Книги по психологии

НЕСОВРЕМЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ ПСИХОТЕРАПИИ: РАЗМЫШЛЕНИЯ
Периодика - Вестник психотерапии

М. М. Решетников

Восточно-Европейский институт психоанализа, Санкт-Петербург

Многие психотерапевты не питают особой склонности к изучению истории философии – матери нашей специальности, считая, что психоте­рапия, как самостоятельная область знаний и практики, появилась только в конце ХIХ в. (что справедливо лишь отчасти), а в итоге их профессио­нальное мировоззрение оказывается оторванным от своих корней и, в си­лу этого – достаточно фрагментарным. Это особенно печально, так как в процессе психотерапии мы все чаще встречаемся с проблемой смыслов, точнее – их утраты, и эта «психопатология», вне сомнения, лежит далеко за пределами наших традиционных взглядов.

В данной статье мы попытаемся пройти (точнее – пробежать) по достаточно извилистой тропе познания и представлений о духовном и психическом, естественно, апеллируя только к известным (оставшимся в веках) авторитетам, и то далеко не ко всем, а лишь к тем, которые когда-то оказались в кругу интересов автора.

Большинство просвещенных читателей хорошо знают эти имена, а многие, уверены, хотя бы раз в жизни просматривали их труды, но тогда смотрели на них исключительно через призму грубого материалистиче­ского мировоззрения и в результате многое осталось «за кадром». Попы­таемся еще раз, насколько это возможно, обратиться хотя бы к некоторым из множества далеко небезупречных, иногда предельно примитивных, но тем не менее в чем-то поразительных и даже восхитительных идей вели­ких мыслителей. Естественно, что будут рассматриваться не все их идеи, а только те, которые имеют отношение к духовному и психическому. По­скольку 99 % современных авторов так или иначе, прямо или косвенно пы­таются обосновать и утвердить недоказуемое, что никакой души не суще­ствует, нам представляется столь же актуальным обратиться к не менее не­доказуемой (и столь же – неопровержимой) идее о несводимости всей ду­ховной жизни к ограниченному понятию «психических процессов».

Сократ и Платон

Сократ (469–399 гг. до н. э.) происходил из семьи безвестного скульптора, служил в армии, проповедовал на улицах и площадях. Нам мало известно о его образовании, но он остался в памяти Человечества, как выдающийся философ Античности и истинный мудрец. Более того, одно из самых фундаментальных делений философии связано с его име­нем: на до - и после- сократову. Несмотря на обилие тем, обсуждавшихся в устных (записанных позднее и, безусловно, дополненных) диалогах Со­крата, одними из главных для него оставались вопросы воспитания доб­родетели, рассуждения о том, что есть добро и зло, что прекрасно, а что безобразно, что есть порок и как приобретается знание. Естественно, что достоверность или аутентичность сохранившихся записей достаточно со­мнительна, но они передают доминирующее мировоззрение той эпохи, когда влияние Сократа было фактически всеобъемлющим.

Один из ключевых тезисов сократовой философии нам особенно близок, а именно – его этический рационализм, выражаемый формулой: «Добродетель – есть знание», который в современную эпоху стоило бы дополнить тезисом о том, что далеко не всякое знание – добродетельно.

Не претендуя на сократову мудрость, готовы подписаться под его убеждением, что сам он «ничего не знает» и, чтобы стать мудрым, рас­спрашивает других людей, что в общем-то составляет основное содержа­ние деятельности большинства психотерапевтов, впрочем, как и всех, кто стремится к познанию. Свой метод собеседования Сократ именовал «по­вивальным искусством», имея в виду, что только способствует «рожде­нию» знания, но сам не является его источником. И это также легко про­ецируется на те принципы психотерапии, которые исповедуются нами уже давно: «И проблема, и способ ее решения всегда принадлежат паци­енту, а наша задача – только помочь осознать первое и найти второе».

Если анализировать диалоги Сократа с точки зрения методики их построения, то и здесь легко найти многое из того, что в настоящее время описываются как психотерапевтические техники. Сократ активно исполь­зует опровержение с последующим приведением собеседника к противо­речию с отвергаемым, проявляет притворное неведение, «отзеркалива-ние» вопросов и уход от прямых ответов, а также тонкую иронию, кото­рая заставляет задуматься.

Одна из ключевых идей Сократа состоит в том, что любой поступок только тогда имеет моральный смысл, когда человек совершает его осоз­нанно и по внутреннему убеждению. Если же он ведет себя определенным образом только потому что, например, «все так делают» – то в случае, ес­ли все станут вести себя плохо – не будет причин быть добродетельным. Указанный тезис находит прямое подтверждение в современном обществе упадка нравов и массовой «культуры».

