Книги по психологии

C. Л. РУБИНШТЕЙН ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ: ИСТОРИКО-КУЛЬТУРАЛЬНАЯ РЕФЛЕКСИЯ ЖИЗНЕТВОРЧЕСТВА
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

И. Н. СЕМЕНОВ

C. Л. РУБИНШТЕЙН ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ: ИСТОРИКО-КУЛЬТУРАЛЬНАЯ РЕФЛЕКСИЯ ЖИЗНЕТВОРЧЕСТВА

Семенов Игорь Никитович — профессор факультета психологии ГУ ВШЭ, доктор психологических наук.

Является автором свыше 300 научных трудов (свыше 30 из них на иностранных языках), в том числе 11 монографий и 17 учебных по­собий по философии и методологии науки, истории и теории психологии, акмеологии, эргономике и педагогике. Член редколле­гии журнала «Психология. Журнал Высшей школы экономики». И. Н. Семенов награжден медалью им. маршала Покрышкина и Пре­мией Президента РФ в области образования. Контакты: I_samenov@mail. ru

Резюме

В статье исследуется жизненный путь С. Л. Рубинштейна, проводится срав­Нительный историко-научный анализ перипетий его творческого пути с ря­Дом современников (Г. Когеном, Б. Л. Пастернаком, М. М. Рубинштейном, Л. С. Выготским др.). В связи с этим рефлексируется взаимодействие и дис­Куссии школы С. Л. Рубинштейна со школами А. Н. Леонтьева, П. Я. Гальперина, В. В. Давыдова и трудами отечественных философов (Э. В. Ильенков) и психо­Логов (Я. А. Пономарев, В. Д. Шадриков, Е. Б.Старовойтенко, М. Г. Ярошевский и Др.), а также характеризуется развитие Рубинштейновской концепции его Учениками и последователями (К. А.Абульхановой-Славской, А. В. Брушлинс-ким и др.). В статье эксплицируются неокантианские и марксистские корни Рубинштейновской методологии, предлагается целостная периодизация жиз­недеятельности С. Л.Рубинштейна, выделяются и характеризуются различ­ные уровни его научно-исследовательской деятельности в сфере философии и психологии, а также дифференцируются основные направления развития его научной школы и показано значение для современной психологической науки.

Ключевые слова: История психологии, методология, марксизм, неокантиан­Ство, человек, мир, бытие, сознание, рефлексия, самодеятельность, деятельн­Ость, субъект, личность, индивидуальность, научно-профессиональная деят­Ельность, уровни, структура, жизнедеятельность, периодизация, этапы,

Творчество


На историческом горизонте рос­сийской и мировой психологической науки личность Сергея Леонидовича Рубинштейна (1989–1960) занимает выдающееся положение теоретика гуманитаристики и организатора науки. Философ, психолог, педагог и деятель культуры, он, как никто другой, синтезировал достижения психологической мысли первой пол­овины ХХ в. в энциклопедически фундаментальном труде «Основы общей психологии» (1940, 1946) и заложил в книгах «Бытие и созна­ние» (1957) и «Человек и мир» (1973) философски-методологичес­кие принципы развития отечествен­ного человекознания, в том числе философии и психологии. Его капи­тальные труды постоянно переиз­даются в России и за рубежом (в Германии свыше 10 раз!), вы­пускаются многочисленные работы с анализом и реинтерпретацией его научного наследия, которое плодот­ворно развивается несколькими по­колениями основанной им научной школы (Л. И. Анцыферова, Е. А. Бу-дилова, Е. В. Шорохова, М. Г. Яро-шевский, К. А. Абульханова-Славс-кая, А. В. Брушлинский, Д. Б. Богояв­ленская, А. М. Матюшкин, В. Н. Пуш­кин и др.). Не удивительно, что С. Л. Рубинштейн — один из наибо­лее известных авторов среди рос­сийских психологов. Однако прихо­дится с сожалением констатировать, что до сих пор не только не изданы многие ранние и поздние работы С. Л. Рубинштейна (см.: «Научный архив…»), но и не исследованы неко­торые важные аспекты его жизне-творчества, а также не схематизиро­ваны его этапы и концепции, а ведь, согласно положению И. Канта, наиболее значимы именно схематизмы научного мышления. В связи с этим целесообразно обратиться к неизвес­тному Рубинштейну на фоне, каза­лось бы, хрестоматийно хорошо нам известного (см: Концепции.., 1989; Сергей Леонидович Рубинштейн..., 1989 и др.).

Рубинштейнов в психологии, оказывается, было двое…

Известность пришла к С. Л. Рубин­штейну сравнительно поздно — в середине 1930-х годов на пятом де­сятке его жизни — после публикации стратегической статьи «Проблемы психологии в трудах К. Маркса» (1934) и капитального учебника «Основы психологии» (1935). Так, в фундаментальном труде ученицы С. Л. Рубинштейна Е. А. Будиловой (Будилова, 1972) при характеристи­ке развития философской проблема­тики советской психологии в первый ее период 1917–1931 гг. о нем не го­ворится ни слова, а его труды начи­нают упоминаться и анализировать­ся лишь применительно ко второму и последующим периодам. А вот до этого предвоенного времени всем гу­манитариям был известен другой Ру­бинштейн — Моисей Матвеевич (1878–1953), за которого некоторое время и принимали С. Л. Рубин­штейна, естественно, по неведению некоторые педагоги, педологи и даже психологи. Поводом для этого курье­за послужили не только тождественн­ость фамилий, но и некоторое сход­ство их творческих биографий. Оба до Первой мировой войны учились и име­ли опыт преподавания в университе­тах Германии (в том числе в Марбург-ском), только М. М. Рубинштейн был там в 1905–1908 гг. и уехал оттуда примерно в то время, когда туда прибыл С. Л. Рубинштейн, учивший­ся там с 1909 по 1913 гг. Интересно отметить, что в своих письмах сверстник С. Л. Рубинштейна моло­дой философ, еще только начинав­ший тогда писать стихи и также учившийся в Марбурге, Б. Л. Пастер­нак сообщал, что он там «встречался с Рубинштейном из Одессы». Тем самым, встречаясь с философом-поэ­том Б. Л. Пастернаком, С. Л. Рубин­штейн приобщился к ценностям Се­ребряного века русской культуры (см.: Семенов, 2003), что называется, из самых первых рук. Недаром уче­ники С. Л. Рубинштейна подчерки­вают его «ренессансный энциклопе­дизм» (Абульханова, 1989).

Более того, оба Рубинштейна учились у одних и тех же выдающих­ся философов-неокантианцев (Г. Ко-гена и М. Наторпа ) в Марбурге и оба были воодушевлены проблемами построения новой методологии гума-нитаристики, причем такой же стро­гой, как и естествознание, но, разуме­ется, отличной от него и весьма специ­фической области научного знания. Вернувшись в Россию в канун войны и революции, оба окунулись в духов­ную атмосферу Серебряного века русской культуры. Это оказало определенное аксиологическое влия­ние как на их познавательный инте­рес к проблеме человека и его твор­чества, так и на формирование прин­ципиальных подходов к ее теоре­тическому анализу на основе интеграции достижений не только гуманитарных, но и естественных наук, причем в контексте педаго­гической практики воспитания лич­ности. Поскольку же М. М. был на поколение (на 11 лет) старше С. Л., то первый приобрел признание своими фундаментальными трудами по фи­лософии, психологии и педагогике уже в середине 1920-х годов, а второй стал приобретать известность лишь с середины следующего периода 1930-х годов, хотя уже в 1922 г. в Одессе им публикуется программная статья о творческой самодеятельности чело­века, которая, впрочем, почти не была замечена в столицах.

Примечательно, что младший на 7 лет Л. С. Выготский (ставший извес­тным уже на рубеже 1920–1930-х гг.) почти не ссылается в своих работах на более старшего и лично знакомого ему С. Л. Рубинтейна (который лю­безно пригласил Л. С. в ЛГПИ им. Герцена читать лекции), хотя ци­тирует труды хорошо всем гумани­тариям известного до и после рево­люции философа жизни и педагоги­ческого психолога М. М. Рубин­штейна (см.: Выготский, 1991, с. 163, 247, 248, 250, 456; Выготский, 1984, с. 43, 44, 122, 134, 404, 407). Однако научная известность весьма пере­менчива: до и после Отечественной войны с середины 1940-х годов С. Л. Рубинштейн становится круп­нейшим советским психологом не только по статусу (лауреат Сталин­ской премии, директор Института психологии, член-корр. АН СССР, академик АПН РСФСР, зав. кафед­рой психологии МГУ, зав. сектором философских проблем психологии Института философии АН СССР), но и по вкладу в психологическую науку — в то время, как фундамен­тальные труды М. М. Рубинштейна по философии и психологии смысла жизни в тоталитарной стране стали не актуальны и подлежали забвению.


Так, в доскональном обзоре ди­ректора Психологического институ­та АПН СССР А. А. Смирнова «Раз­витие и современное состояние пси­хологической науки в СССР» нет ни слова о разработанной М. М. Рубин­штейном оригинальной философ-ско-психологической концепции раз­вития и воспитания личности, хотя в списке литературы и приводится (Смирнов, 1975, с. 339) его поздняя, но малопоказательная (в плане его психологической теории 1920-х го­дов) книга «Воспитание читательс­ких интересов у школьников» (М., 1950). А вот философы не забывают М. М. Рубинштейна: в эпоху «пере­стройки» фрагмент его статьи «Ос­новная задача философии» (1923) опубликован под редакционным, но примечательным названием «Жиз­непонимание — центральная задача философии» в знаменательной анто­логии философскиех дискуссий 1920-х гг. (На переломе, 1990, с. 63–72) наряду с психологами Г. Г. Шпетом, И. И. Лапшиным, Г. И. Челпановым и др. (но какого-либо текста одессита С. Л. Рубинштейна среди статей этих столичных светил пока нет). Так что, хотя ученых с этой фамилией было двое, но в дальнейшей истории пси­хологии, начиная с 1930-х становит­ся известен (при несправедливом забвении М. М.) лишь один — Сергей Леонидович Рубинштейн.

Неокантианские и марксистские

Корни философии и психологии

С. Л. Рубинштейна

Почти во всех биографиях С. Л. Ру­бинштейна справедливо — но всегда вскользь — отмечается, что он учился философии в основанной Г. Когеном

Марбургской школе неокантианства, где в 1914 г. защитил магистерскую диссертацию. Вернувшись в Одессу, он преподавал в гимназии филосо­фию, логику и психологию, а в Ново­российском университете также курсы математики и теоретической физики. Из-за разногласий с препо­давателями в трактовке прогрессив­ной теории относительности А. Эйн­штейна С. Л. Рубинштейн сменил педагогическую деятельность фило­софа и психолога на научно-органи-зационнную работу в университет­ской библиотеке, директором кото­рой он был в 1924–1929 гг. Там С. Л. Рубинштейн (вплоть до пере­езда в Ленинград в 1930 г.) анали­зировал и систематизировал дости­жения мировой психологической мысли, обобщение которых уже в ЛГПИ с марксистских позиций (см. его знаменитую статью 1934г.) им было представлено в 1935 г. в «Осно­вах психологии», переработанных в 1940 г. и дополненных в 1946 г. в «Основы общей психологии» 2-го издания (о развитии в них концеп­ции С. Л. Рубинштейна см.: Абульха-нова, Брушлинский, 1989; Славская, 2006). Именно за этот фундаменталь­ный труд ему в 1942 г. была присуж­дена высшая научная награда СССР того времени — государственная Сталинская премия.

