Книги по психологии

ГДЕ МЫ? ОТКУДА МЫ? КУДА МЫ ИДЕМ?
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

В. М. АЛЛАХВЕРДОВ


ГДЕ МЫ? ОТКУДА МЫ? КУДА МЫ ИДЕМ?


Аллахвердов Виктор Михайлович — президент Санкт-Петербург­ского психологического общества, председатель Экспертного сове­та РПО, заведующий кафедрой факультета психологии СПбГУ, доктор психологических наук, профессор. Автор книг и статей по теоретической психологии, методологии психологических исследо­ваний, экспериментальной психологии сознания, психологии ис­кусства, игровым методам обучения и т. д. Контакты: Crhome@mail. rcom. ru


Резюме

Рассматриваются вечные проблемы психологии, до сих пор не имеющие

Удовлетворительного решения (природа сознания, проблема свободы выбора).

Утверждается, что именно намеренные попытки уйти от решения этих

Проблем, сделать вид, что их не существует, приводят психологию в

Кризисное состояние, порождают разброд мнений психологов. Дается

Описание типичных способов избегания проблем. Выражается надежда, что

Психология находится на том этапе своего развития, когда она наконец

Станет настоящей теоретической наукой.

Ключевые слова: Наука, психология, сознание, свобода выбора, объяснение


Является ли психология обычной наукой? Или она — особая наука, у которой все, не как у других? Или она вообще сродни искусству? Что сегодня надо делать психологу: раз­вивать практику, строить теории, проводить эксперименты или забо­титься о душе? Сколько разных по­зиций, сколько жарких споров и взаимного непонимания!

Конечно, если демаркационная линия между наукой и не-наукой проводится только на основании социальных критериев, как считает, например, А. В. Юревич (Юревич, 2005), то и обсуждать нечего. Ведь то, что существуют психологические науки, прописано в нормативных ак­тах и известно чиновникам. Но, по­скольку все-таки наука отличается от любой другой человеческой дея­тельности по иным основаниям, воп­рос о научном статусе психологии отнюдь не праздный. Разумеется, да­леко не все в мире является наукой. Искусство, религия, производство, политика, спорт, кулинария, да и сама жизнь не могут считаться нау­кой. Констатация этого никак не затрагивает престижа науки, но и, ра­зумеется, не лишает смысла другие занятия, к науке прямого отношения не имеющие. Поэтому вопрос: а нау­ка ли психология? — сам по себе не ущемляет интересов психологии.

Великие философы, обсуждавшие психологические проблемы, много­кратно предупреждали: психология как наука невозможна. Объясняли они это по-разному. Но подспудно понимали: перед психологией стоят столь мучительные вопросы, что даже самая изощренная философия не знает, где искать на них ответ. Куда уж тут молодой науке! Но тог­да, полагали они, и начинать само­стоятельный путь бессмысленно — все равно рано или поздно окажешь­ся в тупике. Первые психологи сами эти вечные вопросы понимали, но решить не могли, а потому искали возможность не обращать на них внимания. Я рассмотрю две такие проблемы и различные попытки пси­хологов (в течение почти 150 лет) с ними справиться. Это позволит, как мне кажется, оценить состояние современной психологии и, быть мо­жет, понять, почему сейчас в психо­логии такой разброд и шатания.

Самая первая проблема — Онто­логия сознания. В. Вундт в своей гей-дельбергской программе сформу­лировал эту проблему так: как в глу­бинах нашего разума зарождается сознание? Предполагается, что со­знание должно возникнуть из чего-то, что само не является сознанием. Но как такое могло произойти? Трудно даже представить, какой ответ на этот вопрос мог бы выглядеть удов­летворительным. Поэтому уже в лейп-цигский период В. Вундт предлагает обходной маневр. Химики, мол, тоже не знают, ни что такое вещество, ни как оно возникло, но тем не менее ус­пешно раскладывают это вещество на элементы и находят периодичес­кий закон. Давайте и мы, психологи, разложим сознание на элементы, авось тоже откроем законы связи этих элементов.

Но вот напасть: в рамках такого подхода экспериментально обнару­жилось, что в сознании содержится нечто, самим человеком не осознавае­мое: установки, смутные пережива­ния, неосознаваемые детерминиру­ющие тенденции, ограничения на воз­можности осознания и пр. У. Джеймс приводит поясняющее наблюдение. Представьте, что вы припоминаете забытую фамилию. В вашем созна­нии возникает ощущение пробела, т. е. отсутствия этой фамилии в со­знании. Однако поразительно: про­бел от одной забытой фамилии, например Абрикосов, переживается иначе, чем пробел от другой забытой фамилии, скажем Овсов. Мы осознан­но замечаем различия в словах, хотя сами эти слова в сознании не содер­жатся. Из всего этого следует, что со­знание однозначно разложить самое себя на элементы не способно, по­скольку в нем содержится нечто такое, о чем оно не знает. Другого же пути вычленять элементы сознания придумать не удалось. Идти далее в этом направлении было бесполезно.


