Книги по психологии

К ГЕНЕЗУ И ФЕНОМЕНОЛОГИИ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА: ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Периодика - Вестник психотерапии

И. А. Погодин

Белорусский Институт Гештальта, Минск, Респ. Беларусь

Эмоциональная жизнь с ее удовольствиями и страданиями – вот то, что отличает человека от животного, да и людей друг от друга. Пожалуй, именно процесс обращения человека с его чувствами является одним из основополагающих факторов генезиса его личности, именно уникальный способ обращения индивида с его чувствами создает такой же уникальный self. Таким образом, своеобразие личности детерминировано особенностя-ми развития чувств в онтогенезе.

Помимо того, что генез чувств лежит в основе формирования self, эмоциональная сфера обладает еще рядом важнейших функций. А именно, чувства как реакции на события детерминируют процесс его переживания, способствуют заживлению душевных ран (выступая своего рода аналогом иммунной системы организма). Чувства – это то, что делает человека либо самым счастливым, либо самым несчастным из смертных. Чувства также выполняют коммуникативную функцию, выступая в качестве знаковой коммуникации, так как именно чувства отражают в неискаженном виде феноменологию субъекта. В связи с этим необходимо отметить, что чувст-ва имеют ценность постольку, поскольку они могут быть проявлены и раз-мещены в отношениях с другими (на границе контакта).

На наш взгляд, стоит дифференцировать контактный и «аутичный» способы обращения с чувствами. Контактный связан со способностью ин-дивида размещать чувства на границе его контакта с другими, «аутичный» же предполагает блокирование чувств – конфлюэнтное, интроективное, проективное, ретрофлексивное и др. В последнем случае субъект удержи-вает возбуждение, относящееся к чувствам, в высоком уровне осознавае-мой или неосознаваемой тревоги. В некоторой известной степени остановка процесса выражения чувств может соответствовать творческому приспо-соблению, однако может приобретать и хронический характер, что чревато появлением различной психопатологической симптоматики.

В целях более полного анализа феноменологии эмоциональных про-явлений следует отметить, что чувства – агрессивный по своей природе феномен, поскольку связаны с изменениями на границе контакта «орга-низм – среда». Размещение чувств в контакте с агентами среды имеет по-тенциал трансформации либо self, либо контакта. Ригидность self в случае потери способности к творческому приспособлению (ввиду релевантного ей страха разрушения себя, среды или отношений в поле) ПРиводит к не-способности размещения чувств в контакте и, как следствие, к невозмож-ности процесса переживания. Более того, если граница контакта со средой отсутствует, агрессии подвержен либо сам индивид, либо конфлюентный симбиоз «индивид – среда». Агрессия часто при этом носит аннигиляци-онный характер. При любых вариантах обращения с чувствами агрессив-ный характер этого феномена очевиден и определяет способ организации контакта в поле, то есть self.

Далее мне бы хотелось более подробно остановиться на отдельных наиболее ранних эмоциональных проявлениях, их феноменологии, спосо-бах обращения с ними. Учитывая значение эмоциональных проявлений для организации контакта, я бы разделил все чувства на поддерживающие симбиоз и регулирующие границу контакта. Причем переход от симбиоти-ческих к контактным эмоциональным переживаниям и есть процесс эмо-ционального психического развития1. Рассматривая психотерапию как проект развития, следует отметить, что формирование способности к кон-тактному способу обращения с чувствами лежит в основе терапевтической трансформации, имеющей естественную генетическую природу. В процес-се трансформации способа обращения с переживаниями, как в ходе онто-генетического развития, так и в терапии, способность к эмоциональному контакту обеспечивает творческое приспособление.

От ярости и ненависти – к раздражению, злости и гневу

Ярость Является чувством, сопровождающим слияние. Цель ярости – не восстановление границы контакта, а отчаянное стремление удовлетво-рить потребность в привязанности манипулятивным образом, воздействуя на партнера по симбиозу. Другими словами, ярость не способствует отде-лению, а поддерживает слияние. При этом осознавание и дифференциро-вание потребностей ввиду отсутствия контакта также представляется не-возможным.

НЕобходимо отметить, что конфлюентные отношения со средой можно рассматривать как через онтогенетическую, так и через филогене-тическую призмы анализа эмоциональных психических феноменов. Онто-генетически слияние имеет отношение к наиболее раннему этапу развития индивида, происходящего на фоне жизненно и эмоционально важного процесса взаимодействия с матерью и другими близкими людьми. Филоге-нетически слияние возникает как одна из первых попыток организации контакта со средой, выполняющая функцию выживания человека в перво-бытном мире.