Причем, с каждым новым издани­ем «Основ» углублялась деятельнос-тная трактовка психических процес­сов (особенно посредством конкре­тизации принципа единства сознания и деятельности) и усиливалось диа-лектико-материалистическое обос­нование детерминации психики че­рез проработку ее рефлекторных механизмов или, как было принято говорить в сталинское время, ее выс­шей нервной деятельности (что он­тологически абсурдно — ибо соглас­но К. Марксу деятельность всегда социальна как по своему социаль­но-экономическому происхождению, так и по своему общественному функ­ционированию). Но как истый пси­холог С. Л. Рубинштейн завершал в этих трудах свою концепцию, правда, все с тех же деятельностных позиций главами о жизненном пути личности и о ее самосознании (что затем соста­вило содержание его посмертно из­данного в 1973 г. труда «Человек и мир»). В истории отечественной пси­хологии многократно и справедливо (т. е. обоснованно фактами дискус­сий 1930–1950-х годов) подчеркива­лось методологическое значение принципа единства сознания и дея­тельности для формирования тео­ретических основ советской психо­логической науки. Именно благодаря фундаментальным трудам С. Л. Рубин­штейна (Рубинштейн, 1934, 1935), со­ветская психология ассимилировала марксову социально-философскую категорию труда и трансформировала ее в собственно психологическое понятие предметной деятельности (оригинально развитое затем А. Н. Леонтьевым, отталкивавшимся не только от марксизма, но и от фран­цузской социологической школы и культурно-исторической теории Л. С. Выготского), ставшее централь­ной системообразующей категорией для советского периода психологии. Однако вряд ли такой образован­ный ученый и глубокий философ, каким был С. Л. Рубинштейн, мог забыть или проигнорировать в своих исследованиях те методологические штудии, которые формировали его как мыслителя в Марбургской школе неокантианства под непосредствен­ным руководством ее создателя и ли­дера Г. Когена — одного из крупней­ших философов начала ХХ в. В связи с этим возникает важная истори-ко-научная проблема: каковы неокан­тианские (а не только марксистские) корни философско-психологической концепции С. Л. Рубинштейна? Ведь существеннейшая для психологии проблема бытия и сознания — одна из важнейших и для неокантианства проблем. И, ставя ее в конце 1930-х гг. (т. е. в разгар сталинского террора) и решая ее в середине 1950-х годов (т. е. в период «оттепели»), С. Л. Ру­бинштейн не только далеко вышел за рамки сталинского «псевдомарксиз­ма» (торжествовашего в психологии вплоть до известного совещания по философским вопросам естествозна­ния 1962 г.), но и шагнул в трудах «Бытие и сознание» (1957) и «Чело­век и мир» (1973) далеко вперед навстречу советскому «неомарксиз­му» 1960–1970-х годов (А. А. Зиновь­ев, Э. В. Ильенков, Г. С. Батищев, Ю. А. Левада, В. А.Лекторский, М. К. Ма-мардашвили, И. Т. Фролов, Г. П. Ще-дровицкий, Э. Г. Юдин и др.). Этот очищенный от сталинизма и рацио­нально относящийся к ленинизму «неомарксизм» не только исходил из раннего учения К. Маркса (см. его: «Экономико-философские рукопи­си», 1956), но и строился с учетом до­стижений мировой философской мысли (в том числе неокантианства Г. Когена, М. Наторпа, Э. Кассирера, В. Виндельбанда, В. Дильтея, Г. Рик-керта и др.) и отечественной науки (В. Ф. Асмус, М. М. Бахтин, В. И. Вер­надский, Л. С. Выготский, П. Я. Галь­перин, Л. Н.Гумилев, А. Н. Леонтьев, А. Ф. Лосев, И. П. Павлов, С. Л. Рубин­штейн, Г. Г. Шпет и др.), новой фило­софской онтологии и методологии как мыслительной, так и социальной деятельности (Н. Г. Алексеев, В. С. Швы-рев, Г. П. Щедровицкий, Э. Г. Юдин), детерминированной не только ору­диями труда (М. Б. Туровский), но и идеально-понятийными средствами (Э. В. Ильенков). В этом контексте становления «понятийно-деятельно-стного неомарксизма» (А. С. Арсень-ев, В. С. Библер, Б. М. Кедров, В. А. Лекторский, Ф. Т. Михайлов, А. П. Огурцов, В. С. Степин, Б. Г. Юдин и др.) становится понятным, почему Э. В. Ильенков в своей эпохаль­но-фундаментальной статье «Идеаль­ное» (Ильенков, 1968, с. 219–227) в списке источников указывает тру­ды лишь двух российских мыслите­лей — теоретика марксизма Г. В. Пле­ханова «От идеализма к материали­зму» и… «Бытие и сознание» (1957) современного (Э. В. Ильенкову) фи­лософствующего психолога С. Л. Ру­бинштейна, который начал формиро­ваться как методолог еще до мировой войны у Г. Когена в его Марбургской школе неокантианства.

Юбилей Г. Когена,

Драма Б. Л. Пастернака и

Миротворчество С. Л. Рубинштейна

Летом 1912 г. в провинциальном германском Марбурге — этой уни­верситетской цитадели философии неокантианства — произошли эпо­хальные для русской культуры ХХ в. события: умудренный гений немец­кой методологии (Г. Коген) форми­ровал интеллектуальный потенциал юных гениев русской поэзии (Б. Л. Пастернака) и российской психологии (С. Л. Рубинштейна). Горди­ев узел их драматично-творческих взаимоотношений разрубил мяту­щийся в духовно-чувственных муках Б. Л. Пастернак, который из-за не­удачной любви изменил (как прежде в детстве живописи и в отрочестве музыке) в юности философии, про­меняв ее на… поэзию.

О тех переживаниях поэта свиде­тельствует знаменитое стихотворе­ние «Марбург». Вот фрагменты этой экзистенциально-поэтической реф­лексии Б. Л. Пастернака (1916) в позднейшей его редакции 1928 года (См.: Пастернак, 1992, т. 1):

Я вздрагивал. Я загорался и гас. Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, – Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ. Как жаль ее слёз! Я святого блаженней.

В тот день всю тебя от гребёнок до ног, Как трагик в провинции драму Шекспирову, Носил я с собою и знал назубок, Шатался по городу и репетировал.

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен Вторично родившимся. Каждая малость Жила и, не ставя меня ни во что, В прощальном значеньи своем поды­малась. (…)

Когда я упал пред тобой, охватив Туман этот, лед этот, эту поверхность (Как ты хороша!) — этот вихрь духоты… О чём ты? Опомнись! Пропало… Отвергнут.

Г. Коген и С. Л. Рубинштейн ока­зались невольными соучастниками этого творческого перерождения фи­лософа в поэта — наряду с оказав­шейся проездом недалеко от Мар-бурга (в Берлине) возлюбленной


Б. Л. Пастернака: неудачное объясне­ние с И. Высоцкой вырвало его из орбиты рационального познания и ввергло в стихию поэзии. Но отреф-лексировать эту драму жизнетвор-чества или — говоря будущими сло­вами С. Л. Рубинштейна (Рубин­штейн, 1922) — «творческую самодея­тельность» Б. Л. Пастернака и понять роль в ней неокантианцев (профес­сора Г. Когена и магистранта С. Л. Рубинштейна) можно лишь взглянув на это издалека…

Как известно, отец С. Л. Рубин­штейна — крупный одесский адвокат широких социальных взглядов — был лично знаком с крупнейшим и образованнейшим теоретиком рос­сийского марксизма Г. В. Плехано­вым. Вероятно, отсюда свободомыс­лие юного 16-летнего С. Л. Рубин­штейна в период первой русской революции 1905–1907 гг. и даже его личное участие в некоторых меро­приятиях социал-демократического толка. Однако революция пошла на спад, а пытливому и смышленому молодому человеку требовалось получить первоклассное образова­ние — почему же не за границей (вда­ли от юношеских увлечений маркси­змом)? Средства отца это позволяли, более того, матушка наведывалась к сыну в Марбург, где он учился (кста­ти говоря, с таким же юным Б. Л. Пас­тернаком) философии и готовился (как и Б. Л. Пастернак) защитить диссертацию под руководством из­вестных философов-методологов Г. Когена и М. Наторпа.

Из письма от 04.07. 1912 г. к отцу — Л. О. Пастернаку, академику живоп­иси, знакомому с самим Л. Н. Толс­тым – будущего поэта (а тогда — пока еще подающего надежды юного философа) Б. Л. Пастернака выясня­ется: «…одесский Рубинштейн, любимейший из учеников Когена сейчас, который часто бывает у пос­леднего и прямо близок с ним» (Пас­тернак, 1990, с. 54). — Не ревнует, но все же тоскливо сетует Б. Л. Пастер­нак (в письме отцу от 09.07.1912 г.) на все еще существующую дистан­цию между собой и великим Г. Коге-ном, а это не способствует успешнос­ти философских штудий: «Мне не суждено насладиться тем его уходом (т. е. заботой. — И. С.), который узна­ли, между прочим Гавронский и Ру­бинштейн, но я не жалею об этом… я все-таки знаю еще нападения лириз­ма и творческих несуразностей. Ко-ген был для меня живым увлечени­ем. В полуторагодовой работе изме­нился мой характер. Я все-таки пожертвовал кое-чем. Теперь я ЖИ­ВО вознагражден… Он сказал, что хотел бы меня очень видеть у себя» (Пастернак, 1990, с. 60). Из этого письма видно, что С. Л. Рубинштей­ны (мать и сын) общаются с Б. Л. Пас­тернаком в переломный период его жизнетворчества, что вряд ли усколь­знуло от проницательного будущего психолога, а ныне — в 1912 г. — фило­софа-неокантианца С. Л. Рубинштейна. Здесь важно понять и отрефлек-сировать драму творческой индиви­дуальности юного Б. Л. Пастернака, вызвавшую по его словам «нападе­ния лиризма и творческих несураз­ностей» и разрешившуюся не столь­ко профессиональной смертью несо­стоявшегося философа (его будущая поэзия порой явно философична — без этого был бы невозможен пере­вод ни Шекспира, ни Гете), сколько рождением поэтического гения рус­ской поэзии первой половины ХХ в.