По Сократу норма нравственности должна быть автономной и нель­зя в вопросах истины и добра полагаться на мнение большинства. Здесь уместно напомнить, что это критическое изречение было связано с оцен­кой наличной власти – афинской демократии и практике принятия госу­дарственных решений большинством голосов. Эта же «антигосударствен­ная критика» фигурировала и в качестве одного из обвинительных заклю­чений в процессе суда над «диссидентом» Сократом. Как известно, суд вынес ему смертный приговор, по официальной версии – за попытку введение новых божеств и за развращение молодёжи. И это также имеет от­ношение к обсуждаемой нами теме психического расстройства, нормаль­ности и ненормальности, психического и духовного, а именно – еще раз обосновывает тезис: «Мыслить нестандартно – не только непохвально, но и опасно».

Из немногих, дошедших до нас в пересказах, диалогов Сократа, нам более других известен и нравится «Федон», записанный одним из его вы­дающихся учеников и будущим учителем Аристотеля – Платоном (428– 347 гг. до н. э.), который в отличие от Сократа был весьма знатного про­исхождения (его отец был из рода афинского царя, а мать – из рода Соло­на, одного из «Семи мудрецов»). Почти все сочинения Платона написаны в форме диалогов, которые ведет Сократ. Приведем лишь несколько вы­сказываний Сократа из сочинения «Федон». Обсуждая трудности на пути познания душевной жизни, Сократ говорит:

«… Когда душа пользуется телом, исследуя что-то с помощью зре­ния, слуха или какого-нибудь иного чувства (ведь исследовать с помощью тела и с помощью чувств – это одно и то же!), тело влечет ее к вещам, не­прерывно изменяющимся, и от соприкосновения с ними душа сбивается с пути, блуждает, испытывает замешательство и теряет равновесие … Ко­гда же она ведет исследование сама по себе, она направляется туда, где все чисто, вечно, бессмертно и неизменно, и так как она близка и сродни всему этому, то всегда оказывается вместе с ним, как только остается на­едине с собой и не встречает препятствий. Здесь наступает конец ее блу­жданиям, и в непрерывном соприкосновении с постоянным и неизменным она и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы называем разумением …».

Главный вывод из этого тезиса, который нам пригодится при даль­нейшем обсуждении, состоит в том, что Мы никогда не можем сколько-нибудь объективно судить о душевных процессах, которые лежат в ос­нове всех психических и поведенческих феноменов (и симптомов), на осно­ве наблюдений других людей посредством «тела и с помощью чувств». Именно этим тезисом можно было бы обосновать появление такого на­правления как «интроспективная психология», считающая сознание сугу­бо психическим феноменом, познание которого возможно только путем самонаблюдения, и признающее, что Психические явления в целом позна­ются принципиально иным путем, чем материальные. В советский пери­од это направление именовалось не иначе, как «реакционное» или как «буржуазная философия», и фактически было вычеркнуто из перечня возможных методов исследования и направлений развития психологии и психотерапии.

Конечно, приведенная цитата и авторитет Сократа не могут быть использованы как доказательство некой особой «души», уже хотя бы, по­тому что и доказательство обратного, в принципе столь же нереально. Но хотели бы все-таки зародить у читателя сомнение относительно того, что познание мира Принципиально иным (вне-чувственным)1 Путем Невоз­можно. И поэтому, приведем еще одну цитату Сократа из «Федона», но предварительно напомним, что в то время, когда жили и Сократ, и Платон (IV в. до н. э.), господствовали представления о Земле, как центре Вселен­ной – некой тверди, вокруг которой вращаются Солнце, Луна и звезды. Птолемей (87–165 гг.) – автор геоцентрической картины мира, родится только в конце I в. н. э., а автор гелиоцентрической системы мира Николай Коперник (1473–1543 гг.) – только в XV в. А теперь обещанная цитата:

«… Земля, если взглянуть на нее сверху, похожа на мяч, ... пестро расписанный разными цветами. Краски, которыми пользуются наши жи­вописцы, могут служить образчиками этих цветов, но там вся Земля игра­ет такими красками, и даже куда более яркими и чистыми. В одном месте она пурпурная и дивно прекрасная, в другом – золотистая, в третьем – бе­лая – белее снега и алебастра; и остальные цвета, из которых она склады­вается, такие же, только там их больше числом и они прекраснее всего, что мы видим здесь. И даже самые [глубокие] ее впадины, хоть и напол­нены водою и воздухом, окрашены по-своему, и ярко блещут пестротою красок, так что лик ее представляется единым, целостным и вместе не­скончаемо разнообразным».

