Книги по психологии

МИФ ПСИХОТЕРАПИИ
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

В. П. РУДНЕВ


МИФ ПСИХОТЕРАПИИ


Руднев Вадим Петрович — главный научный сотрудник Российско­го института культурологии, доктор филологических наук. Автор 12 книг, четыре из которых посвящены проблемам филосо­фии психопатологии: «Характеры и расстройства личности: Пато-графия и метапсихология» (2002), «Тайна курочки Рябы: Безумие и успех в культуре» (2004), «Словарь безумия» (2005), «Диалог с бе­зумием» (2005).

Член Профессиональной психотерапевтической лиги. Контакты: Vprudnev@mail. ru


Резюме

Психотерапия в статье рассматривается как языковая игра. Психотерапевт и пациент выступают не столько как сотрудники, сколько как соперники. Ав­Тор разделяет гипотезу современного английского психиатра Тимоти Кроу, в соответствии с которой шизофрения — это видовая болезнь Homo Sapiens, Стало быть, в той или иной степени каждый человек — шизофреник. Виной этому человеческий язык. В этом смысле психотерапия выглядит как абсурд­ное занятие — игра одного шизофреника с другим при помощи шизофреноген-Ного Языка.


«Чего бы ни добивался психоана­лиз, среда у него одна — речь пациен­та». Это знаменитое высказывание Жака Лакана можно применить к любому типу психотерапии, даже к самому радикальному. В основе лю­бой психотерапевтической акции всегда лежат диалогические отноше­ния между психотерапевтом и паци­ентом. Другими словами, любая пси­хотерапия есть языковая игра в том смысле, который придал этому тер­мину Людвиг Витгенштейн (Вит­генштейн, 1994), т. е. любое исполь­зование языка подразумевает использование каких-то правил. При­меры языковых игр, сходных с пси­хотерапией, — исповедь, лекция, бе­седа, обмен мнениями; примеры не­сходных с психотерапией языковых игр — отдача команд и распоряже­ний, любовное объяснение.

Но любая игра, будь то исповедь или адюльтер, подразумевает одну универсальную особенность: в игре кто-то выигрывает, а кто-то проиг­рывает. И участники языковой игры всегда в каком-то смысле коммуни­кативные соперники. Психотерапевт побеждает в том случае, если пациент выздоравливает. Пациент побеждает в том случае, если он остается боль­ным. Давно уже не секрет, что во взаимодействии терапевта и пациен­та каждый играет за себя. И врач не менее отстаивает свое здоровье в этой нелегкой языковой игре (впер­вые об этом стал говорить Юнг), чем пациент свою болезнь. Существует, конечно, «разумное Эго» пациента, сотрудничающее с терапевтом, суще­ствует «рабочий альянс», но чем в большей мере больным является па­циент, тем меньше в нем разумного Эго и тем более отдаленной стано­вится перспектива установления ра­бочего альянса. В тяжелых случаях психотерапевту, во-первых, прихо­дится продираться сквозь джунгли бесконечных сопротивлений пациен­та и, во-вторых, постоянно сдержи­вать себя, не давая воли своему отри­цательному контрпереносу.

Когда Брейер и Фрейд начали ле­чить своих пациенток-истеричек, они придумали новую и увлекательную языковую игру, играть в которую бы­ло нелегко, но которая неожиданно сулила большие выигрыши. С этого времени прошло более ста лет, мно­гое изменилось, изменилась техника, у психоанализа появились серьезные соперники — другие психотерапев­тические языковые игры, среди них такие легкомысленные и коммерче­ские, как НЛП, обещающее излечить чуть ли не тяжелого кататоника за три минуты. Но главное осталось прежним: психотерапевт и клиент как были, так и остались соперника­ми, даже врагами.