Переживая первоначальное нев­нимание Г. Когена к своим фило­софским штудиям и ревниво отно­сясь к успеху у него С. Л. Рубин­штейна, Б. Л. Пастернак все же именно в его семье находит мораль­ную поддержку, о чем пишет отцу в письме от 04.07.1912: «Меня прини­мал не только Рубинштейн у себя, но и m-mе Рубинштейн (его мать) в духе одесских аристократов… она часто бывая у Когенов и втянувшись в свойственное всем здесь обаяние старика (Когена. — И. С.)… извиняла его полною неспособностью хотя бы вообразить себе такое бескорыстное желание со стороны художника… Ко-ген узнал от Рубинштейнов — пере­давали они — о твоем значении в России» (Пастернак, 1992 , с. 54). Де­ло в том, что напряженность в отно­шениях Б. Л. Пастернака с Г. Когеном обострилась из-за досадного казуса. В связи с приближавшимся летом 1912 г. 70-летним юбилеем Г. Когена его ученики решили подарить ему его портрет (сделанный на заказ, ко­торый, разумеется, должен быть оплачен). В этой предъюбилейной ситуации Б. Л. Пастернак (как сын крупного художника), естественно, стал предлагать, чтобы его отец сде­лал портрет с натуры. Это предложе­ние было воспринято семьей Г. Коге-на как стремление Б. Л. Пастернака навязать ей некие расходы, ибо в Германии (как и во всем цивилизован­ном мире) полагалось оплачивать труд художника. Б. Л. Пастернак же, предлагая портретирование его от­цом Л. О. Пастернаком — именно как крупным художником-академиком — выдающегося философа Г. Когена, имел в виду, что портрет будет ему подарен, естественно, без всякой оплаты, как это бескорыстно водится на Руси.

В связи с этим тяжко переживав­шимся юным Б. Л.Пастернаком недо­разумением он делится с отцом в письме от 18.06.1912 г. своими пере­живаниями: «Дорогой Папа! Меня попросил к себе тот г-н Рубин­штейн,... — это теперь более, кажется любимый Когеном ученик, чем даже Гайворонский. Когда я пришел к нему, выяснилось, что и его мать — г-жа Рубинштейн — желала меня ви­деть по поводу твоего намерения сде­лать с Когена набросок. Мой визит у Когена оказался несчастным недора­зумением… Он, как теперь рассказы­вает Рубинштейн, был уязвлен и шо­кирован этим навязываемым ему заказом… Рубинштейн оправдывает резкость этого старца тем, что в Гер­мании не могут себе представить та­кого художественного предложения без корыстного умысла. Теперь Ко-ген узнал через них, что ты — знаме­нитость… и затем, что всего важнее, они устранили недоразумение» (Па­стернак, 1992, с. 45). Но далее опять Б. Л. Пастернак не может удержаться от ревнивых чувств, эмоционально восклицая, казалось бы, в защиту отца и статуса свободного художни­ка (а может быть, и поэта — кто зна­ет?): «… с какой стати… художник дол­жен… также, как m-me Рубинштейн, дарить ему (Когену. — И. С.) свое вос­хищение, или ее сын — свои фило­софские успехи (которые способст­вуют его же собственному блеску) или Митя Гайворонский — счастье близкой связи и возможность при­ват-доцентуры — как все они…» (Пас­тернак, 1992, с. 46). Справедливости ради, следует заметить, что к концу своего трехмесячного обучения у


Г. Когена летом 1912 г. Б. Л. Пастер­нак — так же как и С. Л. Рубин­штейн — получает от патриарха нео­кантианства лестное предложение о философской приват-доцентуре в германских университетах, причем несмотря на Российское подданство и еврейскую национальность обоих. Нам же важно здесь подчеркнуть не только несомненные и блестящие философские успехи юного С. Л. Ру­бинштейна, но и миротворческую роль его и матушки в устранении не­доразумения в отношениях Б. Л. Пас­тернака с Г. Когеном в качестве его любимого ученика.

Разумеется, что неокантианская философско-методологическая выуч­ка сказалась на интеллектуальном развитии как будущего психолога С. Л. Рубинштейна, так и будущего поэта Б. Л. Пастернака. Так, друг пос­леднего литературный переводчик и критик Н. Вильмонт в своих воспо­минаниях о Б. Л. Пастернаке приво­дит его неоднократные ссылки на Г. Когена при обсуждении друзьями различных культурно-исторических и литературно-эстетических проб­лем в 1920-е годы. То поэт говорит об: «иллюзии гегельянства, над ко­торой смеялся Коген» (Вильмонт, 1989, с. 88); то он гордо отвечает на вопрос советского вождя Л. Д. Троцк­ого «Скажите, а вы правда, как мне го­ворили, идеалист? — Да, я учился на философском отделении Московск­ого университета (в т. ч. у психолога Г. И. Челпанова. — И. С.), а потом… у Когена в Марбурге» (там, же, с. 94); то дружески дискутируя с крупным российским философом профес­сором МГУ В. Ф. Асмусом, опять характеризует учение Г. Когена в своей «Охранной грамоте» (Пастернак, 1992, т. 4); то неоднократно вспо­минает его в своей обширной эписто-лярии (там же, т. 5 ).

Более того, Н. Вильмонт как-то обсуждая с Б. Л. Пастернаком его «Охранную грамоту», заметил, что в ее главке, посвященной Марбургу, «не достает… его разговора с филосо­фом Эрнестом Кассирером после юбилея Германа Когена, так как Борис Леонидович в нем затронул вопрос о “модальности” понятий, о их “принципиальной нетождественнос­ти”… в связи с их “включаемостью” в различные сферы научного и обще­культурного сознания… к примеру, понятие времени как “четвертого измерения” отнюдь не исключает иных “модальных” его значений ря­дом с тем, которое оно обрело в тео­рии Эйнштейна, — скажем, в сфере истории, в качестве “регулирующего понятия об историческом процес­се”… по его (Б. Л. Пастернака. — И. С.) разумению, подойти к проблеме, по­ставленной главою “Марбургской школы”, — проблеме “единства чело­века”, тем самым и самого понятия Человек, возможно только под уг­лом… герменевтики… КРИТИЧЕС­КОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ИСТО­РИИ ЯЗЫКОВЫХ ОБРАЗОВА­НИЙ, опиравшейся на анализ “модальности” понятий, отложивши­хся на протяжении веков в языковом обиходе всего культурного чело­вечества — в его прошлом, настоя­щем и чаемом будущем… — Голубчик! Так вы же напали на философскую золотую жилу — воскликнул Кас-сирер. — Беритесь безотлагательно за ее … разработку!» (Вильмонт, 1989, с. 148) На это Б. Л. Пастернак ответил Н. Вильмонту: «Подождите, Коля! Во-первых, этот марбургский разговор навряд ли напечатают в литературном журнале. И, во-вто­рых, это многих оттолкнет своей су­губой философичностью от моей “Охранной грамоты”… Да у меня и было об этом… И черновик, вернее, отвергнутый беловик, сохранился» (там же, с. 149).

Все это не только характеризует глубину философской прозорливос­ти молодого гениального писателя, но и показывает духовную атмосфе­ру философских поисков Марбургс-кой школы и ее учеников, а главное — свидетельствует о том, насколько глубоко было аксиологическое и ме­тодологическое влияние разрабаты­вавшейся в ней проблематики чело-векознания даже на покинувшего стезю профессиональной филосо­фии поэта Б. Л. Пастернака, не гово­ря уже об оставшемся в ее лоне буду­щем психологе С. Л. Рубинштейне, который также, несомненно, не раз обращался в своих последующих размышлениях к мысленному диало­гу с неокантианцами Г. Когеном, М. Наторпом, Э. Кассирером и с однокашниками по Марбургу. Заме­тим, что все эти параллели между жизнетворчеством поэта и ученого можно продолжить: оба по образова­нию философы, у обоих несколько раз менялся род занятий: у Б. Л. Пас­тернака это были живопись, музыка, философия, поэзия, проза, а у С. Л. Рубинштейна — методология, естествознание, педагогика, библио­графия, психология, философия; оба прожили семь десятков лет и тво­рили в одну и ту же захватывающую и драматичную эпоху; оба третирова­лись ею и стали изгоями в своей страте; оба поплатились за это здо­ровьем, но мужественно выстояли и, несмотря на это, произведения обоих составили эпоху в культурном насле­дии и получили всемирное призна­ние, оба были патриотами, не остав­шимися в эмиграции, а трудивши­мися не покладая рук на Родине и перенесшими вместе с ней все невз­годы и победы. Экзистенциальных причин тому много: это и семья, и ха­рактер, и талант, и воля, и целеуст­ремленность, и трудолюбие, но так­же разностороннее образование и культура.

Полученные в школе неокантиан­ства историко-философская куль­тура и логико-методологический опыт стали существенным профес­сиональным преимуществом С. Л. Ру­бинштейном при разработке им в уже советской России сначала проб­лем «творческой самодеятельности» (1922) в контексте педагогики и пси­хологии, а затем сознания и деятель­ности субъекта жизненного пути в контексте общей психологии челове­ка (1934, 1935, 1940, 1946) и филосо­фии бытия личности и индивидуаль­ности в мире (1957, 1973). Наиболее драматично развивалось изучение С. Л. Рубинштейном деятельностной проблематики, теоретическая поста­новка и дискуссионный (со школой А. Н.Леонтьева) поиск научного ре­шения которой имели принципиаль­ное значение для развития отечествен­ной психологии советского периода.

Перипетии психологической теории деятельности

В связи с отмеченным выше до­садным и незаслуженным по сути, забвением М. М. Рубинштейна (более известного философствующего пси­холога в свое время, чем начинающий тогда ученый С. Л. Рубинштейн) ин­тересно критическое отношение к трудам А. А. Смирнова по истории психологии, в особенности совет­ской — ее лидера в 1970-х годах, основателя и декана факультета пси­хологии МГУ, лауреата Ленинской премии СССР А. Н. Леонтьева (о его значении и моих встречах с ним см.: Семенов, 2006). Так, в 1978 г. на по­следнем заседании возглавлявшейся А. Н. Леонтьевым кафедры общей пси­хологии МГУ он заметил: «Тов­арищи, произошла история, история развития науки. И ее излагают как угодно — вкусовщина идет на пол­ный ход, а не история психологии. Под вкусовщиной я понимаю необ­ходимость реализовать какую-то фи­лософскую позицию автора. Я тут прочитал кое-какие “Истории”. Вот у меня даже лежит первое издание “Истории психологии” М. Г. Ярошев-ского. Я уж не говорю про издание под редакцией А. А. Смирнова. Там правды очень много, но много там и неправды» (Леонтьев, 2006, с. 381). По-видимому, здесь А. Н. Леонтьев имеет в виду изданный труд учени­ков С. Л. Рубинштейна М. Г. Ярошев-ского и Л. И. Анцыферовой (Ярошев-ский, Анцыферова, 1974), который вышел под редакцией А. А. Смир­нова, а не цитированную нами выше его книгу по истории советской пси­хологии (Смирнов, 1975).