Впрочем, до сих пор психологи, толком не понимая природы пси­хики и сознания, обожают расчле­нять их на части. Правда, уже не выражая уверенности, что в итоге на­ступит какое-либо существенное просветление. Обильные классифи­кации, когда-то имевшие, наверное, определенную дидактическую цен­ность, постепенно «превратились в теоретическую догму» (Зинченко, Назаров, 1996, с. 12). Психика не­внятно делится на процессы, состоя­ния и свойства; процессы бессмыс­ленно делятся на ощущение, вос­приятие, представление и пр. При этом классификации, как правило, строятся на разных основаниях (на­пример, речь и воля как психические процессы явно по разным основани­ям отличаются от памяти). И нет никаких критериев, позволяющих те или иные явления считать или, нао­борот, не считать отдельным пси­хическим процессом, свойством или состоянием. Как решить, почему По­нимание — это всего лишь часть мыш­ления, Воображение — самостоятель­ный процесс, а Вера Вообще не явля­ется процессом? Почему концент­рация и распределение внимания — это разные свойства одного процесса, а не два разных процесса? И что мешает их вообще считать двумя раз­ными Состояниями Внимания? (см. подробнее: Аллахвердов, 2003, 2008).

Французская психологическая школа (Т. Рибо, П. Жане и др.) предложила иной подход к созна­нию, взяв за основу медицинский принцип Брюссэ (1828): знание нор­мы получается благодаря изучению болезни. Болезнь — это эксперимент, проведенный природой. Анализируя нарушения сознания, мы сможем понять, что же такое нормальное созна­ние. Вот П. Жане наблюдает жен­щину, страдающую каталепсией: ей поднимают руку, и рука застывает в неподвижности минут на двадцать. Что же у нее нарушено? «Вы скажете мне, — пишет П. Жане (2009, с. 47–48), — что я обращаюсь к стран­ным больным, имеющим психичес­кие проблемы, довольно сложные, подчас плохо известные нервные заболевания. Речь не идет о психике в норме. Я с вами здесь не соглашусь. Думаю, не стоит быть слишком тще­славными: все мы в чем-то похожи на этих больных. У нас — аналогичные предрасположенности. Если мы обратим взор на самих себя, мы уви­дим множество кататонических со­стояний, которые есть у каждого». Вот способ рассуждения П. Жане: раз больные могут застывать в не­подвижности, тем более это может делать здоровый человек. Итак, что же, по мнению П. Жане, нарушено у больной? Она плохо умеет преры­вать эти состояния.

Такой стиль аргументации суще­ствует до сих пор. Не счесть психоло­гов, утверждавших: раз человек в со­стоянии гипноза может вспомнить то, что он не помнит в норме, значит, в норме он все это тоже помнит, но просто не имеет к этому сознатель­ного доступа. Вот более современный пример. Всем, наверное, известен синдром саванта (savant – фр. «уче­ный») — явление, при котором чело­век с серьезными нарушениями пси­хики, включая расстройства аутис-тического спектра, обладает выдаю­щимися способностями в одной или нескольких областях, например, в ма­тематике, рисовании, музыке и т. п. Группа исследователей из Центра изучения разума при Австралийском национальном университете в Кан­берре утверждает, что «психический механизм, который позволяет саван-там молниеносно осуществлять слож­нейшие арифметические вычисле­ния (перемножать, делить, извлекать корни, определять простые числа), присущ всем нам, хотя в норме мы не имеем к нему доступа и не знаем, зачем он вообще может быть нужен» (Snyder, Mitchell, 1999; Snyder, Bos-somaier, Mitchell, 2004).

Теперь, казалось бы, надо отве­тить: зачем же все-таки наше созна­ние в норме блокирует свои феноме­нальные счетные способности, фено­менальную память и пр.? П. Я. Галь­перин из совсем других соображений описывает парадоксальность подоб­ных ситуаций. Правда, пишет об этом так, как будто само наличие парадокса что-то объясняет: «В пси­хических отражениях открывается даже меньше того, что есть в их осно­ве, в физиологических отражениях ситуации. Но именно это “меньше” и открывает новые возможности дей­ствия!» (Гальперин, 1976, с. 61) Но почему если «меньше», то появля­ется нечто большее? Неизвестно. В целом подход к пониманию созна­ния через исследование его наруше­ний лишь еще больше запутал картину. Но разве это столь уж уди­вительно? Трудно ожидать, что по разрозненным черепкам разных раз­битых амфор можно восстановить узор на хотя бы одной из них.