В 1971 г. вышла книга знаменито­го психотерапевта, представителя антипсихиатрического направления Томаса Саса «Миф психического заболевания» (Szasz, 1971). В ней ав­тор, рассматривая, в частности, фе­номен истерии, возвращается к ис­ходному положению вещей, с кото­рого началось психоаналитическое изучение истерии. Основоположни­ки психоанализа, а также их учитель Жан-Мартен Шарко должны были прежде всего убедить научное сооб­щество, что истерики — не симулян­ты, а настоящие больные. Это удалось сделать с большим трудом. В своей книге на новом витке истории Томас Сас утверждает нечто вроде того, что истерики все же подобны симулян­там. Вернее, их недуг не носит харак­тера болезни в точном смысле этого слова. Скорее, они пользуются дру­гим языком, иконическим: истериче­ские стигмы (парезы, астазия-абазия, мутизм и т. д.) передают суть сообще­ния на иконическом языке. Напри­мер, когда человек не может ходить, он тем самым сообщает своему ком­муниканту: «Видишь, как мне плохо, я даже не могу стоять на ногах»; если у истерика мутизм, он этим хочет пе­редать информацию: «Мне так пло­хо, что я даже не могу говорить». За­дача психотерапевта в этом случае не вылечить больного, а перекодиро­вать иконическое послание на обыч­ный язык вербальных символов. Когда он это сделает, т. е. когда посла­ние будет расшифровано, «болезнь» пройдет.

Еще более радикальный пафос от­рицания традиционного понимания душевной болезни содержится в зна­менитой книге основателя антипси­хиатрии Рональда Лэйнга «Расколо­тое Я» (Лэйнг, 1995). Лэйнг в ней го­ворит о том, что шизофреники — гораздо более привлекательные лю­ди, чем их врачи, просто это люди с другим внутренним миром, и к ним надо подходить с мерками этого дру­гого мира. Он приводит пример, ког­да Эмиль Крепелин грубо осматри­вает психическую больную: «Госпо­да, случаи которые я предлагаю вам, весьма любопытны. Первой вы уви­дите служанку двадцати четырех лет, облик которой выдает сильное истощение. Несмотря ни на что, па­циентка постоянно находится в дви­жении, делая по нескольку шагов то вперед, то назад; она заплетает косы, распущенные за минуту до этого. При попытке остановить ее Мы сталкиваемся с неожиданно силь­ным сопротивлением: Если я встаю перед ней, выставив руки, Чтобы остановить ее, и если она не может меня обойти, она внезапно нагибает­ся и проскакивает у меня под рукой, чтобы продолжить свой путь. Если ее Крепко держать, то обычно грубые, невыразительные черты ее лица ис­кажаются и она начинает плакать до тех пор, пока ее не отпускают. Мы также заметили, что она держит ку­сок хлеба в левой руке так, что Его совершенно невозможно у нее от­нять. <…> Если вы колете ее иголкой в лоб, она не моргает и не отворачи­вается и оставляет иголку торчать изо лба, что не мешает ей неустанно ходить взад-вперед».

А теперь комментарий Лэйнга: «Вот мужчина и девушка. Если мы смотрим на ситуацию с точки зрения Крепелина, все на месте. Он — здо­ров, она — больна; он — рационален, она — иррациональна. Из этого сле­дует взгляд на действия пациентки вне контекста ситуации, какой она ее переживает. Но если мы возьмем действия Крепелина (выделенные в цитате) — он пытается ее остановить, стоит перед ней, выставив вперед ру­ки, пытается вырвать у нее из руки кусок хлеба, втыкает ей в лоб иголку и т. п. — вне контекста ситуации, пе­реживаемой и определяемой им, то насколько необычными они являют­ся!» (Лэйнг, 1995, с. 291–292).

В сущности, сумасшедший и врач меняются местами. Согласно ком­ментарию Лэйнга, как сумасшедший ведет себя скорее Крепелин. Пафос апологии душевных болезней вплоть до отрицания их болезненной сути, как в книге Томаса Саса, воплощает Кен Кизи в «Полете над гнездом ку­кушки» (особенно этот пафос выра­жен в знаменитой экранизации с Джеком Николсоном в главной ро­ли). Но известно, что призыв анти­психиатров закрыть психушки и вы­пустить больных ни к чему хорошему не привел (например, участились само­убийства). Как социальный проект антипсихиатрия потерпела пораже­ние. Говоря о «Полете над гнездом ку­кушки», мы отметим одну парадок­сальную и универсальную особен­ность: психические больные не хотят выздоравливать (почти все больные в упомянутой книге и фильме содер­жатся в лечебнице добровольно и не хотят уходить оттуда). Всем известно психоаналитическое выражение «бег­ство в болезнь». Почему же душевно­больные не хотят выздоравливать? Потому что больным быть выгоднее, чем здоровым. Рентный характер ду­шевных болезней подчеркивался еще Фрейдом. Но это не вся правда. Со­гласно воззрениям, которых придер­живаемся мы, душевнобольные не хо­тят выздоравливать, потому что они Не могут Выздороветь.