Внешне ярость представляет собой очень сильный аффект, наблюде-ние за проявлением которого вызывает фантазию о его разрушительности для участников контакта. Тем не менее ярость выполняет функцию полу-чения желаемого внутри конфлюентных отношений. Разрушение другого и отношений с ним не входит в планы человека, испытывающего ярость. Бо-лее того, возникновение этого чувства возможно лишь в отношениях, на-деляемых индивидом особой значимостью.

Данная отличительная черта ярости лежит в самой этимологии этого слова – оно произошло от славянского глагола «яриться» (производного, по всей видимости, от имени языческого бога Ярилы), имеющего в рус-ском языке значение «горячиться, кипятиться, а также разжигать любовное желание», а в украинском – «багроветь, сердиться, пылать». Древний ко-рень Яр-, к которому восходит имя Ярилы, означал весну, а также состоя-ние любви и готовности произвести потомство. Глагол «ярость» в некото-рых диалектах русского языка означает «похоть, возбужденное состояние в период течки у животных», а в некоторых украинских диалектах – «стра-стность, пыл, любовную готовность» [5, 9].

Итак, несмотря на то что со стороны проявление ярости часто выгля-дит угрожающе, она не служит разрушению объекта. В этом кроется отли-чие описываемого аффекта от, например, Ненависти, направленной на раз-рушение объекта в поле. Ненависть также появляется в качестве феномена слияния, однако, в отличие от ярости, не предполагает наличия потребно-сти в привязанности. Переживание индивидом ярости или ненависти обре-кает его на невозможность организации контакта со средой, погружая все глубже в конфлюенцию, которая в свою очередь при малейшей фрустрации поддерживает процесс возникновения и эскалации ярости или ненависти.

Тем не менее необходимо отметить, что ярость обслуживает эволю-ционно (в филогенетическом смысле развития человека как биологическо-го вида) и онтогенетически значимую попытку реализации наиболее ран-них желаний индивидом, маркируя фрустрацию жизненно важных потреб-ностей. Регулирование индивидом отношений в поле «организм – среда» посредством переживания ярости оказывается важным на этапе, когда бо-лее зрелые психические механизмы пока не сформированы. Тенденция же к выделению ярости как единственно доступного механизма регулирова-ния отношений в поле у взрослого человека выступает маркером наруше-ний self, являя собой онтогенетический и филогенетический регресс.

Раздражение, злость, гнев Представляют собой более позднюю и, соответственно, более зрелую и в онтогенетическом, и в филогенетическом смысле попытку регулирования процесса контактирования в поле. В отличие от уже описанных выше способов обращения с агрессией данные эмо-циональные феномены направлены не на сохранение симбиотических от-ношений, а на поддержание границы контакта индивида со средой.

Раздражение Выступает первой предварительной попыткой сигна-лизировать о происходящем нарушении границы контакта или о фрустра-ции некоторых потребностей. Злость Выполняет ту же задачу, отличаясь лишь интенсивностью проявления и степенью готовности к действиям2. Гнев Же в свою очередь выступает реакцией на ситуацию угрозы. Опи-санная последовательность соответствует творческому приспособлению, при котором раздражение, злость и гнев являются маркерами нарушения границы контакта или фрустрации какой-либо потребности. При этом си-ла возникающего аффекта у индивида является производной от степени агрессии по отношению к его границам или важности фрустрированной потребности.

Несмотря на то что эти чувства выполняют адаптивную функцию, творчески организуя контакт индивида в поле, они могут иметь также зна-чение для этиологии нарушений творческого приспособления. Так, инди-вид может утратить чувствительность к агрессии со стороны среды и, как следствие, стать нечувствительным к своим проявлениям агрессии3. В этом случае контакт с возникающими переживаниями может быть прерван по-средством проекции (формируя страх), ретрофлексии (в форме, например, астении), дефлексии (в форме, например, чрезмерного желания понравиться или угодить окружающим) и др. Или же индивид может оказаться нечувст-вительным к пеРВым признакам возникающей агрессии, осознавая ее лишь в форме чрезмерной реакции сильного гнева, который ввиду своей внезапно-сти может разрушать контакт, а иногда и отношения.

ОТмечая особенности психотерапии, соответствующие описанной феноменологии, следует обратить внимание на отличия терапевтических подходов в ситуациях, определяемых наличием ярости и гнева, с одной стороны, и более зрелой агрессией – раздражением, злостью и гневом – с другой4. В первом случае клиенты нуждаются в наличии надежного контейнера для сильных аффектов, отсутствующего в их предыдущем жиз-ненном опыте, для более или менее безопасного размещения ярости и не-нависти. Агрессия при этом может эволюционировать к более зрелым кон-тактным формам лишь в результате убежденности (возникающей вследст-вие эффективного контейнирования), что их сильные аффекты выносимы и для терапевта, и для них самих.