Другая группа психологов исхо­дит из того, что сознание порождает­ся социальными процессами. Это выглядит совсем невероятным. Ведь тогда социальное должно существо­вать до того, как возникло сознание.

Даже если на заре человечества наши древние предки смогли каким-то образом в бессознательном состоя­нии созидать неведомые в животном мире социальные отношения и бе­седовать друг с другом, ничего не осознавая, то что им мешало продол­жать свою бессознательную социаль­ную жизнь? Вот размышления Л. С. Выготского о возникновении сознания. Он пишет: «Всякая функ­ция в культурном развитии ребенка появляется на сцене дважды, в двух планах, сперва — социальном, по­том — психологическом, сперва между людьми, как категория интер­психическая, затем внутри ребенка, как категория интрапсихическая» (т. 2, с. 145). Интериоризация рас­сматривается как процесс перевода внешнего (социального) во внутрен­ний план. Но ведь для такого перево­да независимо от существования внешнего плана уже должен сущест­вовать внутренний план (сознание), иначе внешний план не во что будет переводить. Но тогда данное объяс­нение никак не объясняет возникно­вения сознания.

Проблема становится еще выпук­лее при обсуждении конкретных примеров. Например, по Л. С. Выгот­скому, вначале запоминание осуще­ствляется как внешняя деятельность, посредством завязывания узелков «на память», а уже затем возникают внутренние мнемические процессы, в которых завязывание этих узелков осуществляется не реально, а идеаль­но. Однако человек может завязы­вать узелки на память «в идеальном плане» только в том случае, если он предварительно обладает этим «идеаль­ным планом», т. е. сознанием. В про­тивном случае, где и что он будет завязывать после интериоризации? А вот Л. С. Выготский рассматривает историю развития указательного жеста как «древней основы всех выс­ших форм поведения» (т. 1, с. 143). Вначале указательный жест ребенка представляет собой просто неудав­шееся хватательное движение, на­правленное на далеко отстоящий предмет. Его руки, протянутые к предмету, остаются висеть в воздухе. Но тут на помощь ребенку приходит мать. «В ответ на неудавшееся хвата­тельное движение ребенка возникает реакция не со стороны предмета, а со стороны другого человека» (т. 1, с. 144). Постепенно и сам ребенок начинает относиться к своему дви­жению как указанию, но приходит к осознанию этого последним. Так пи­шет Л. С. Выготский. И не замечает проблемы. Когда мать в ответ на протянутую руку ребенка подает ему игрушку, ребенок осознает этот факт? Но тогда он должен уметь осо­знавать еще До реакции матери, а значит, данное объяснение проис­хождения сознания ничего не объяс­няет. А если ребенок не способен осо­знать реакцию матери, то с чего вдруг сам по себе этот факт порожда­ет процесс осознания?

Нерешенность онтологической проблемы приводит к прямым попыт­кам ее устранения. Самый радикаль­ный способ предложили бихевио-ристы. Поскольку никто не знает, что такое сознание, то давайте просто ис­ключим этот термин из научной пси­хологии. Однако спрятать голову в песок — не самый эффективный спо­соб решения проблем. Весьма прес­ные, а часто и противоречивые ре­зультаты их исследований — вот итог развития психологической концепции, лишенной психики и сознания. З. Фрейд заявляет прямо противо­положное: нечего даже обсуждать, что такое сознание, ни у кого по это­му поводу нет никаких сомнений (Фрейд, 1989, с. 343). Ну а если все знают, что такое сознание, то зачем его изучать? Давайте исследовать бессознательное. Правда, о нем вооб­ще ничего не известно, кроме того, что оно очень похоже на сознание, но одновременно и не является созна­нием вовсе. При таком неопределен­ном предмете исследования не уди­вительно, что данная конструкция при всей гениальности построив­шего ее мастера насыщена непро­веряемыми утверждениями, логи­ческими кругами и противоречиями (см.: Аллахвердов, 2000). Считается, например, что мучающие человека внутренние конфликты специально удерживаются в бессознательном, чтобы избавить от них сознание. Но как только с большим трудом, зачас­тую с помощью психоаналитика эти проблемы входят в сознание, то про­исходит исцеление (избавление от конфликтов). Зачем же надо было их удерживать?

На фоне этих не слишком удач­ных попыток решения проблемы природы сознания возобновляются древние представления о сознании как о принципиально внеприродной сущности или, в более современной версии, как об особом принципиаль­но неизвестном физическом про­цессе. Хотя некоторые физики сами подогревают размышления такого рода, но пока все же эти взгляды лежат за пределами серьезной науки. Ибо заведомо непостижимое может, конечно, вдохновлять на поиск, но не может являться предметом научных изысканий. Тем не менее движение в этом направлении обычно сопровож­дается заявлениями о том, что психо­логия — это особая наука, которая изучает то, о чем никто ничего не знает и знать не может. Но можно ли это назвать наукой?