В 1997 г. английский психиатр Ти­моти Кроу в статье с провокативным названием «Является ли шизофре­ния платой за использование homo sapiens дискретного языка?» выдви­нул гипотезу, которую обосновал на генетическом уровне. Согласно этой гипотезе, шизофрения не только яв­ляется специфической болезнью че­ловека как вида (это было известно и до него), но она Определяет Человека как вид, в частности, ген языка и ген шизофрении — это один и тот же ген (Crow, 1997). Иначе говоря, Каждый человек В той или иной степени не­много Шизофреник, о чем, впрочем, пи­сал и П. Б. Ганнушкин в 1913 г. в статье «К вопросу о шизофренической кон­ституции» (Ганнушкин, 1997). Таким образом, психотерапия — это такая языковая игра, когда один шизофре­ник пытается вылечить другого, ис­пользуя при этом не что иное, как язык, который сам является функци­ей и лейблом шизофренического за­болевания.

Что же конкретно психопатологи­ческого в языке?

Язык истеричен. Что определяет истерию? Конверсия, вытеснение, де­монстративность, иконизация (оте-леснивание знака), pseudologia fantas-tica. Начнем с последнего как с само­го очевидного. Можно ли было бы человеку врать, если бы он не обла­дал языком? Ответ очевиден. Истина и ложь — понятия языка. Возмож­ность утверждать то, что не соответ­ствует действительности, предоста­вляется самим языком в весьма ши­роких пределах. Истина — островок в море вранья, если перефразировать слова Уилларда Куайна (Quine, 1851). Создан ли язык для того, что­бы передавать истинную информа­цию? Но уж что-что, а дезинформи­ровать он мастер. А как понимать истерическую иконизацию в языке? Об этом писал еще Якобсон в замеча­тельной статье «В поисках сущности языка», где приводятся примеры то­го, как чисто релятивные граммати­ческие категории иконизируются. Например, как правило, прилагатель­ные положительной сравнительной и превосходной степеней распределя­ются соответственно длине. Слово long (длинный) короче слова longer (длиннее), а слово longest (длинней­ший) — самое длинное (Якобсон, 1985). Вообще вся конвенциональ-ность языка как принцип является абстракцией. По ассоциации с каж­дым словом, будь оно конкретное или абстрактное, в сознании говорящего и слушающего встает какой-то икон. Слова отелесниваются в их речевом использовании. Демонстративность также заложена в языке. Само поня­тие риторики как возможности укра­шать речь фигурами и тропами гово­рит о том, что язык приспособлен к тому, чтобы быть демонстративным, ярким, пышным, вызывающим, кри­чаще-пестрым. Вообще преобладание в языке означающего над означаемым (закон Лакана, сформулированный им для симптоматической невротиче­ской речи) делает его в принципе язы­ком-невротиком. Не может быть тако­го положения вещей, чтобы означае­мых было больше, чем означающих, чтобы вещей было больше, чем слов. Слов всегда больше, чем вещей. Одна вещь может быть обозначена многими словами. Забегая вперед, в пределе — в шизофренической модели языка и в поэзии — Всеми Словами.

Бинарность обсессивно-компуль-сивной семиотики — стояние на раз­вилке благоприятного и неблагопри­ятного — также отражена в языке.

Во-первых, структура языка основа­на по большей части на принципе би-нарности. Это прежде всего касается фонологических оппозиций: глас­ный — согласный, глухой — звонкий, твердый — мягкий. В свое время Якобсон с американскими коллегами построил совершенно обсессивную универсальную фонологическую сис­тему, состоящую из 12 признаков, ко­торая описывала фонологии всех воз­можных языков. Синтаксис и семан­тика представляют путь бинарных семиотических развилок: подлежа­щее — сказуемое, определение — под­лежащее, обстоятельство — сказуе­мое и т. д. В семантике то же самое. Одушевленное — неодушевленное, человек — нечеловек, женщина — мужчина, женатый — неженатый. Это семантическое дерево слова «хо­лостяк» — хрестоматийный пример генеративной семантики.