Во втором случае терапевтические стратегии должны быть сфокуси-рованы на поддержании функции регулирования границы контакта, кото-рую призваны выполнять эмоциональные реакции злости, раздражения и гнева. Так, например, одной из терапевтических задач является восстанов-ление чувствительности клиента к агрессии, как своей собственной, так и со стороны среды. В том случае, если гнев является единственно возмож-ной формой выражения агрессии, терапевтичным оказывается восстанов-ление способности к калибровке возникающих перед этим раздражения и злости.

От ужаса – к страху

Ужас Является одним из наиболее ранних чувств, появление которо-го относится к младенческому возрасту. В этот период развития граница контакта индивида со средой еще не сформировалась, отношения в поле строятся по модели конфлюенции, объект еще не отделен от субъекта. По-скольку младенец не в состоянии самостоятельно позаботиться о себе, фрустрация важных потребностей может быть воспринята как угроза его существованию, что приводит к появлению ужаса (поскольку объект не может быть проконтролирован). Ужас часто провоцирует ярость (как по-следний отчаянный способ восстановить контроль над ситуацией). Однако ввиду существования симбиотической зависимости ярость воспринимается как аутоагрессивное действие, и может снова ввергнуть младенца в со-стояние ужаса [3, 4, 11]. Так поддерживается нарциссический порочный круг, выход из которого связан с возможностью младенца распорядиться своей яростью.

Наиболее важной потребностью раннего этапа развития индивида является потребность в базовой безопасности. Аффективной составляю-щей процесса удовлетворения метапотребности в безопасности, как уже отмечалось в более ранней работе [12], соответствуют последовательно возникающие эмоции: Тревога, страх и ужас. Тревога, не имеющая, по определению, объекта, не может существовать достаточно долго ввиду когнитивного и аффективного диссонанса, который она вызывает, и по-этому в скором времени в результате ее объективизации и локализации возбуждения трансформируется в страх (значительную роль в этом про-цессе играет проекция). Однако если отношения с объектом страха в течение длительного времени не удается прояснить и интенсивность пережи-вания возрастает, то часто страх генерализуется, превращаясь в ужас, при котором снова теряется определенность объекта. В процессе удовлетворе-ния потребности в безопасности индивид может фиксироваться на любом из этих этапов, что является фактором, релевантным формированию ти-пичных способов контроля этих переживаний и регулирования своей безо-пасности [12].

Необходимо отметить, что, в отличие от дообъектного ужаса и по большей части безобъектной тревоги (предполагающих, разумеется, структурирование поля по типу слияния), страх является контактным пе-реживанием. При этом он выступает маркером угрозы, появляющейся на границе контакта. Думаем, что процесс трансформации тревоги и ужаса в страх имеет также эволюционное значение для развития человека. Так, по всей видимости, возникновение фидеистического мышления5 и, как след-ствие, первичных религиозных представлений с сопутствующим им появ-лением предшественников современных языков явилось отчасти результа-том этого механизма. Языческая культура любого общества содержательно базировалась на трансформации первичного ужаса и тревоги в страх – именно этот атрибутивный процесс позволил появиться первым представ-лениям о богах и мифических существах, которые должны были быть вы-ражены в первичных дискурсах. Более того, возможно, что страх также внес вклад в развитие языка посредством формирования необходимости регулировАтЬ совместные действия индивидов одного сообщества.

НЕсколько слов относительно терапевтического аспекта обсуждае-мой эмоциональной динамики. Особое значение в терапии, течение кото-рой определяется актуализацией тревоги и ужаса, имеет возможность кон-тейнирования этих эмоций в терапевтическом процессе. Пожалуй, наибо-лее важной особенностью терапии психотичных клиентов является необ-ходимость восстановления контроля над всепоглощающей тревогой и ужа-сом6 путем размещения ее в контакте с терапевтом, который выступает в роли контейнера. При этом стабильность терапевта и терапевтического процесса в смысле постоянства сеттинга, соблюдения контракта, некото-рых устоявшихся ритуалов и т. д. имеет определяющее значение. Что же касается терапевтической ситуации, в которой актуализируется страх, то следует отметить необходимость восстановления функции страха как спо-соба регулирования контакта, а не его прерывания.

От токсического стыда – к творческому стыду

Стыд возникает в качестве социального регулятора возбуждения [8] – ребенок оказывается захваченным врасплох в момент возбуждения, свя-занного с удовлетворением какой-либо его потребности, возбуждение при этом резко блокируется, появляется стыд. Переживание стыда всегда явля-ется следствием прерывания поддержки в поле [1] – self как естественный процесс в поле внезапно лишается какой бы то ни было поддержки со сто-роны среды, до этого момента присутствовавшей. Оставшийся избыток возбуждения в этой ситуации может быть инвертирован и направлен во-внутрь, что проявляется в интенсивных вегетативных реакциях – дрожи, по-тоотделении, гиперемии, сжимании тела для того, чтобы спрятаться или исчезнуть («провалиться сквозь землю»). Одним из важнейших этиологи-ческих факторов формирования стыда у ребенка является развитие его в по-ле высоких ожиданий со стороны родителей, с одной стороны, и нечувстви-тельность среды по отношению к его переживаниям – с другой [2, 10, 13].