Некоторые психологи пытаются уйти от онтологической проблемы, описать не само сознание, а то, что оно делает. И сталкиваются с еще одной вечной проблемой — Свободы Выбора (философы также называют эту проблему Этической). Вот два верных высказывания, которые, од­нако, несовместимы друг с другом: верно, что не бывает поведения без побудительных причин, т. е. любое действие чем-либо детерминирова­но; но так же верно, что человек сво­боден в выборе своих действий, что он может по собственному выбору соглашаться или не соглашаться что-либо сделать. Если принять толь­ко первое утверждение, то сознание ничего не может делать, а все реше­ния человека причинно обусловлены (не так важно чем — генетикой, средой, воспитанием, ситуацией, опы­том или чем иным). Отсюда следует, что человек не несет ответственности ни за какие свои поступки. Но тогда быть ли ему героем, святым, преступ­ником или обывателем не зависит от самого человека. Если принять толь­ко второе утверждение, то это значит, что человек принимает реше­ния без каких-либо оснований и по­будительных причин, не подчиняясь никаким законам, его поведение на­ходится «вне каузальных отношений бытия» (Н. А. Бердяев), не может быть прогнозируемо, не подлежит научному описанию и пр., и пр. Ни одна из этих крайностей не может быть принята отдельно, а обе вместе ведут к противоречию: человек, конечно же, свободен в своем вы­боре, но его поведение и выбор причинно обусловлены. Как снять возникшее противоречие?

Это противоречие обсуждалось еще в античные времена. В Новое время Р. Декарт описывал его так: признаем, что все предопределено божественным провидением, тем самым, необходимо (Декарт, 1989, с. 329–330). Но столь же ясно, что людям присуща свобода. Остается лишь констатировать: нашим конеч­ным умом не понять бесконечное могущество Бога. Такое решение, однако, не было признано удовлет­ворительным. Г. Лейбниц даже зая­вил, что оно противоречит законам философских споров (Лейбниц, 1989, с. 327). И. Кант высказал более тонкую мысль: всякий опыт подчи­няется законам природы, а свобода, по определению, этим законам не подчиняется. Поэтому разум может только мыслить о свободе, однако в опыте с ней не может столкнуться. «Но там, где прекращается определе­ние по законам природы, нет места также и Объяснению И не остается ничего, кроме Защиты, т. е. устране­ния возражений тех, кто утверждает, будто глубже вник в сущность ве­щей, и потому дерзко объявляет сво­боду невозможной» (Кант, 1994, с. 241). Итак, оба великих философа признали одновременно и свободу, и детерминизм. Но ведь логически это несоединимо, приводит к проти­воречиям, которым не место в науке. Как быть?

Психологи часто различают два ви­да детерминации: Внешнюю, когда при­чины, детерминирующие поведение человека, связаны с объективными условиями; и Внутреннюю, обуслов­ленную причинами, находящимися внутри личного Я. Однако подобные построения весьма темны. Вот как это разделение поясняет В. Франкл. Допустим, вы забрались на очень вы­сокую гору и у вас возникло чувство подавленности и тревоги. Эти чув­ства могут быть вызваны внешней причиной — недостатком кислорода. Но эти же чувства могут возникнуть благодаря субъективному основа­нию, например, в случае сомнения в своем снаряжении или тренирован­ности. Сами эти субъективные осно­вания, однако, чем-нибудь детерми­нированы? Если да, то о какой сво­боде идет речь? Если же они ничем не детерминированы, то откуда возни­кают? Франкл разъясняет так, что и вопросы далее нет смысла задавать. Он утверждает: правильная форму­ла: Свобода, несмотря на детерми­низм. И пишет: «Человек — это ком­пьютер (т. е. строго детерминирован­ная система.– В. А.), но одновременно он нечто бесконечно большее, чем компьютер» (Франкл, 1990, с. 81).

Рассмотрим, как человек может принимать решение при совместном действии двух (или большего числа) факторов. Одни причины требуют действия А, а другие — действия Б. Как должен повести себя человек? Должен существовать какой-то алго­ритм принятия решения, например: сравни силу действия причин и подчиняйся «более сильной», а в случае невозможности выбрать бо­лее сильную причину используй случайный выбор. Но если такой или подобный ему алгоритм принятия решения существует, то, значит, ника­кой свободы нет. А если предполо­жить обратное и считать, что алгорит­ма принятия решения не существует, то каким образом вообще может быть принято решение? Изменение взгляда на детерминизм (мол, де­терминизм множественный, нели­нейный, вероятностный и т. д.) не решает проблемы. Так, если на пове­дение влияет случай или незначи­тельные обстоятельства в точке би­фуркации, то именно случай или обстоятельства определяют поведе­ние, а не активность сознания.