Чтобы сравнить, можно посмотреть оригиналы или хотя бы репро­дукции фото, которые впервые были сделаны из космоса только через 2000 лет. И подумать – откуда у Сократа это знание?

Представления Платона современным, воспитанным на материали­стических гипотезах читателям, скорее всего, покажутся странными. На­пример, на вопрос о том, как верно следовало бы понимать, что такое Солнце, Земля, Луна или звезды, Платон отвечает, что было бы наивно сводить их только к неким материальным объектам. Эти объекты могут только принять движение, но не являются его источником. Источник движения находится вне их и именно этот источник Платон называет ду­шой. Это, конечно, слишком примитивное объяснение. И наши рассужде­ния вовсе не преследуют цель доказательства идей Платона. Здесь форму­лируются лишь сомнения о несводимости всего многообразия душевных процессов к тому, что мы именуем психическим и мозгом, и, надеюсь, ни­кто не подумает, что, когда мы говорим о душе, речь идет о неком благо­образном старце с нимбом над головой, сидящим где-то на небесах.

В свое время нам достало смелости спросить искренне уважаемого преподавателя философии профессора В. П. Петленко, как можно объяснить то, что материя вечна и неуничтожима (а только переходит из одних форм ее существования в другие), а сознание появляется только на каком-то «этапе» этой Вечности? Не логичнее ли было бы исходить из того, что: если материя вечна, то и сознание вечно? Виктор Порфирьевич ответил, что это очень сложный вопрос, поэтому лучше доверять авторитетам, и затем сослался на Энгельса, и его подход к «основному вопросу (в тот пе­риод – «единственно верной» – марксистско-ленинской) философии»: «материя первична, сознание – вторично». Должны признаться, молодого студента авторитетное мнение не сильно убедило. И найти каких-либо веских или хотя бы обычных логических доказательств этому авторитет­ному мнению нам так и не удалось.

В заключение этого раздела добавим, что нам также достаточно симпатична идея Платона о том, что познание – это прежде всего работа души или процесс воспоминания душой уже имеющихся знаний, а задача обучения состоит вовсе не в процессе вкладывания каких-то знаний в го­лову ученика, а в пробуждении его души. Можно только сожалеть, что современная педагогика лишь декларирует последнюю идею или воспри­нимает ее сугубо метафорически.

Аристотель

От Аристотеля (ок. 384–322 гг. до н. э.) нас отделяет почти 24 века, но мы до сих пор перечитываем и цитируем его мысли и идеи. Он родился в семье врача, и даже не просто врача, а придворного медика царя Маке­донии. Значительную часть (почти двадцать лет) своей жизни Аристотель посвятил учебе и преподаванию в Академии Платона в Афинах, а затем был приглашен в качестве воспитателя к сыну царя Филиппа II – будуще­му Александру Македонскому.

Можно было бы начать этот раздел и с более ранних источников, но в своем трактате «О душе» Аристотель, хорошо знакомый с представле­ниями предшественников и последователей Сократа, подробно анализи­рует и обобщает их, во всяком случае – применительно к предмету нашей дискуссии.

В этом трактате, утверждая, что исследования о душе должны все­гда быть приоритетными (а мы вообще вычеркнули эту проблему из чис­ла актуальных, положившись на Энгельса), Аристотель одновременно еще в первой главе первой книги пишет: «Добиться о душе чего-нибудь достоверного во всех отношениях, безусловно, труднее всего». Далее ав­тор отмечает, что «… в большинстве случаев, очевидно, душа ничего не испытывает без тела и не действует без него», но тем не менее, Аристо­тель соглашается с мнением упомянутых выше философов древности, что сама душа определяется признаком «бестелесности» (она не «есть некая пространственная величина»), а в отношении познания душевных процес­сов нужно исходить из принципа, что «подобное познается подобным», что еще раз возвращает нас, как оказалось – к известному с незапамятных времен тезису о приоритетах интроспективной психологии и познания всей гаммы человеческих чувств и переживаний на основе самонаблюде­ния и эмпатии.