Роль числа, определяющего об-сессию (Руднев, 2002), в языке до­статочно велика. По крайней мере, существует целая грамматическая категория числительных, играющая в языке значительную роль. Во вся­ком случае, число вне языка в прин­ципе существовать не может так же, как и сама математика. Механизм изоляции, характерный для обсес-сивно-компульсивных расстройств, также характерен для языка. Язык (во всяком случае, как его предста­вляли себе структуралисты) есть замкнутая существующая изолиро­ванно от речи система знаков. В це­лом можно сказать, что истерическое и обсессивное начала образуют два полюса в языке, один из которых не может существовать без другого, они вступают друг с другом в непрерыв­ный диалог.

Вопрос о том, содержится ли в языке шизофрения, является ключе­вым, так как, согласно гипотезе Кроу, именно язык заразил homo sa­piens этой болезнью. Да, в опреде­ленном и достаточно весомом смы­сле язык является шизофрениче­ским образованием, так как в нем содержатся все потенциальные вы­сказывания, в частности прямо про­тивоположные друг другу. Вторая шизофреническая особенность язы­ка состоит в том, что он не содержит жестких ограничений на то, чтобы все что угодно было поименовано всем чем угодно, т. е. язык не только не сопротивляется порождению из­быточно метафорических высказы­ваний, которые могут воспринимать­ся как бессмысленные, но и своим устройством способствует этому. Если бы язык был устроен так, как об этом мечтали логические позитивис­ты (без многозначности, омонимии и исключений из правил), на нем не были бы возможны шизофрениче­ские высказывания, в частности ши­зофреническая поэзия типа Хлебни­кова, Введенского, Хармса или позд­него Мандельштама. При этом уровень метафоризации в языке яв­ляется неконечным. Когда-то осно­ватель генеративной лингвистики Ноам Хомский смоделировал став­шую хрестоматийной фразу в каче­стве образца бессмысленности — «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Но через некоторое время другой лингвист, Хилари Патнем, показал, что эту фразу можно пред­ставить как вполне осмысленную. Идеи вполне могут быть бесцветны­ми, при этом они могут быть «зеле­ными» (в смысле незрелыми). Идеи могут «спать», т. е. бездействовать, быть неиспользованными, и при этом «спать» «яростно», т. е. их неиспользо­вание носит активный, агрессивный характер. По-видимому, любое кажу­щееся на первый взгляд бессмыслен­ным бредовое шизофреническое вы­сказывание при желании может быть таким же или сходным образом рас­шифровано как вполне осмысленное, просто повышенно метафорическое.

Психотерапия внутри шизофре­нического сообщества людей — это миф. Но миф не ругательное поня­тие. При помощи мифа человеческая культура строила грандиозные космогонические и космологические си­стемы. Многие тысячелетия люди жили в мифологическом сознании, да, впрочем, живут и до сих пор. В из­вестном смысле мифом является и наука. Говорить о полезности той или иной мифологической системы можно только ad hoc. Тоталитарные мифологические системы, безуслов­но, вредны для общества, демократи­ческая мифология более или менее полезна. Что касается психотерапии, то она, по крайней мере, хотя бы в по­давляющем большинстве случаев безвредна…



Литература

Витгенштейн Л. Избранные философ­ские работы. М.: Гнозис, 1994.

Ганнушкин П. Б. Избранные труды. М.: Наука, 1997.

Лэйнг Р. Расколотое Я: Антипсихиат­рия. М.: Академия, 1995.

Руднев В. Характеры и расстройства личности. М.: Класс, 2002.

Якобсон Р. О. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1985.

Crow Т. Is schizophrenia the price that Homo sapiens pais for language? // Schi­zophrenia Research. 1997. № 28.

Quine W. V.O. From a logical point of view. Cambr. (Mass.), 1951.

SzasZ Th. The Myth of mental illness. N. Y.: N. Y. University Press, 1971.


Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2006. Т. 3, № 1. С. 103–109.