Г. Фехнер для важной частной задачи определил, что делает пси­хика. Поскольку интенсивность дей­ствующего стимула воспринимается сознанием в логарифмической шка­ле, то психика, согласно сформули­рованному им закону, логарифми­рует интенсивность стимула. Г. Гельм-гольц, изучая физиологию органов чувств, выявил, что при оценке рас­стояния до предмета человек делает, не осознавая этого, тригонометри­ческие расчеты. В сознание путем этого «бессознательного умозаклю­чения» попадает результат сделан­ного расчета как раз в виде осозна­ния расстояния до предмета. Эти за­мечательные достижения породили надежду на то, что, описав психичес­кие преобразования для разных классов задач, мы во многом поймем, что происходит в сознании1. Но ведь при этом само сознание ничего не делает, оно остается пассивным приемником информации, полнос­тью зависящим от стимуляции. Ге-штальтисты заменили преобразова­ния над одиночными стимулами на преобразования над всем воспри­нимаемым полем, над целостной си­туации. Но от этого сознание не ста­ло обладать активностью. Не удиви­тельно, что К. Левина волновал вопрос: как человек может встать над полем? К. Левин предположил: не только существующая в данный мо­мент ситуация, но и предвосхищение в сознании будущей ситуации позво­ляет человеку проявить свою волю. Но если предвосхищение строится автоматически на базе прошлого опыта и наличной ситуации, то чело­век все равно не проявляет никакой свободы. А как иначе возникает предвосхищение?

Оживились физиологи. Психо­логи в тупике, потому что ищут не там. Мозг — это потрясающе слож­ная машина, о работе которой мы знаем пока совсем чуть-чуть. Имен­но в нем происходят какие-то про­цессы, которые автоматически при­водят к осознанию. Кто в итоге дол­жен разрабатывать психологию? Конечно же, физиологи, отвечает И. М. Сеченов. Вот как он описывает путь, который при этом предстоит пройти: из психологии исчезнут бле­стящие, всеобъемлющие теории; в ее научном содержании будут страш­ные пробелы, на место объяснений в огромном большинстве случаев вы­ступит лаконичное «не знаем»; сущ­ность сознательных явлений оста­нется во всех без исключения слу­чаях непроницаемой тайной (подоб­но, впрочем, сущности всех явлений на свете) — и тем не менее психоло­гия сделает огромный шаг вперед.

И далее делает естественный вывод: раз мозг — автомат, раз сознание порождается мозгом, значит, и созна­ние — это автомат. Следовательно, свобода выбора — это самообман (Сеченов, 1949, с. 242–243). Спустя сотню лет другой физиолог, П. В. Си­монов (1981, с. 168–179), также за­являет об отсутствии проблемы сво­боды выбора. Дело не в описании свободы (ибо таковой, уверяет П. В. Симонов, нет), а в поиске при­чин Кажимости Свободы. Сущест­вуют, утверждает П. В. Симонов, де­терминированные неосознаваемые процессы. Человек способен осо­знать только результат этих процес­сов. Но для самого сознания полу­ченный результат, естественно, Ка­жется Неожиданным, ничем не де­терминированным. Но зачем вообще нужно осознание?

Когнитивная наука развивает как успехи нейрофизиологов в изучении информационных процессов в мозге, так и достижения последователей Г. Фехнера и гештальтистов в изу­чении процессов неосознаваемой переработки информации. В итоге изысканий когнитивистов стало сов­сем уж непонятно, зачем нужна сознательная переработка информа­ции. Как было показано во множест­ве исследований, неосознанно пере­работка информации осуществляет­ся и быстрее, и полнее, и точнее. Бес­сознательное пронизывает даже про­цессы социального взаимодействия, формирование смыслов, постановки целей и пр. Дж. Барг и М. Фергюсон пишут: «Самые высшие психические процессы, которые традиционно слу­жили ярчайшим примером прояв­ления свободы выбора и воли чело­века, — направленность на достижение поставленной цели, вынесение мо­ральных суждений, межличностное взаимодействие — осуществляются в отсутствие сознательного выбора и контроля» (Bargh, Ferguson, 2000, р. 926). Б. М. Величковский приво­дит примеры того, что неосознанно человек принимает решения о со­вершении действия за 300–500 мс до того, как осознает, что хочет это дей­ствие осуществить. И комментирует это так: «В ряде случаев есть все ос­нования полагать, что чувство воле­вого усилия — это просто иллюзия, дающая нам видимость объяснения причин наших действий». Но добав­ляет: «Эти факты, видимо, еще недо­статочны, чтобы в принципе поста­вить под сомнение свободу воли» (Величковский, 2006, с. 338–339). Беда-то в том, что никакие факты никогда напрямую не смогут ни под­твердить, ни опровергнуть свободу воли. Наличие свободы — это вопрос теории, а не опыта. Но важно под­черкнуть, что две рассматриваемые проблемы (онтологическая и эти­ческая) становятся все более тесно связанными друг с другом.

