала исследования ожиданиям, а ре­дакторам при публикации текстов следует сохранять приводимую ис­следователями маркировку.

5. Заведомо очевидные исследо­вателю (и читателю) эмпирические факты, призванные пояснять разви­ваемые в тексте идеи, должны спе­циально маркироваться в тексте как иллюстративные. Полученный же исследователем эмпирический факт, кажущийся ему настолько неожи­данным, что он хочет обратить на не­го внимание научного сообщества, также должен в тексте специально маркироваться.

6. Если непосредственно наблюда­емый факт противоречит наличной системе научного знания, то его непо­средственная наблюдаемость или во­обще отрицается, или должна ста­виться под сомнение до тех пор, пока не будет указано, либо как совместить этот факт с имеющимися знаниями, либо как изменить наличную систему научного знания. Если ученый все-та­ки решается на сознательный риск и предлагает обратить внимание на факт, который, как ему кажется, в корне противоречит наличному зна­нию, то он должен маркировать такой факт как аномальный.

7. При изложении фактов не сле­дует отводить место описанию таких деталей явления, которые не имеют ни теоретического, ни прагматиче­ского значения и никак далее не об­суждаются. Выбор единицы кванто­вания и вычленение иных деталей факта предполагает явное или подра­зумеваемое указание на соответ­ствующие теоретические или праг­матические соображения.

8. Автор должен специально про­верять, не внес ли он в описание непосредственно наблюдаемого яв­ления заметных искажений в сторо­ну удовлетворяющей его интерпре­тации. Выполнение этого требования в полной мере невозможно, оно опи­рается лишь на интеллектуальную добросовестность и интуицию авто­ра. Однако исследователь должен выполнять это требование столь же непреложно, как и требование опи­сывать действительно наблюдаемые, а не придуманные им самим явления.

9. Среди многих возможных клас­сификаций лучше избирать такие, которые способны предсказывать су­ществование еще не обнаруженных явлений или позволяют утверждать невозможность существования ка­ких-то явлений, которые ранее рас­ сматривались как возможные.

10. Ни классификация данных, ни утверждение о наличии или, наобо­рот, об отсутствии связи, ни, тем бо­лее, утверждение о тождественности чего-либо с чем-либо не могут быть обоснованы только статистическим анализом. Выявление статистически значимых коэффициентов в корре­ляционной матрице является только основанием для выдвижения гипоте­зы, которую надо еще независимо проверять в дополнительном иссле­довании.

11. Осмысленность вычислений статистических параметров не определяется используемыми математи­ческими методами, правомерность применения математического аппара­та должна специально содержательно обосновываться и проверяться. Поэто­му, в частности, психодиагностические методы должны статистически под­тверждаться, но не могут возникать в результате статистических расчетов.

12. Любое содержательное утвер­ждение о результате статистического анализа данных, любое эмпириче­ское обобщение, полученное в ре­зультате статистической обработки данных, является внеэмпирической интерпретацией и потому всегда дол­жно независимо проверяться.

13. Алгоритм обработки данных должен быть фиксирован до того, как получены сами данные. Если же пе­реход к другому алгоритму приводит к более качественным результатам, то следует фиксировать новый алго­ритм и ко всем новым данным далее применять уже только его. При эмпи­рическом обобщении данных из всех способов статистической обработки лучше начинать с самого простого. Правила последовательного услож­нения алгоритма обработки данных надо тоже фиксировать заранее.

14. Индивидуальные константы могут определяться из эмпирическо­го закона только после того, как сам закон обоснован в общем виде.

Литература

Аллахвердов В. М. Сознание как пара­докс. Экспериментальная психологика. СПб.: ДНК, 2000.Аллахвердов В. М. Психология искус­ства. Эссе о тайне эмоционального воз­действия художественных произведе­ний. СПб.: ДНК, 2001Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. СПб.: Речь, 2003.

Ганеев Б. Парадокс. Уфа: БГПУ, 2001.

Джеймс У. Введение в философию. М.: Республика, 2000.

Психология. Журнал Высшей школы экономики, 2005, Т. 2, № 1, с. 66–73.