Не исключено, что скепсис А. Н. Леонтьева был вызван, в част­ности, тем, что книга по истории зарубежной психологии, изданная в 1974 г. под редакцией А. А. Смирнова завершается указанием Л. И. Анцы-феровой на труд голландского пси­холога Т. П. Пейна «С. Л. Рубин­штейн и философские основы психологии» (1968), где: «выделяются и анализируются основные методоло­гические положения советской пси­хологии: принципы детерминизма, взаимообусловленности сознания и деятельности, историзма, принцип развития, единства теории и прак­тики» (Ярошевский, Анцыферова, 1974, с. 293). Критическая реакция А. Н. Леонтьева в связи с этим стано­вится понятной, если учесть много­летнюю дискуссию по проблемам де­ятельности между его школой и шко­лой С. Л. Рубинштейна. Хотя тут же рядом (причем, выше на этом же раз­вороте страницы) Л. И. Анцыферова передает (там же, с. 292) квалифика­цию А. Н. Леонтьевым (Леонтьев, 1965, с. 596) важной роли кризисов в развитии психики ребенка, но это — все-таки частное положение по срав­нению с «основными методологичес­кими положениями советской пси­хологии», и в особенности с ее фун­даментальным принципом «взаимо­обусловленности сознания и деятельности».

Скепсис А. Н. Леонтьева по отно­шению к М. Г. Ярошевскому здесь был не по адресу. Ибо в первом изда­нии его «Истории психологии» (Ярошевский, 1966) последняя глава «Развитие советской психологии» принадлежала перу А. В. Петровско­го (Ярошевский, 1966, с. 521–550) и была проиллюстрирована портре­тами И. П. Павлова, В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштейна, Б. М. Теплова и… Д. Н. Узнадзе с характеристикой их вклада в психо­логическую науку. Всем бросается в глаза, что в этом ряду основополож­ников отечественной психологии явно не хватает портретов как тех ученых, которые обеспечили трансляцию ее дореволюционных дости­жений (Г. И. Челпанов, П. П. Блонс-кий, К. Н. Корнилов) в советскую науку, так и, разумеется, ее кори­феев — А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурии, П. Я. Гальперина, Б. Г. Ананьева.

А вот в фундаментальном труде по истории советской науки профес­сор Массачусетского технологичес­кого института США Лорен Р. Грэ­хем не только специальные очерки посвящает (наряду с Л. С. Выготс­ким, А. Р. Лурией, А. К. Анохиным) А. Н. Леонтьеву (Грэхем, 1991, с. 212–215) и С. Л. Рубинштейну (там же, с. 180–188), но и подчерки­вает роль обоих в разработке проб­лемы деятельности (там же, с. 184, с. 213). Анализируя книгу Л. Р. Грэ­хема, директор Института филосо­фии АН СССР В. С. Степин под­черкивает: «Заслуживают внимания те разделы, в которых рассказано об исследованиях выдающихся советс­ких психологов Л. С. Выготского, А. Р. Лурия, А. Н. Леонтьева, С. Л. Ру­бинштейна, физиолога П. К. Анохи­на…» Заметим, что в «Заключитель­ных замечаниях» к своей книге Л. Р. Грэхем еще раз подытоживает: «Среди положений советских уче­ных, которые были признаны цен­ными в свое время или признаются ценными в настоящий момент и в отношении которых диалектический материализм сыграл определенную роль, можно указать следующие: точка зрения Л. С. Выготского по поводу мышления и языка; теория социальной психологии А. Р. Лурия и А. Н. Леонтьева; концепции С. Л. Рубинштейна о восприятии и сознании; пересмотр и расширение П. К. Анохиным павловской психо­логии» (там же, с. 422).

С Л. Р. Грэхемом солидаризирует­ся и М. Г. Ярошевский, когда в своей «Психологии в ХХ столетии» спе­циально анализируя (Ярошевский, 1974, с. 361–363) концепцию С. Л. Ру­бинштейна, подчеркивает: «Сущест­венный вклад в теоретический ана­лиз проблемы сознания внес С. Л. Ру­бинштейн» (там же, с. 361); «Идея предметности сознания становится центральной в работах С. Л. Рубин­штейна… Принцип единства созна­ния и деятельности, как и идея пред­метности образа (в самом широком смысле слова), сыграл важную роль в становлении философских основ советской психологии. Все это обу­словило крупные достижения советс­ких исследователей в различных об­ластях психологии» (там же, с. 363).

Важно отметить, что в ряде зару­бежных трудов по истории и теории психологии также подчеркивается вклад С. Л. Рубинштейна в разработ­ку как философско-методологичес-ких проблем (Payne, 1968) психоло­гии сознания, деятельности, субъек­та, личности и ее индивидуальности, так и в изучение психических про­цессов, в особенности мышления (Matthaus, 1988а, 1988б). Однако, как говорилось выше, этот вклад С. Л. Рубинштейна трактуется в оте­чественной психологической науке до сих пор неоднозначно.

Вклад С. Л. Рубинштейна

В психологию в зеркале

Дискуссий и модернизаций

В контексте дискуссии о вкладе обоих корифеев советской психоло­гии в разработку психологической теории деятельности (хотя имеются и ее философско-методологические концепции: Н. Г. Алексеева, Г. С. Ба-тищева, В. С. Швырева, Г. П. Щедро-вицкого, Э. Г. Юдина и др.) примеча­тельны полные горечи слова К. А. Абульхановой и А. В. Брушлин-ского из их программного «После­словия» к третьему изданию «Основ общей психологии»: «Первопроход-ческая роль С. Л. Рубинштейна в си­стематической и глубокой разработ­ке (начиная с 1922 г.) деятельностн-ого принципа в психологической науке должна быть специально подчеркнута, поскольку на протяже­нии последних 20–25 лет его вклад в психологию или умаляется, или за­малчивается; даже в энциклопеди­ческих справочниках об этом не го­ворится ни слова (См. БСЭ. 3-е изд., М. 1975. Т. 22; Философский энци­клопедический словарь. М., 1983)» (Рубиншетйн, 1989, т. 2, с. 269).

Все же без ссылок на С. Л.Рубин­штейна не обходится множество фун­даментальных исследований деятель­ности (Алекссев и др, 1991; Давыдов, 1996; Деркач, 1998; Зинченко, 1976; Пономарев, 1983; Шадриков, 1982 и др.). Однако, действительно, в по­следнее время в нашей стране неред­ко выходят книги по психологии дея­тельности (см., например: Ники­форов и др., 1991) и даже по истории психологии (см.: Степанов, 2001), где не находится места ни для упоми­нания С. Л. Рубинштейна как одного из крупнейших психологов, ни для оценки его фундаментального вкла­да в изучение деятельности. Впро­чем, в «Советском энциклопедичес­ком словаре» (1979) в кратких стать­ях — как про А. Н. Леонтьева (с. 711), так и про С. Л. Рубинштейна (с. 1156) — также ни слова не говорится об их вкладе в психологию деятельности, хотя относительно обоих отмечается значимость их трудов для психо­логической теории. В связи с этим заметим, что А. Н. Леонтьев как ли­дер советской психологии на рубеже 1960–1970-х гг. был главным консуль­тантом 3-го издания БСЭ по психо­логии и педагогике. Так, например, когда написанная по заказу редакто­ра БСЭ по философии, психологии и педагогике Э. Г. Юдина моя статья о Л. С. Выготском победила в конкур­се, объявленном БСЭ, то перед ее публикацией А. Н. Леонтьев реко­мендовал мне «специально отметить роль Льва Семеновича в перестройке советской психологии на основе ме­тодологии марксизма», хотя к осталь­ным моим статьям (в том числе о В. М. Бехтереве, П. П. Блонском, не говоря уже о О. Кюльпе и даже о та­ких принципиальных, как «Душа», «Желание» или «Индивидуальность») критических замечаний у него не воз­никло.

Необходимо отметить, что в 1967 г. А. Н. Леонтьев санкционировал пуб­ликацию статьи К. А. Славской о С. Л. Рубинштейне в Философской энциклопедии (1967, т. 4, с. 529), где ею справедливо подчеркивалось, что он: «Применил к психологии марк-сово понятие деятельности (1934); в труде “Основы общей психологии” (1940, 1946) Р. представил систему психологии, основанную на прин­ципе единства сознания и деятель­ности». Хотя об этом действительно не упоминается в двух изданиях Фи­лософского энциклопедического сло­варя (1983, с. 588; 1989, с. 589), но научным консультантом по психоло­гии здесь уже являлся ученик С. Л. Ру­бинштейна М. Г. Ярошевский, ко­торый был нейтрален в дискуссиях между двумя школами по проблемам деятельности. Так, например, М. Г. Яро-шевский (научный руководитель моей аспирантуры в Институте исто­рии естествознания и техники АН СССР в 1968–1972 гг.) пропус­тил мой вариант статьи (Семенов, 1983, с. 98) о Л. С. Выготском, не на­стаивая на модернизации его роли в психологии деятельности. Аналогич­но А. Н. Леонтьев как член редколле­гии знаменитого философско-психо-логического сборника «Методологи­ческие проблемы исследования деятельности» (1976, редактора­ми которого были В. П. Зинченко, А. Н. Леонтьев, В. М. Мунипов, а ре­дактором-составителем известный методолог системного подхода Э. Г. Юдин) — возражал против пу­бликации в нем теоретико-экспери­ментальной статьи И. Н. Семенова (Семенов, 1976), ориентированной не только на деятельностный, но и на системный подход, реализованный в ней с опорой на труды как психоло­гов (П. Я. Гальперина, В. П. Зинченко, А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурии, С. Л. Ру­бинштейна и др.), так и методологов (Н. Г. Алексеева, Г. П. Щедровицкого, Э. Г. Юдина).

Хотя каждая школа расставляла свои акценты в дискуссии по деятель­ности, но важно при этом, что «осо­бенно плодотворными были творчес­кие связи и контакты С. Л. Рубин­штейна с его союзниками и отчасти единомышленниками по дальней­шей разработке деятельностного под­хода — с А. Н. Леонтьевым, Б. М. Теп­ловым, А. А. Смирновым, Б. Г. Анань­евым и др. Несмотря на существен­ные различия между ними в трактовке деятельности, эти психо­логи во многом сообща развивали и пропагандировали деятельностный подход, в оппозиции к которому тог­да находились многие другие, в том числе ведущие советские психологи (например, К. Н. Корнилов, Н. Ф. До­брынин, П. А. Шеварев и другие быв­шие ученики Г. И. Челпанова — осно­вателя первого в России института психологии) ... в 1943–1944 гг. Рубин­штейн пригласил на работу (в МГУ.– И. С.) не только своих ленинградских учеников — М. Г. Ярошевского, А. Г. Комм и др., но и сотрудников А. Н. Леонтьева — П. Я. Гальперина и А. В. Запорожца» (Абульханова, Брушлинский, 1989, ч. 2, с. 273).