Аристотель считал нелепым то, что некоторые «философы связы­вают душу с телом и помещают ее в него», но в то же время автор призна­ет, что именно душа движет живыми существами, но движет именно мыс­лью. Характеризуя это как наиболее сложный для понимания вопрос, ав­тор поясняет его дополнительно: «Мы говорим, что душа скорбит, раду­ется, дерзает, испытывает страх, далее, что она гневается, ощущает, раз­мышляет …» (все это кажется действиями или движениями, и даже в со­временном языке имеются вербальные штампы о «движениях души» – М. Р.). Но Аристотель далее добавляет: «Между тем сказать, что душа гневается – это то же [самое], что сказать – душа ткет или строит дом». То есть, когда говорят, что человек совершает какие-то душевные усилия или движения – это неверно; само движение по Аристотелю не находится в душе, «оно то доходит до нее, то исходит от нее; [также] как восприятие от каких-то вещей доходит до нее, а воспоминание – от души к движени­ям или их остаткам в органах чувств». Еще несколько цитат со связками и комментариями. Ум человека, по представлению Аристотеля, является сущностью, которая появляется «внутри» [тела], а «старение происходит не оттого, что душа претерпела какое-то изменение, а оттого что претер­пело изменение тело», в котором она находится; способность к мышле­нию с возрастом слабеет, но лишь тогда, «… когда внутри разрушается нечто другое, само же мышление ничему не подвержено. Размышления, любовь или отвращение – это состояния не ума, а того существа, которое им обладает … Вот почему когда это существо повреждается, оно не помнит и не любит: ведь память и любовь относились не к уму, а к связи [души и тела], которая исчезла».

Еще раз обратим внимание на представления Аристотеля о «связях души и тела», идеального и материального, а также тезис о том, что «по­добное познается подобным». И добавим, помня о Канте и трансцендент­ном, что философский дуализм, то есть признание равноправия идеального и материального, никогда не был опровергнут, он был просто «отброшен».

Параллельно с этим представлениями философов существовали и развивались материалистические гипотезы, которым мы обязаны вначале исключительно врачам.

Великие врачи

Уже у Гиппократа (460–377 гг. до н. э.), который жил раньше упо­мянутых выше философов, вместилищем психических функций одно­значно становится головной мозг. Эта идея не принадлежала Гиппократу – впервые она была сформулирована до него Алкмеоном Кротонским, который, отталкиваясь от своей хирургической практики, пришел к выводу, что мозг – есть орган души.

Гален (130–200 гг.), который вначале получил философское образо­вание, а затем медицинское, подходит к этому вопросу более осторожно. Приведем одну из его цитат: «Мы доказали в нашей работе «О догматах Гиппократа и Платона», что Головной мозг есть начало всех нервов (кур­сив наш – М. Р.), всякого ощущения и произвольного движения … Многие называют его головным мозгом, подобно тому, как говорят спинной мозг; другие, не называя его головным мозгом, называют его просто мозгом. Но и согласно последним, это – смысл слова, а не его название, которое ха­рактеризует эту часть; таким образом, то, что высказано нами с самого начала, остается непреложным, а именно, что головной мозг не имеет по­добного глазам, ушам, языку, легкому и почти всем другим частям специ­ального названия, определяющего его сущность. О перечисленных выше частях можно сказать, что орган зрения называется глазом, орган слуха – ухом, то же – и по отношению к каждой из других частей. Но мы не мо­жем сказать, как называется орган, являющийся началом ощущения и движения». Сравним это высказывание с уже приведенной ранее выдерж­кой из Аристотеля, в которой он утверждает, что движение не находится в душе, «оно то доходит до нее, то исходит от нее; [также] как восприятие от каких-то вещей доходит до нее, а воспоминание – от души к движени­ям или их остаткам в органах чувств», и тогда фразу Галена «головной мозг есть начало всех нервов» следовало бы читать, как – только нервов (то есть – проводящих путей, координирующим центром которых он яв­ляется). Гален не нашел названия некоему особому органу, где начина­ется движение, но нам, как представляется, удалось (с учетом современ­ного уровня знания) сформулировать гипотезу о нем, о чем будет сказа­но в конце.

Из чего исходили врачи – и древности, и современности? Из их ана­томического и хирургического опыта: повреждение мозга (физическое или химическое) приводило к тем или иным нарушениям функций. Но доказательность этих наблюдений достаточно шаткая. Несколько упро­щенное доказательство, примерно такого рода, как если бы телемастер, демонстрируя повреждение звукового блока или развертки изображения, убеждал нас, что все программы генерируются внутри телевизора.

В дополнение к уже сказанному, необходимо еще раз пояснить: то, что нами так много внимания уделяется представлениям выдающихся мыслителей о душе, имеет веское моральное основание. Еще совсем не­давно при изложении их философского наследия все это опускалось, как не представляющее интереса или ошибочное, в итоге эти гении, не упо­минать которых было невозможно, чаще всего подавались, чуть ли не как первые материалисты, что, конечно же, обедняло наши представления о познании душевной жизни и поисках истины.