Ряд исследователей сегодня ут­верждают: сознание есть эмерджент-ная функция мозга. Как поваренная соль обладает свойствами, не под­лежащими объяснению ни свойст­вами натрия, ни свойствами хлора, из атомов которых она состоит, так и мозг обладает присущим ему свойст­вом осознавать. Однако снова проб­лема: мы способны достаточно одно­значно определить, что понимаем под поваренной солью, но мы не зна­ем, о чем говорим, когда используем термины «психика» и «сознание». Как в итоге решить: является ли со­знание эмерджентным свойством всего мозга или только какой-либо его подструктуры (не важно, анато­мической или функциональной)? А может, сознание является эмерджент-ным свойством всего организма, а не только мозга? Предложенное эмерджентистами решение несколь­ко напоминает (в современном ва­рианте) стиль рассуждения средне­вековых схоластов. Вспомните Моль­ера: почему опиум вызывает сон? Врачи в его пьесе отвечают: потому что он обладает свойством снотвор­ного действия. Сравните: почему мозгу присущи сознание, интенцио-нальность или qualia? Потому что, мол, мозг обладает соответствую­щими эмерджентными свойствами. Сама по себе позиция мольеровских врачей не бессмысленна: они заявля­ют тем самым, что именно опиум, а не иное лекарство вызывает сон. Равно и высказывание о том, что со­знание является свойством, при­сущим мозгу, — важное утверждение. Однако подобие пугает.

М. Велманс, не принимая эмерд-жентизм, пытается в рамках очень похожей конструкции объяснить во­здействие сознания на мозг (Velmans, 2002, 2009). У мозга есть присущие ему свойства, которые одновременно могут быть описаны и как процессы в мозге с точки зрения третьего лица, и как субъективные переживания, ко­торые могут быть описаны с точки зрения первого лица, однако сведе­ние к одному языку описания невоз­можно. Изменение субъективных переживаний тем самым автомати­чески вызывает изменение мозговых процессов, потому что сами эти субъ­ективные переживания (или Мен­тальные события) и есть мозговые процессы, только выраженные на ином языке. Но разве от такого «объ­яснения» становится понятнее?

Все испробованные в течение не­сколько тысячелетий версии реше­ния этической проблемы невозмож­но перечислить. Но ни одна из этих версий так и не смогла полно и непротиворечиво объяснить, каким образом человек, поведение которого причинно обусловлено, может со­вершать свободные, т. е. ничем не де­терминированные, поступки. В итоге Н. Хомский признается: в исследо­вании проблемы свободы воли нет прогресса, нет даже плохих идей. А поэтому, приходит он к выводу, ее не надо и решать (см.: Хорган, 2001, с. 247–248). Может, для лингвиста Н. Хомского эта проблема и не столь принципиальна, но как быть психо­логам? Ведь если отказаться от сво­боды воли, то это одновременно означает и отказ от активности лич­ности.

Всегда, когда нет хороших идей, расцветают иррациональные школы. Раз беспричинность не подлежит рациональному осмыслению, значит, поведение свободного человека во­обще не может быть понято. Человек легче поддается эмоциям, чем рацио­нальным аргументам, и только интуи­ция (необъяснимая мистическая способность проникать в суть вещей) помогает ему каким-то образом быть адекватным реальности. Вооружен­ные этой философской идеей воз­никают и соответствующие подходы в психологии. Феноменологи, опи­раясь на идеи, восходящие к Э. Гус­серлю, пытаются установить исход­ные базовые формы описания мира. Задумайтесь о какой-нибудь вещи, призывал Э. Гуссерль, варьируйте ваше представление, фантазируйте, расширяйте горизонты. Предполага­ется, что таким путем можно постичь общую форму думания о любом объ­екте. То, что во всех размышлениях остается инвариантным, — это, мол, и есть необходимая форма размыш­ления о вещи вообще. Но почему в итоге должно что-то остаться, а не обратиться в пустоту — неизвестно (метод весьма похож на способы опустошения сознания, развитые в мистических системах Востока). Да и не решает такой подход никаких проблем: ведь сознание должно вначале существовать и обладать формами думания.