В связи с этим следует заметить, что П. Я. Гальперин как в своих зна­менитых публичных лекциях по истории и теории психологии на фи­лософском и психологическом фа­культетах МГУ, так и в доверитель­ных личных беседах со мной (своим курсовиком и дипломником — см.: Семенов, 2006) всегда уважительно отмечал фундаментальную роль С. Л. Рубинштейна в развитии оте­чественной и мировой психологии, хотя сам и придерживался в целом теоретических взглядов в традиции Л. С. Выготского–А. Н. Леонтьева, но при этом развивал собственную ори­гинальную концепцию ориентиров­ки как предмета психологии. Исходя из этого, П. Я. Гальперин разработал одну из самых конструктивных конц­епций педагогической психологии — теорию и психотехнологию плано­мерно-поэтапного формирования умственных действий и понятий (Гальперин, 1998). Ибо эта концеп­ция показала свою эффективность в экспериментальном обучении в про­цессе дошкольного (А. В. Запорожец, Л. Ф. Обухова, Н. Н. Поддьяков, Д. Б. Эльконин), школьного (В. В. Да­выдов, Н. Г. Салмина, В. П. Сохина), вузовского (И. И. Ильясов, Н. Н. Не­чаев, Н. Ф. Талызина) и профессио­нального (З. А. Решетова, А. И. По­дольский, Н. Н. Костюков) образова­ния, а также при формировании творческого мышления (В. Л. Дани­лова, М. Р. Котик, И. П. Калошина, И. Н. Семенов, Б. Д. Эльконин). Эта теория была создана П. Я. Гальпе­риным и отталкивалась от подхода Л. С. Выготского в процессе дискус­сий как внутренних — в школе А. Н. Леонтьева, так и внешних — со школой С. Л. Рубинштейна, который считал, что психические процессы формируются в деятельности (отсю­да перспективен ресурсный подход, в т. ч. к человеческому капиталу).

Вообще необходимо подчеркнуть плодотворность научных дискуссий для развития теоретико-методоло­гической проблематики, в том числе деятельности. Зародившись во мно­гом благодаря программной статье С. Л. Рубинштейна в сфере междис­циплинарного взаимодействия пси­хологии с марксистской философией и политэкономией (Рубинштейн, 1934), деятельностный подход разви­вался в дискуссиях не только внутри школы С. Л. Рубинштейна с его уче­никами (Л. И. Анцыферова, Е. А. Бу-дилова, Е. А. Шорохова, М. Г. Яро-шевский, А. К. Абульханова-Слав-ская, А. В. Брушлинский, А. М. Матюш-кин и др.), но и шире — внутри психологической науки (А. Н. Леонть­ев, Б. Г. Ананьев, Н. Ф. Добрынин, В. Н. Колбановский, П. Я. Гальперин, А. В. Запорожец, А. Р. Лурия, А. А. Смир­нов, Б. М. Теплов, П. А. Шеварев, Д. Б. Эльконин и др.). Позднее дис­куссии по проблемам деятельностного подхода велись не только в пси­хологии (А. А. Бодалев, В. В. Давыдов, В. П. Зинченко, Б. Ф. Ломов, А. М. Ма-тюшкин, А. В. Петровский, Я. А. По­номарев, В. В. Рубцов, О. К. Тихо­миров, Д. И. Фельдштейн, В. Д. Шад-риков, М. Г. Ярошевский и др.), но также в смежных с ней науках — в философии (Г. С. Батищев, А. А. Зи­новьев, Э. В. Ильенков, В. А. Лек­торский, Ф. Т. Михайлов, И. С. Ладен-ко, А. П. Огурцов, В. М. Розин, В. А. Ро­зов, И. Т. Фролов, В. С. Швырев, Г. П. Щедровицкий, Э. Г. Юдин), со­циологии (Б. А. Грушин, Ю. А. Ле­вада, Н. Ф. Наумова, М. Н. Бобнева), лингвистике (А. А. Леонтьев, В. И. По-стовалова, Г. П. Щедровицкий), психо­физиологии (П. К. Анохин, Н. А. Берн-штейн, В. Г. Зараковский), эргономике (Н. Г. Алексеев, В. П. Зинченко, В. М. Му-нипов, И. Н. Семенов, Э. Г. Юдин), акмеологии (А. А. Деркач, Е. А. Кли­мов, А. К. Маркова, Н. В. Кузьмина, И. Н. Семенов и др.), педагогике (Н. Г. Алексеев, О. С. Анисимов, М. Н. Берулава, В. В. Давыдов, В. П. Зин-ченко, В. В. Краевский, Н. Д. Никан-дров, Л. И. Новикова, А. В. Петров­ский, В. Д. Шадриков, Д. И. Фельд-штейн и др.).

Важно отметить, что дискуссии о психологии деятельности велись не только между школами С. Л. Рубин­штейна и А. Н. Леонтьева, но и внут­ри них: например, в первой — между Е. В. Шороховой (зав. сектором пси­хологии в институте философии после его кончины) и А. В. Брушлин-ским, К. А. Славской, а во второй — между А. Н. Леонтьевым и П. Я. Галь­периным, А. В. Запорожцем, Д. Б. Эль-кониным. Затрагивались на этих внутренних диспутах и межшколь­ные споры, о чем можно судить, например, по выступлению А. Н. Ле­онтьева на домашнем семинаре, где обосновывалась критика позиции С. Л. Рубинштейна (1940, 1957, 1959) в контексте перспективы разработки ряда дискуссионных проблем психо­логии деятельности, или — П. Я. Галь­перина (Леонтьев, 2004, с. 332, 335) и А. В. Запорожца (Леонтьев, 2004, с. 321). Но, разумеется, в процессе всех этих дискуссий происходило самое важное для дальнейшего раз­вития психологической науки, а имен­но — ассимиляция достижений обоих подходов к проблематике дея­тельности.

Взаимодействие трактовок

Деятельности С. Л. Рубинштейном

И А. Н. Леонтьевым в концепции

В. В. Давыдова

Взаимодействие обеих школ, на наш взгляд, наиболее конструктивно реализовано в трудах В. В. Давыдова (Давыдов, 1972, 1988, 1996), который с позиций Л. С. Выготского, П. Я. Галь­перина, А. Н. Леонтьева, Д. Б. Элько-нина ассимилировал достижения С. Л. Рубинштейна при философско-ме-тодологической разработке психо­лого-педагогических проблем обоб­щения в обучении (Давыдов, 1972) и развивающего обучения (Давыдов, 1988) на основе деятельностного подхода. Так, в диспозиции своей итоговой теоретической книги В. В. Да­выдов подчеркивает: «Общепсихоло­гическую теорию деятельности на­чиная с 1920-х гг. создавали многие ученые, но особенно большой вклад в нее внесли С. Л. Рубинштейн и А. Н. Леонтьев» (Давыдов, 1996, с. 17). Анализируя восходящую к Д. Дьюи проблему формирования теоретического мышления, Давыдов вновь обращается к концепции деятельнос­ти С. Л. Рубинштейна, сочувственно цитируя его положения о том, что: «Знания не возникают помимо по­знавательной деятельности субъекта и не существуют безотносительно к ней» и «Всякое научное понятие — это и конструкция мысли и отраж­ение бытия» (там же, с. 152). С уче­том этого В. В. Давыдов делает важ­ный для своей теории вывод: «С этой точки зрения, понятие есть и отраже­ние бытия, и средство мыслительной операции» (там же, с. 152).

Откликаясь, вероятно, на извест­ную дискуссию школ С. Л. Рубин­штейна и А. Н. Леонтьева по пробле­ме способностей начала 1960-х годов, В. В. Давыдов констатирует: «Теория А. Н. Леонтьева создала хорошие предпосылки для изучения форми­рования человеческих способностей, но, к сожалению, эти предпосылки не были в должной мере реализованы. В психологии сравнительно мало работ, раскрывающих источники и закономерности формирования спо­собностей. Правда, уже начали изда­ваться серьезные книги, посвящен­ные этой важной проблеме; см.: Ша-дриков В. Д. “Деятельность и способ­ности”, 1994» (там же, с. 453). Следует отметить, что с тех пор В. Д. Шадриковым опубликован ряд фундаментальных книг и учебных пособий по проблеме формирования способностей (Шадриков, 1994–2008) в контексте ментального развития человека и внутреннего мира его личности и индивидуальности (см.: Абульханова, Шадриков и др., 2009).

Аналогично в отношении другой фундаментальной для психологии проблемы — развития личности — В. В. Давыдов, также цитируя осно­вополагающий тезис С. Л. Рубин­штейна (Рубинштейн, 1989, с. 241) о том, что «введение личности в пси­хологию представляет собой необхо­димую предпосылку для объяснения психических явлений», формули­рует принципиальный для своей кон­цепции развивающего обучения вы­вод: «Тем самым понятие личности выступает как одно из центральных в психологической науке, поскольку оно — предпосылка объяснения лю­бых психических явлений» (Давы­дов, 1996, с. 50). В конце же своей итоговой книги В. В. Давыдов еще раз подчеркивает, что «деятельност-ный подход или теория деятельности в философии и психологии создава­лись у нас в стране прежде всего С. Л. Рубинштейном, А. Н. Леонтье­вым и Э. В. Ильенковым» (там же, с. 487). В анализе значения трудов этого крупного философа для совет­ской психологии, согласно В. В. Да­выдову, «главное заключается в том, что он дал диалектико-материали-стическое обоснование основных положений культурно-исторической теории и теории развивающего обучения» (там же, с. 479). При этом В. В. Давыдов специально отмечает, что: «Э. В. Ильенков был лично знак­ом с С. Л. Рубинштейном, А. Н. Лео­нтьевым, А. И. Мещеряковым, Д. Б. Элькониным и другими крупными психологами, знал их труды, обсуж­дал с ними сложные философско-пси-хологические вопросы» (там же, с. 478). Заметим, что хотя Э. В. Иль­енков действительно философски обосновывал подход Л. С. Выгот­ского и продуктивно его развивал в своих психологических исследован­иях (в особенности, с В. В. Давыдовым и А. И. Мещеряковым), однако основы психологической теории дея­тельности создавались все же в до­военные годы С. Л. Рубинштейном (1889–1960) и А. Н. Леонтьевым (1903–1979), когда Э. В. Ильенков (1924–1979) лишь начинал учиться в ИФЛИ. Позднее он не без влияния труда С. Л. Рубинштейна «Бытие и сознание» (Рубинштейн, 1957) пло­дотворно развивал проблему идеаль­ного (см.: Философская энциклопе­дия, 1968, т. 4).