Заключение

Мы могли бы обратиться еще к работам философа Августина Бла­женного (354–430 гг.) и его сочинениям «О бессмертии души» и «О коли­честве души»; к выдающемуся врачу Парацельсу (1493–1541 гг.), которо­го считают основоположником современной гомеопатии и фармакологии («Все – яд, все – лекарство; то и другое определяет доза»), одновременно отдавая дань его представлениям о человеке как существе, принадлежа­щему Вселенной и лишь отражающему ее в своем микрокосме; к сомне­вающемуся во всем математику, философу и физиологу Рене Декарту (1596–1650 гг.), предложившего «лучший путь познания природы души и ее отличия от тела» и, как он считал доказавшему существование Бога. Декарту мы также обязаны учением о рефлексе и модели организма, как «машины», что нашло свое развитие в работах И. М. Сеченова и И. П. Пав­лова, но уже не только в отношении организма, а применительно к выс­шей нервной деятельности, которая каким-то непонятным образом со временем начала почти идентифицироваться с психикой. Нам, возможно, следовало бы обратиться также к Францу Антону Месмеру (1734–1815 гг.) и его «животному магнетизму», последователи которого до сих пор успешно рекламируют и продают магниты от всевозможных болезней. Нам, конечно, не следовало бы обходить вниманием Вильгельма Гегеля (1770–1831 гг.) и его «Феноменологию духа», главной темой в которой была идея Абсолютного духа. Стоило бы остановиться и на его идее диа­лектики науки, которая, по мнению Гегеля, проходит три стадии: тезис (античность), антитезис (средневековье) и синтез (двух первых) в новое время. Эта тема особенно интересна, так как «новое время» явно завер­шилось, и, может быть, как раз сейчас имеет смысл снова обратиться к исходному «тезису». В целом все изложенное и является такой попыткой.

Можно было бы упомянуть еще несколько десятков авторов, но вряд ли это существенно расширит наши представления об этих в чем-то разных, а в чем-то очень подобных и тем не менее не сравнимых взглядов выдающихся философов и врачей на одно и то же. Можно только конста­тировать, что идеи о душевной жизни и роли мозга неоднократно транс­формировались за последние две тысячи лет. Более того, можно признать, чем дальше (точнее – чем ближе к современности), тем более явно стано­вится то, что эти идеи излагаются все более туманно, расплывчато и не­конкретно, удаляясь от основного вопроса, который просто растворяется в дискуссии. Обращаясь к античному знанию, не можем справиться с со­блазном процитировать сравнительную оценку этого знания относительно современности, которую дает Гегель: «Античная добродетель имела свое определенное несомненное значение, ибо у нее была своя наполненная содержанием основа...». В отличие от этого современная добродетель (включающая и знание), Гегелем характеризуется как «пустота риторики, борющейся с общим ходом вещей... путем нового нагромождения фраз». «В ничтожестве этой риторики, хотя и бессознательно, убедилась, по-видимому, образованность нашего времени, так как все нагромождения этих фраз и манера чваниться этим потеряли всякий интерес, и это выра­жается в том, что они наводят только скуку».

На протяжении трех последних столетий, в процессе борьбы не столько с религиозными представлениями, сколько с властью церкви, по­степенно заменив ее новой властью и своеобразной светской теологией в форме «научного материализма» (вызывающего сомнение, как и любая «истина в последней инстанции»), мы почти утратили высокие представле­ния о душевной жизни человека, сведя ее к неким мозговым механизмам.

Это прозвучит не слишком убедительно, но хотелось бы выразить уверенность, что со временем эта особая роль мозга будет пересмотрена, и в новой системе представлений ему будет отведена более скромная, но не менее значимая роль связующего звена между идеальным и реальным или, выражаясь современным языком, – биологического интерфейса2. И мы надеемся, что эта идея будет стимулировать качественно новые науч­ные подходы как в психиатрии, так и в психотерапии.

Почти уверены, что кто-то из коллег обвинит нас в богоискательст­ве, кто-то в уходе в мистику или в чем-то еще. Ни то, ни другое нам не близко. Критика, безусловно, должна быть, но было бы еще лучше, если бы появилось убедительное экспериментальное подтверждение той или иной точки зрения. А пока этого нет, у нас остается право сомневаться в не безупречности современных попыток однозначного определения – что же есть истина?