Конструктивисты более конкрет­ны. Они утверждают: сознание не отражает мир, а конструирует его. И разрабатывают вполне объектив­ные методы, позволяющие выявлять используемые сознанием конструк­ты описания мира. В таком подходе, безусловно, есть своя правда. Психо­логи постоянно доказывают: мы ви­дим только то, что понимаем, мир в нашем восприятии искажается До узнаваемости, из памяти вытесняет­ся то, что Не соответствует Нашим ожиданиям, и т. д. Иначе говоря, со­знание действительно старается под­гонять мир под свои конструкты. Но ключевой вопрос: эти конструкты подлежат проверке и корректировке? Если да, то как? Ведь, согласно конст­руктивистам, сознание воспринимает мир только с помощью уже построен­ных конструктов. Но тогда как воз­можно соотнесение с реальностью, если последняя никак сама по себе не присутствует в сознании? Если же конструкты не подлежат проверке, то патологическое описание реальности, вообще говоря, ничем не должно отличаться от нормального.


Краткий итог. Психология, не найдя ни одного удовлетворитель­ного подхода к решению фундамен­тальных проблем, не смогла, да и не могла построить ни одной хорошей научной теории. Все существовав­шие и существующие концепции со­держат явные противоречия и несты­ковки, при том что в каждой из них содержится много верного. Накоплен­ные замечательные эксперименталь­ные данные лишь еще больше под­черкнули глубину нашего непонима­ния. Тем не менее ни один ученый не может работать, не зная дороги, по которой ему надо идти. Не может он и ждать новых идей, которые придут в голову другому. Поэтому каждый толковый ученый в этой ситуации нашел для себя свою удобную нишу. Попробую дать описание основных существующих ниш.

Большинство стало заниматься практикой, утверждая, что именно решение практических задач будет способствовать возникновению фун­даментальных идей. Однако прак­тика – это ремесло в исполнении многих и искусство в исполнении мастеров. Великие художники (в том числе и великие психологи-прак­тики), конечно же, расширяют наше видение, порождают новые смыслы, формируют культуру. Но еще никог­да в истории человечества художни­ки не стояли у истоков фундамен­тальной науки. Леонардо напрасно объявляют чуть ли не отцом естест­венной науки. Да, он был не только великим живописцем, но и великим изобретателем (что тоже есть искус-ство2). Однако его занятия фундамен­тальной наукой вряд ли стоит счи­тать чем-то более значительным, чем игру на скрипке Эйнштейна или пи­сание пьес Галилеем. Технология в принципе применяется вне зависи­мости от наличия у нее какого-либо логического обоснования. Крите­рием правильности практического действия является его Эффектив­ность, а не логичность или истин­ность. Психологи, ставшие практи­ками, это очень хорошо понимают. В ХХ в. даже во многих отраслях промышленного производства, в том числе в кожевенной и гончарной промышленности, в металлургии и в различных отраслях сельского хо­зяйства, вся деятельность осуществ­ляется как своего рода искусство при отсутствии обоснования составляю­щих операций и процедур и с трудом соотносимое с физическим знанием (Полани, 1985, с. 86). Сегодня можно только радоваться востребованности психологических услуг. Это помо­гает психологам выживать, привле­кает в психологию молодежь. И все же само по себе решение практичес­ких задач редко ведет к фундамен­тальным открытиям.

Другая группа психологов, вдох­новленная лозунгами типа «факты — это воздух науки», усердно накапли­вает эмпирические данные в надеж­де, что они когда-нибудь приведут к гениальным обобщениям. Для них психология — это настоящая наука, сродни физике или физиологии, они изводят ради одного грамма резуль­тата тысячи тонн эмпирической руды. Иногда им везет, и они откры­вают неожиданное явление. А потом без устали его исследуют, проверяя, что произойдет, если изменить те или иные параметры. Смысл их точечных исследований трудно по­нимаем другими, они общаются в основном с парой десятков энтузиас­тов по миру, которые изучают это же явление. И с огромным раздражени­ем относятся к всеобъемлющим кон­цепциям, которые к их феномену нельзя непосредственно применить. Их работа не слишком эффективна, но не напрасна. Пусть сами по себе данные, как показывает история науки, не приведут к построению теорий (теории никогда не создаются как индуктивное обобщение дан­ных). Все же грядущие теоретики — авторы революционных идей — получают возможность сразу прино­равливать свои построения к уже обнаруженным феноменам.

Третья группа психологов от­вергает данную мной оценку положе­ния дел в психологии. И заявляет, что психология — это особая наука. В сильной версии такой позиции объявляется, что психология — на­столько особая наука, что в ней допу­стимо все, в частности любые проти­воречия. И любая точка зрения име­ет равные права на существование. Наиболее яркие представители этой версии разрабатывают собственные подходы, имеют достаточно продук­тивно работающих учеников, но, будучи последовательными, не пре­тендуют на взаимодействие и взаи­мопонимание со сторонниками других подходов. Они исповедуют плюрализм и толерантность.