Здесь мы сталкиваемся с часто встречающимися в науке случаями модернизации взглядов тех или иных авторов, проводимой их инте­рпретаторами в контексте целесо­образности историко-методологи-ческого обоснования собственных или близких по духу концепций. Например, зачастую деятельностный подход в трактовке А. Н. Леонтьева и его школы обосновывается через апел­ляцию к культурно-исторической теории Л. С. Выготского. Так, В. В. Да­выдов, анализируя воспоминания А. Н. Леонтьева (Леонтьев, 1994), по­лагает: «Уже в середине 20-х годов Л. С. Выготский как “очень образова­нный марксист” ИМЕЛ ИСТОРИ-КО-СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ПО­НЯТИЕ о практической, чувствен­ной деятельности людей» (Давыдов, 1996, с. 497). Хотя сам В. В. Давыдов приводит осторожное замечание А. Н. Леонтьева (Леонтьев, 1994, с. 267) о том, что у Л. С. Выготского (Выготский, 1934) «термина «дея­тельность» еще нет, он еще не высту­пал, не применялся, а понятие дея­тельности нашло свое дальнейшее развитие» (Давыдов, 1996, с. 498), все же В. В. Давыдов подытоживает свое кропотливое обоснование противоречащим этому выводом: «На наш взгляд, теория деятельно­сти, разработанная А. Н. Леонтьевым и его последователями, является новым и закономерным этапом ра­звития культурно-исторической те­ории. Это подтверждается как при сопоставлении их основных положе­ний, так и при рассмотрении изучае­мых ими предметов» (там же, с. 496–503). Примечательно, что в этом контексте теория деятельности трактуется как разработанная шко­лой А. Н. Леонтьева, а о С. Л. Рубин­штейне — как зачинателе и теоретике психологической проблематики дея­тельности здесь в заключении книги не говорится ни слова, хотя ранее в ее начале и в середине эту его прин­ципиальная роль неоднократно и справедливо подчеркивал сам В. В. Да­выдов.

Этот парадокс онтологической модернизации может быть снят, на наш взгляд, лишь методологически — через дифференциацию принципа деятельности (проводившегося как С. Л. Рубинштейном, так и А. Н. Ле­онтьевым, причем вместе с подав­ляющим большинством советских психологов, разве кроме раннего Н. Ф. Добрынина, Н. К. Корнилова, В. Н. Мясищева, М. М. Рубинштейна и немногих других) на две раз­личные концептуальные модели, ко­торые принципиально иначе тракто­вали психологические механизмы ге­незиса и структуры социально обу­словленной деятельности человека.

По инициативе В. В. Давыдова, В. П. Зинченко, В. М. Мунипова, Э. Г. Юдина (Методологические про­блемы..., 1976) наметились перспек­тивы плодотворного сотрудничества философов, психологов и педагогов в системно-междисциплинарных разработках проблематики деятель­ности в отечественных гуманитар­ных науках, что привело к построе­нию различных концептуальных схем деятельности (см.: Алексеев и др., 1991; Методологические пробле­мы..., 1976; Семенов И. Н, 1976; Щедровицкий, 1975; Юдин, 1978).

Противоречивость периодизации

Жизнетворчества

С. Л. Рубинштейна

Парадоксально, но, несмотря на множество вариантов неоднократного рассмотрения творческой биографии С. Л. Рубинштейна, приходится конс­татировать, что ее анализ не привел пока к однозначному выделению этапов его жизнедеятельности и ее эк­зистенциально-концептуальной схе­матизации. Первая характеристика научной деятельности С. Л. Рубин­штейна принадлежит его бывшему сотруднику Б. Г. Ананьеву (1960), ко­торого С. Л. Рубинштейн пригласил в созданный им в Институте филосо­фии АН СССР сектор психологии. Наиболее фундаментальный анализ развития жизнедеятельности С. Л. Ру­бинштейна проведен младшим поко­лением созданной им общепсихологи­ческой научной школы — К. А. Абуль-хановой-Славской и А. В. Брушлинс-ким (Абульханова-Славская, Бруш-линский, 1989 и др.). Их трудами не только переиздано, прокомментирова­но, проанализировано и развито фи-лософско-психологическое наследие С. Л. Рубинштейна, но и созданы его дочерние научные школы субъект-но-деятельностной психологии: мыш­ления (А. В. Брушлинский) и лично­сти (К. А. Абульханова).


Так, под их научной редакцией к столетию С. Л. Рубинштейна были переизданы его «Основы общей пси­хологии» (Рубинштейн, 1989). В исто-рико-научном плане следует отме­тить, что в те годы существовало не­гласное ограничение на объем пу­бликуемой научной литературы, согласно которому почти не издава­лись книги, превышающие 20 печат­ных листов. Поскольку «Основы об­щей психологии» существенно выхо­дили за эту норму, то А. В. Брушлинс-кий вынужден был обратиться на съезде психологов к присутствовав­шей на нем своей сокурснице по от­делению психологии МГУ, ставшей супругой Президента СССР Р. М. Гор­бачевой, с просьбой помочь издать фундаментальный труд крупней­шего советского психолога. В резуль­тате эта книга была издана, но все же в двух частях.

Это третье издание разительно отличается от двух предыдущих: значительные сокращения (разделов по истории психологии, примеров ге­незиса ряда психических функций, главы «Внимание» и т. д.) текста оригинала были компенсированы существенными вставками из более поздних трудов С. Л. Рубинштейна 1950-х годов. Вследствие этого была фактически произведена существен­ная переакцентировка и, следова­тельно, известная модернизация ис­ходного оригинала (1946 г. издания) с интенсивно развиваемых редакто­рами в последней трети ХХ в. субъ-ектно-деятельностных позиций, аргу­ментировано обоснованных в их редакционном «Послесловии». Тем самым была эксплицирована орга­ничная связь современных научных школ К. А. Абульхановой и А. В. Брушлинского с материнской для них школой С. Л. Рубинштейна. О том, насколько он, работая во время пос-лесталинской оттепели над субъект-но-личностной проблематикой в труде «Человек и мир» (Рубин­штейн, 1973), уловил духовную ат­мосферу той переломной эпохи, сви­детельствует данная литературове­дами А. Меньшутиным и А. Синявс­ким в тот же исторический период меткая характеристика творчества В. Маяковского, согласной которой «вся образная и речевая ткань поэмы («150 000 000» — И. С.) насыщена страстью, мыслью, интонацией Мая­ковского, который ведет рассказ сов­сем “не о себе”, но всегда “от себя”. Личность поэта, не будучи объектом изображения, становится здесь субъ­ектом, движущим повествование, и по­стоянно обнаруживает свое присут­ствие, выказывает, как говорил Мая­ковский, — “мое к этому отноше­ние”» (Меньшутин, Синявский, 1964, с. 279). Поскольку в период от­тепели 1960-х гг. активность субъ­екта стала опять (как и в революцион­ное время) социально востребована, то понятен акцент на ней крити­ков-шестидесятников (один из ко­торых А. Д. Синявский позднее под псевдонимом «Абрам Терц» стал писателем-диссидентом, автором зна­менитых «Прогулок с Пушкиным», изданных сначала в эмиграции, а в перестройку и в России).

В указанном «Послесловии» К. А. Абульханова и А. В. Брушлинс-кий отмечают, что: «…формальная периодизация научного творчества С. Л. Рубинштейна, когда к 10–20-м гг. относят собственно философский этап, а к 30–40-м гг. психологичес­кий, при этом 50-е рассматривают как период возвращения к филос­офии, достаточно поверхностна» (Рубинштейн, 1989, с. 252). Посколь­ку «Послесловие» было нацелено на концептуальную характеристику мо­дернизированного издания «Основ общей психологии», то в нем, естест­венно, не ставилась задача разработ­ки периодизации в целом научного творчества С. Л. Рубинштейна. Од­нако, на наш взгляд, историко-науч-ный анализ деятельности ученого должен иметь своим логическим ре­зультатом не только структурную концептуализацию ее содержания, но и определенную историко-культу-ральную и экзистенциально-психо­логическую схематизацию функцио­нальных этапов развития его жизне-творчества — как необходимый со­циокультурный ориентир, методо­логически инкорпорированный в историю науки.

Попытаемся использовать разра­ботанные нами (Семенов, 2006, 2009) концептуально-методологи­ческие средства историко-научного анализа жизнедеятельности ученых разных областей научного знания — философов и методологов (А. А. Зи­новьева, И. С. Ладенко, В. А. Лефевра, Г. П. Щедровицкого), психологов и педагогов (Н. Г. Алексеева, П. П. Блон-ского, Л. С. Выготского, П. Я. Гальпе­рина, Я. А. Пономарева, П. А. Шеваре-ва и др.), физиологов и акмеологов (В. М. Бехтерева, Н. Я. Пэрны) для выделения основных этапов разви­тия жизнедеятельности философа и психолога С. Л. Рубинштейна в целях построения одной из возможных ее периодизаций.

На первом — юношеском — этапе в 1904–1909 гг. в г. Одессе формиро­вались мировоззрение С. Л. Рубинштейна и его гражданские убежде­ния. На этот период приходится участие в марксистском движении и завершение посредством экстерната гимназического образования, а так­же был сделан выбор в пользу даль­нейшего университетского образова­ния.

На втором — университетском — этапе в 1910–1914 гг. он получает в Германии философско-методологи-ческое образование в университетах Берлина, Марбурга и Фрейбурга, специализируясь в лидировавшей в начале ХХ в. философской школе неокантианства, где под научным руководством ее руководителей Г. Когена и М. Наторпа в 1914 г. С. Л. Рубинштейном защищается ма­гистерская диссертация «К проблеме метода» (Rubinschtein, 1914).

На третьем — преподавательском — этапе в 1914–1919 гг. он читает в гим­назии и университете г. Одессы раз­личные курсы (по философии, мето­дологии естествознания, психоло­гии, педагогике) и обращается к критике идеалистических позиций неокантианства в контексте диалек-тико-материалистической филосо­фии марксизма, что отражено в труде 28-летнего С. Л. Рубинштейна, опу­бликованного в 1994 г. О. Н. Бреди­хиной и названного ею «О филосф-ской системе Г. Когена».

На четвертом — кафедрально-пси-хологическом — этапе в 1919–1924 гг. С. Л. Рубинштейн избирается доцен­том кафедры психологии Новорос­сийского университета, а в 1922 г. после кончины Н. Н. Ланге становится ее заведующим, вплотную разрабаты­вая психологическую проблематику, что отражено в его статье о творчес­кой самодеятельности (Рубинштейн, 1922), обнаруженной К. А. Абульха-новой-Славской в 1969 г. и переиздан­ной позднее в 1986 г., где имплициро­ван ряд позиций его будущего субъ-ектно-деятельностного подхода к философской, психологической и педагогической проблематике чело-векознания.

На пятом — библиотечном — эта­пе в 1924–1927 гг. он пытается ис­пользовать усвоенную им ранее ме­тодологическую культуру неокан­тианства и осваиваемую в этот период (когда в СССР стал интен­сивно переводиться К. Маркс, в том числе отцом А. В. Брушлинского фи­лософом В. К. Брушлинским) мето­дологию марксизма для логической систематизации научных знаний (в т. ч. психологических), руководя в качестве директора библиотекой Новороссийского университета в г. Одессе.

На шестом — философско-биб-лиографическом этапе в 1927–1930 гг. он завершает разработку теорети­ко-методологических принципов научно-библиографической система­тики в итоговой монографии (Рубин­штейн, 1930) о перспективах разви­тия библиотечного дела в СССР и про­должает анализировать и обобщать достижения мировой психологии.

На седьмом — психолого-педаго­гическом — этапе в 1930–1935 гг. С. Л. Рубинштейн по приглашению М. Я. Басова возглавляет кафедру пси­хологии в Ленинградском педаго­гическом институте им. А. И. Герцена, где разворачивает эксперименты по изучению восприятия, речи, понима­ния и разрабатывает ряд философ­ских принципов психологической науки, выдвигая в качестве ключево­го для советской психологии принцип деятельности, что отражено в его зн­аменитой статье 1934 г. и в обоб­щающем монографическом учебнике «Основы психологии» (Рубинштейн, 1935).

На восьмом — общепсихологи­ческом — этапе С. Л. Рубинштейн в 1936–1940 гг. он каталогизирует, анализирует, систематизирует и ин­тегрирует достижения мировой пси­хологической мысли и эксперимен-татики первой трети ХХ в., обобщая их в знаменитом монографическом учебнике «Основы общей психоло­гии» (Рубинштейн, 1940), удостоен­ном уже во время войны в 1942 г. го­сударственной Сталинской премии.

На девятом — научно-организа­ционном этапе — он в трудные воен­ные и послевоенные 1941–1947 гг. руководит эвакуацией из осажден­ного Ленинграда Пединститута, в Москве становится в 1942–1945 гг. директором Института психологии, участвует в открытии Академии пе­дагогических наук РСФСР, избира­ется ее действительным членом (1945 г.) и членом-корреспондентом АН СССР (1943 г.), создает в 1945 г. в МГУ им. Ломоносова кафедру пси­хологии и позднее отделение психо­логии на философском факультете (а не биологическом! – как это соот­ветствовало бы материалистической логике изучения психики как функ­ции высшей нервной деятельности мозга) и организует в 1945 г. сектор философских проблем психологии (куда приглашает Б. Г. Ананьева, С. В. Кравкова, Н. Н. Ладыгину-Котс, Б. М. Теплова и др.) в Институте фи­лософии (ИФ) АН СССР, а также публикует расширенное и перерабо­танное 2-е издание «Основ общей психологии» (Рубинштейн, 1946).


На десятом — философско-психо-логическом — этапе в 1947–1953 гг. С. Л. Рубинштейн необоснованно подвергается идеологическим пре­следованиям, административным ре­прессиям, злопыхательски критику­ется за 2-е издание «Основ общей психологии», огульно обвиняется в космополитизме, снимается со всех постов, лишается права публикаций, но несмотря на это, интенсивно рабо­тает над рукописью до сих пор пол­ностью неопубликованного труда «Философские корни психологии».

На одиннадцатом — философ-ско-методологическом — этапе в 1954–1957 гг. восстановленный в правах в ИФ АН СССР С. Л. Рубин­штейн издает фундаментальный труд «Бытие и сознание» (Рубин­штейн, 1957), где развертывает онто­логию психического во взаимосвязи многообразия явлений. В этот пе­риод он является инициатором изда­ния «Известий АПН РСФСР», журнала «Вопросы психологии» и организатором Общества психоло­гов СССР и его Первого съезда в 1957 г.

На двенадцатом — субъектно-пси-хологическом — этапе в 1957–1960 гг. он разворачивает со своими ученика­ми экспериментальные исследова­ния мыслительных процессов (Ру­бинштейн, 1958), обобщенные в кол­лективной монографии, и работает над теорией мышления и способнос­тей, а также разрабатывает «Пути и принципы развития психологии» (Рубинштейн, 1959) и готовит к изданию фундаментальный труд «Человек и мир» (изданный по­смертно в 1973 г.), где обосновывает аксиологию, онтологию, этику чело-векознания и реализующий их субъектно-гуманистический подход в пси­хологии, наметившийся еще на ран­них (втором и третьем) этапах его жизнетворчества.

Заключение: значение и научная школа С. Л. Рубинштейна

Завершая историко-культураль-ную рефлексию жизнетворчества С. Л. Рубинштейна, следует попы­таться оценить в целом его выдаю­щийся вклад в отечественное и миро­вое философско-психологическое познание. В концептуально-содержа­тельном плане этот вклад экспли­цирован, проанализирован и обоб­щен в фундаментальных работах его ранних коллег (Л. И. Анцыферовой, Е. А. Будиловой, Е. В. Шороховой, М. Г. Ярошевского) и особенно бли­жайших учеников и последователей — К. А. Абульхановой и А. В. Брушлин-ского (Абульханова-Славская, Бруш-линский, 1989 и др.), а также охарак­теризован представителями других научных школ (Б. Г. Ананьевым, А. А. Смирновым, Е. Е. Соколовой и мн. др.). Важно подчеркнуть, что С. Л. Рубиншитейн не только во мно­гом определил тенденции психо­логической науки (Рубиншетйн, 1959), но и предвосхитил развитие таких ее инновационных областей, как гуманистическая психология ин­дивидуальности (см.: Абульханова, 1980, 2006, 2009), акмеология проф­ессионального развития и творческ­ого самосовершенствования лично­сти (см.: Абульханова, 2009; Деркач, 1998) и рефлексивная психология творчества (см.: Семенов, 1989, 1992, 2000). В частности, именно поэтому А. В. Брушлинский, прочитав мои тезисы на Одесской конференции, посвященной 100-летию со дня ро­ждения С. Л. Рубинштейна, предло­жил написать специальную статью для «Психологического журнала» о разработке им философско-психо-логической проблематики рефлек­сии (Семенов, 1989).

К этому необходимо добавить методологически-науковедческую квалификацию творческого насле­дия С. Л. Рубинштейна, в частности, с позиций проблематики прогресса психологического познания. С точки зрения системно-методологической полноты научно-исследовательской деятельности и функционально-эпи-стемических критериев прогресса психологического познания (Семе­нов, 1990, 2009), в трудах С. Л. Ру­бинштейна разрабатывались в сово­купности все основные структур-но-уровневые компоненты научно-пси­хологической деятельности, инте­грированной в социальную практику.

Так, на аксиологическом уровне в трудах С. Л. Рубинштейна в начале (Рубиншетйн, 1922), середине (Ру­бинштейн, 1934) и в конце (Рубин­штейн, 1973) его научного пути им разрабатывались ценности творчес­кой самодеятельности личности, социальной деятельности субъекта и жизнедеятельности человека в мире.

На историко-научном уровне он анализировал философские и естест­веннонаучные корни эксперимен­тальной и общей психологии, в осо­бенности при изучении мышления, деятельности и личности.

На гносеологическом уровне он вскрыл логику развития психологи­ческого познания и теоретически эк­сплицировал его основы и обобщил достижения.

На онтологическом уровне он по­казал место психического во всеоб­щей взаимосвязи его различных про­явлений в фундаментальном труде «Бытие и сознание» (Рубиншетйн, 1957).

На методологическом уровне он сформулировал принципы и очертил пути развития психологии как науки гуманитарно-естественнонаучного типа, специфика которого определя­ется введенной им формулой де­терминизма психического: «Внеш­ние причины действуют через внут­ренние условия».

На теоретическом уровне им раз­работаны модели психического как процесса и как деятельности субъ­екта, мышления как анализа через синтез и др. (см.: Концепции, 1989).

На экспериментальном уровне он с учениками исследовал процессы восприятия, действия, речи, мышле­ния, рефлексии, сознания.

На прикладном уровне им разра­батывались проблемы формирова­ния способностей, знаний, этических правил как условий и содержания обучения и воспитания личности.

На практическом уровне им осу­ществлялись: предметное проекти­рование и организационное управле­ние развитием психологической нау­ки советской эпохи, а также его учебно-методическое обеспечение посредством интегральных руко­водств и сотворческого воспитания научных кадров — учеников и после­дователей, образующих одну из крупнейших научных школ отечест­венной психологии.

Формирование созданной С. Л. Ру­бинштейном научной школы нача­лось еще в Ленинградском педаго­гическом институте на седьмом этапе его жизнетворчества и продолжалось им в последующие периоды. В даль­нейшем развитие этой школы диф­ференцируется на различные ветвя­щиеся направления: 1) историко-пси-хологическое (К. А. Абульханова, Л. И. Анцыферова, Е. А. Будилова, В. А. Кольцова, А. Н. Славская, Е. В. Шорохова, М. Г. Ярошевский и др.); 2) философско-методологичес-кое (К. А. Абульханова, Л. И. Анцы-ферова, А. В. Брушлинский, Е. В. Шо-рохова, М. Г. Ярошевский); 3) экспе­риментально-психологическое (К. А. Абульханова-Славская, Д. Б. Бо­гоявленская, А. В. Брушлинский, А. М. Матюшкин, В. Н. Пушкин и др.); 4) теоретико-деятельностное (К. А. Абульханова, Л. И. Анцыферо-ва, А. В. Брушлинский, Б. Ф. Ломов, В. Д. Шадриков, Е. В. Шорохова, М. Г. Ярошевский) 5) теоретико-субъ­ектное (К. А. Абульханова, А. В. Бруш-линский); 6) личностно-субъектное (К. А. Абульханова, В. С. Агапов, М. И. Воловикова, Е. Б. Старовойтен-ко и др.); 7) субъектно-когнитивное (А. В. Брушлинский, В. П. Знаков, Н. Ф. Панкратов и др.); 8) сознатель­но-рефлексивном (К. А. Абульханова, И. Н. Семенов, Е. Б. Старовойтенко, И. М. Чеснокова). В настоящее время последователи С. Л. Рубинштейна на основе его философско-психологи-ческой концепции и реализующих ее предметно-методологических прин­ципов ведут плодотворные теорети­ческие, экспериментальные, эмпи­рические и прикладные исследования в ИП РАН, ПИ РАО, ГУ ВШЭ, ЯрГУ и ряде других вузов, конструктивно развивая его творческое наследие.



Литература

Абульханова К. А. Деятельность и пси­хология личности. М.: Наука, 1980.

Абульханова К. А. Рубинштейн Сергей Леонидович // Энциклопедия Москов­ского университета. Факультет психоло­гии. Биографический словарь. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2006. С. 176–178.