В слабой версии утверждается, что психология — это наука гумани­тарного типа. Гуманитарные науки, мол, имеют дело с поведением чело­века, деятельность которого непо­средственно управляется сущест­вующими на данный момент у него представлениями о реальности, а те, в свою очередь, меняются, меняется и сам предмет науки (поведение лю­дей), соответственно, вчерашние за­коны сегодня уже могут стать не­состоятельными. Поэтому психоло­гия, как и другие гуманитарные науки, только описывает уникаль­ные события и их интерпретирует, а не ищет законы. В рамках такого взгляда разрабатываются (и это, бе­зусловно, позитивно) специфичес­кие методы, делаются попытки со­здания типологий, нередко исполь­зуются художественные описания и т. д. Фундаментальные проблемы признаются, но они в общем не яв­ляются принципиальными для тако­го подхода.

Еще одна группа полагает, что психология — это не совсем наука в привычном смысле слова. Слишком многое нам неизвестно. Слишком многое покрыто тайной. Представи­тели этой группы пытаются изучать все таинственное, мистическое: осо­бые состояния сознания, сновиде­ния, интуицию, парапсихологичес-кие феномены и пр., и пр. Названные ранее фундаментальные проблемы для них не представляют особого ин­тереса, поскольку в психологии — все тайна, а не только проблема со­знания или свободы. Думается, что понимание таинственности нашей науки важно для привлечения в нее ищущих молодых людей. Не слу­чайно любая лекция с демонстра­цией гипнотических состояний всег­да вызывает интерес у студентов. Но такой подход зачастую уводит от собственно научной психологии в сферу домыслов и непроверяемых мистических откровений.

Наконец, есть группа психоло­гов, уверовавших в Бога и пы­тающихся соединить научную пси­хологию с религиозным мировоз­зрением. На мой взгляд, такой подход возможен для практической работы психолога (религия всегда обладала психотерапевтическим эф­фектом), но не совместим напрямую с наукой: ведь религиозное миро­воззрение претендует на то, что оно дает человеку знание Истины, ученый же — только искатель исти­ны, а не ее носитель. Очень трудно всерьез заниматься реальным поиском, заранее зная, где находится то, что ты ищешь.

Все подходы так или иначе рабо­тают на психологию. Всех психоло­гов отличает любовь к тому делу, ко­торому они служат. Однако к голосу психологов не слишком прислуши­вается власть — нет у нее уверен­ности, что психологи знают нечто важ­ное, поскольку два взятых наугад психолога часто выскажут противо­положные позиции. Да и сами психо­логи чувствуют шаткость своих по­строений. Тем не менее я уверен, что уже скоро ситуация изменится. Пси­хология прошла славный путь и на­конец вышла из детского возраста. Достаточно ярко высветились проб­лемы, требующие своего разреше­ния. Думается, психология уже беременна собственным И. Ньюто­ном. А когда станет ясен общий путь, все сразу соберутся вместе.

Литература

Аллахвердов В. М. Сознание как пара­докс. СПб., 2000.

Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. СПб., 2003.

Аллахвердов В. М. Ностальгия по тео­ретической психологии // Вопросы пси­хологии. 2008. № 6. С. 109–118.

Величковский Б. М. Когнитивная нау­ка: Основы психологии познания. М., 2006. Т. 1.

Выготский Л. С. Собр. соч. М., 1982. Т. 1; М., 1982. Т. 2; М., 1983. Т. 3.

Гальперин П. Я. Введение в психоло­гию. М., 1976.

Декарт Р. Соч. М., 1989. Т. 1.

Жане П. Психологическая эволюция личности. М., 2009.

Зинченко В. П., Назаров А. И. Когнити­вная психология в контексте психоло­гии. Вступительная статья // Р. Солсо. Когнитивная психология. М., 1996.

Кант И. Основоположения метафизики нравов // Собр. соч. М.: ЧеРо, 1994. Т. 4.

Лейбниц Г. Соч. М., 1989. Т. 4.

Полани М. Личностное знание. М., 1985

Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1949.

Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М., 1981.

Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990.



Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1989.

Хорган Дж. Конец науки: Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., 2001.

Юревич А.В. Психология и методоло­гия. М., 2005.

Bargh J. A., Ferguson M. J. Beyond Be­haviorism: On the Automaticity of Higher Mental Processes // Psychological Bulle­tin. 2000. 126. 6. 925–945.

Snyder A., Bossomaier T., Mitchell D. J. Concept formation: «object» attributes dy -

Namically inhibited from conscious aware­ness // Journal of Integrative Neurosci-ence. 2004. 3. 31–46.

Snyder A., Mitchell D. J. Is integer arith­metic fundamental to mental processing?: the mind’s secret arithmetic // Proceedings of the Royal Society: Biological Sciences. 1999. 266. 587–592.

Velmans M. How could conscious expe­riences affect brains? // Journal of Con­sciousness Studies. 2002. 9. 11. 3–29.

Velmans M. Understanding conscious­ness. London;N. Y.: Routledge, 2009.