Абульханова К. А. О субъекте психи­ческой деятельности: методологические проблемы психологии. М.: Наука, 1973.

Абульханова-Славская К. А. Истори­ческая последовательность разработки философских проблем психологии в трудах С. Л. Рубинштейна и его школы // Всесоюзная конференция «Актуаль­ные проблемы истории психологии». Ереван: ЕГУ, 1982. Т. 1. С. 33–42.

Абульханова-Славская К. А. Роль С. Л. Ру­бинштейна в становлении акмеологии // Акмеология: личностное и профессиональ­ное развитие человека. М. РАГС, 2009

Абульханова-Славская К. А., Брушлин-Ский А. В. Философско-психологическая концепция С. Л. Рубинштейна (к 100-ле­тию со дня рождения). М., 1989.

Абульханова К. А., Петровский В. А., Семенов И. Н. и др. Психология индиви­дуальности: новые модели и подходы / Под ред. Е. Б. Старовойтенко, В. Д. Шад-рикова. М.: МПСИ, 2009.

Алексеев Н. Г., Зарецкий В. К., Семенов И. Н. И др. Методология рефлексии концепту­альных схем деятельности поиска и при­нятия решения. Новосибирск: НГУ, 1991.

Батищев Г. С. Деятельностная сущ­ность человека как философский прин­цип // Проблема человека в современ­ной философии. М.: Наука, 1969.


Брушлинский А. В. Проблемы психо­логии субъекта. М., 1994.

Будилова Е. А. Философские пробле­мы в советской психологии. М.: Наука, 1972.

Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989.

Выготский Л. С. Педагогическая пси­хология / Под ред. В. В. Давыдова. М.: Педагогика, 1991.

Выготский Л. С. Собр. соч.: в 6 т. / Под ред. Д. Б. Эльконина. М.: Педагогика, 1984.

Гальперин П. Я. Проблема деятельнос­ти в советской психологии // Психоло­гия как объективная наука. М.-Воронеж. МОДЭК, 1998. С. 249–271.

ГАльперин П. Я. Лекции по психоло­гии. М., 2002.

Давыдов В. В. Виды обобщения в обучении. М.: Педагогика, 1972.

Давыдов В. В. Проблемы развивающе­го обучения. М.: Педагогика, 1986.

Деятельностный подход в психоло­гии: проблемы и перспективы // Под. ред. В. В. Давыдова, Д. А. Леонтьева. М., 1990. С. 134–170.

Деятельность. Теория. Методология. Проблемы. М.: Политиздат, 1990.

Деркач А. А. Профессионализм деятель­ности в особых и экстремальных услови­ях. М.: РАГС, 1998.

Ждан А. Н. Рубинштейн Моисей Мат­веевич // Энциклопедия Московского университета. Факультет психологии. Биографический словарь. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2006. С. 174–176.

Ильенков Э. В. Идеальное // Философ­ская энциклопедия. Т. 2. М.: СЭ, 1968.

Концепции С. Л.Рубинштейна в раз­работке вопросов общей психологии. М., 1989.

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М.: Мысль, 1965.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Созна­ние. Личность. М.: Политиздат, 1975; М.: Смысл, 2004.

Леонтьев А. Н. Прошу меня беспо­коить // Психологическая теория дея­тельности: вчера, сегодня, завтра. М.: Смысл, 2006. С. 370–386

Методологические проблемы исследо­вания деятельности. Эргономика. Труды ВНИИТЭ. Вып. 10 / Под ред. В. П. Зин-ченко, А. Н. Леонтьева, В. М. Мунипова, Э. Г. Юдина. М.: ВНИИТЭ, 1976.

Меньшутин А., Синявский Д. Поэзия первых лет революции. М.: Наука, 1964.

На переломе. Философские дискус­сии 20-х годов: Философия и миро­воззрение. М.: Политиздат, 1990.

Научный архив С. Л. Рубинштейна // Отдел рукописей РГБ. Фонд 642, ед. хра­нения 117.

Никифоров Г. С., Дмитриева М. А. и др. Психологическое обеспечение профес­сиональной деятельности. СПб.: СПбГУ, 1991.

Основы теории речевой деятельности // Под. ред. А. А. Леонтьева. М.: Наука, 1974.

Пастернак Б. Л. Соч.: В 5 т. М.: Худож. лит., 1989-1992.

Петровский А. В. История советской психологии. М.: Просвещение, 1967.

Пономарев Я. А., Семенов И. Н., Зарец-кий В. К. и др. Исследование проблем пси­хологии творчества. М., Наука. 1983.

Проблема деятельности в советской психологии. М., 1977.

Рубинштейн М. М. Идея личности как основа мировоззрения. М., 1909.

Рубинштейн М. М. Психология, педа­гогика и гигиена юности. М., 1926.

Рубинштейн М. М. О смысле жизни. Ч. 1. М.-Л., 1926; Ч.2. Философия чело­века. М.-Л., 1927.

Рубинштейн М. М. Воспитание читат­ельских интересов у школьников. М.: Учпедгиз, 1950.


Рубинштейн С. Л. Принцип творчес­кой самодеятельности // Ученые запис­ки высшей школы г. Одессы. 1922. Т. 2: Вопросы психологии. 1986. № 4.

Рубинштейн С. Л. Современное состоя­ние и очередные задачи научной библио­графии в СССР. М., 1930.

Рубинштейн С. Л. Проблемы психоло­гии в трудах Карла Маркса // Советская психотехника. 1934. № 1; Вопросы пси­хологии. 1983. № 2.

Рубинштейн С. Л. Проблема деятельно­сти и сознания в советской психологии // Ученые записки Моск. ун-та. 1945. Вып. 90.

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957.

Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М.: Наука, 1959.

Рубинштейн С. Л. О мышлении и пу­тях его исследования. М.: Наука, 1958.

Рубинштейн С. Л. Основы психоло­гии. М., 1935.

Рубинштейн С. Л. Основы общей пси­хологии. М., 1940; 1946; 1998.

Рубинштейн С. Л. Основы общей пси­хологии. Т. 1, 2 / Под ред. К. А. Абульха-новой-Славской, А. В. Брушлинского. М.: Педагогика, 1989.

С. Л. Рубинштейн // Грэхем Л. Р. Есте­ствознание, философия и науки о чело­веческом поведении в Советском Союзе (с англ.). М.: ИПЛ, 1991. С. 168–188.

Рубинштейн С. Л. Человек и мир // Проблемы общей психологии / Под ред. Е. В. Шороховой. М.: Педагогика, 1976.

Рубинштейн С. Л. О философской сис­теме Г. Когена // Историко-философ­ский ежегодник-92. М., 1994.

Семенов И. Н. Опыт деятельностного подхода к экспериментально-психо­логическому исследованию мышления на материале решения творческих задач // Методологические проблемы исследо­вания деятельности / Под. ред. В. П. Зин-ченко. М. ВНИИТЭ. 1976. С. 148–188.

Семенов И. Н. Проблемы психологии рефлексии в трудах С. Л. Рубинштейна // Психологический журнал. 1989. № 4.

Семенов И. Н. Вклад Н. Г. Алексеева в психологию рефлексии // Рефлексив­ные процессы и управление. 2005. № 2.

Семенов И. Н. Этапы и логика разви­тия психологии творчества Я. А. Поно­марева // Мир психологии. 2006. № 1.

Семенов И. Н. Психология научного творчества Я. А. Пономарева во взаимо­действии с российскими учеными // Психология творчества: школа Я. А. По­номарева / Под ред. Д. В. Ушакова. М.: Изд-во ИП РАН, 2006. С. 597–623.

Семенов И. Н. Взаимодействие москов­ской и петербургской научных школ пси­хологии творчества и рефлексии // Пси­хология перед вызовом будущего. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2006. С. 61–64.

Семенов И. Н. Алексеев Никита Глеб­ович. Зиновьев Александр Александ­рович. Ладенко Иосаф Семенович. По­номарев Яков Александрович. Шеварев Петр Алексеевич // ММК в лицах: мето­дологическое и игротехническое движе­ние. Ч. 1, 2. М. 2006, 2007.

Семенов И. Н. Развитие проблематики рефлексии и ее изучение на факультете психологии Высшей школы экономики // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2007. № 3.

Семенов И. Н. Критерии прогресса психологии мышления // Прогресс в психологии. М.2009

Сергей Леонидович Рубинштейн // Ученые СССР: Очерки, воспомин­ания, материалы. М., 1989.

Смирнов А. А. Развитие и современное состояние психологической науки в СССР / Под ред. М. Г. Ярошевского. М.: Педагогика, 1975.

Славская А. Н. История создания научного труда «Основы общей психоло­гии» С. Л. Рубинштейна // История отечественной и мировой психо­логической мысли / Отв. ред. А. Л. Жу­равлев, В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Изд-во ИП РАН, 2006. С. 302–307.

Соколова Е. Е. Тринадцать диалогов о психологии. М.: Смысл, 2005.

Соколова Е. Е. К проблеме сходства в понимании предмета психологии в шко­ле А. Н.Леонтьева и в школе С. Л. Рубин­штейна // Психологическая теория дея­тельности: вчера, сегодня, завтра / Под ред. А. А. Леонтьева. М.: Смысл, 2006. С. 53–60.

Степанов С. С. Психология в лицах. М. 2003

Философская энциклопедия. М.: СЭ, 1968.

Шадриков В. Д. Проблемы системоге-неза профессиональной деятельности. М.: Наука, 1982.

Шадриков В. Д. Психология деятель­ности и способности. М., 1996.

Щедровицкий Г. П. Исходные пред­ставления и категориальные средства теории деятельности // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методоло­гия). М., 1975.

Щедровицкий Г. П. Знак и деятельн­ость. М., 2006. Т. 1, 2, 3.

Юдин Э. Г. Системный подход и прин­цип деятельности. М.: Наука, 1978.

Ярошевский М. Г. История психоло­гии. М.: Мысль, 1966.

Ярошевский М. Г. Психология в ХХ столетии. М., 1974.

Ярошевский М. Г. Первый очаг психо­логических исследований в Российской Академии наук: К 50-летию сектора пси­хологии в институте философии АН СССР) // Вопросы психологии. 1995. № 3. С. 70–78.

Ярошевский М. Г., Анцыферова Л. И. История и современное состояние зару­бежной психологии /Под ред. А. А.Смир­нова. М. Педагогика. 1974

Mattshaus W. Sowjetische Denkpsy-chologie. Gettingen – Toronto – Zurich, 1988.

Mattshaus W. Sowjetische Psychologie des Denkens. Frankfurt/ M., 1988.

Payne T. R.S. S. L. Rubinshtein and philo­sophical foundation of Soviet Psychology. Dordrecht. Holland, 1968.

Rubinstein S. Eine Studie zum Problem der Metode. Marburg, 1914.