Необходимо также отметить, что стыд является следствием интроек-тивной природы психики человека [7]. Причем интроекция в генезе стыда имеет двойное, даже амбивалентное значение. С одной стороны, стыд формируется как реакция на столкновение с интроектами (например, с убежденностью, что «то, что я делаю – отвратительно», и, как следствие, – «я сам отвратительный» или набором «долженствований»). С другой – именно интроект о своем собственном существовании и важности для дру-гих способствует увеличению свободы обращения со стыдом, трансфор-мируя его в смущение в контакте. Этот интроект представляет собой вир-туальную поддержку поля, при его отсутствии человек лишается опоры в виде убежденности в ценности своего существования или вообще начинает сомневаться в нем, следствием чего является возникновение сильных пе-реживаний, в том числе и стыда, лежащего в генезе хронического принци-пиально неудовлетворимого стремления к признанию со стороны среды.

Кроме того, необходимо отметить, что стыд достаточно часто актуа-лизируется в кризисные периоды жизни человека ввиду того, что психоло-гические кризисы инициируют иногда достаточно радикальные изменения в self. При этом вдвойне значимым оказывается соответствующее под-тверждение со стороны среды.

Стоит разделять стыд творческий и стыд токсический. Первый – это естественная реакция на приближение и психологическое «обнажение» в контакте, другой – способ прервать контакт ввиду невыносимости его пе-реживания. Токсический стыд разрушает контакт так быстро, как никакое другое негативное переживание. Способы разрушения контакта при этом соответствуют способу обращения человека с возникающим у него стыдом.

Например, переживание стыда может быть трансфоРМировано в реа-лизацию замещающего его гипервыраженного стремления к признанию с сопутствующими ему требованием подтверждения значимости и зависи-мостью от объекта-носителя этого подтверждения7. Подавленный токсиче-ский8 стыд часто также инициирует тенденцию предательства по отноше-нию к себе, выражающуюся стремлением быть не тем, кем человек являет-ся на самом деле. Значительное место в этом процессе имеет исполнение определенной социальной роли с релевантным ей внешне презентируемым образом человека, который насыщается характеристиками, являющимися не реальными, а желаемыми. Отсюда этиологически проистекает внутрен-не невыносимое ощущение себя самозванцем с соответствующим ему сильным желанием спрятаться и страхом быть разоблаченным. Пережива-ние стыда также с успехом может заменить полярный феномен компенса-торного характера – гордость с сопровождающей ее часто тенденцией к психологическому эксгибиционизму9. Способ организации контакта при этом зачастую связан со значительной долей эпатажа. Иллюзия контроля окружающей среды и своей собственной жизни также могут на время об-легчить тревогу, маркирующую подавленный стыд, при срыве же этого механизма возможно отыгрывание рэкетных эмоциональных образований в форме ярости, злости, обиды, вины и т. д.

КРоме того, важным фактором, определяющим феноменологию пе-реживания стыда, является сопутствующий ему страх быть отверженным [13]. Поэтому остановка в контактном способе переживания стыда под-держивается со стороны реактивной тенденции к опережающему отверже-нию: «Пусть лучше первым отвергну я, чем потом отвернутся от меня». Разрушение таким образом контакта выступает надежным превентивным средством относительно любого переживания, в том числе и стыда.

Несколько слов относительно терапии клиентов, испытывающих де-структивное воздействие токсического стыда. Как уже отмечалось, токси-ческий стыд отличается от творческого отсутствием какой бы то ни было возможности к переживанию его в контакте. Как только стыд размещается в отношениях с другим человеком, на границе контакта сразу же появля-ются не известные ранее или давно забытые ресурсы – творческое возбуж-дение, удовольствие от контакта, подавленные и неосознаваемые ранее по-требности, удовлетворение которых делает жизнь человека более насы-щенной и полноценной. При этом стыд, переживаемый в одиночестве, час-то трансформируется в уже выносимое смущение в контакте, а акцент пе-реживания смещается в сторону удовольствия, которое можно рассматри-вать в качестве маркера успешного терапевтического процесса.

Течение терапевтического процесса, предполагающего существова-ние токсического стыда, зависит от типичного для данного клиента спосо-ба обращения с ним. Основная проблема заключается не столько в работе со стыдом, сколько в сопротивлении этому процессу ввиду наличия вто-ричного стыда («стыдиться стыдно»). На границе контакта чаще проявля-ется не сам стыд, а рэкетные компенсаторные образования. Тем не менее одной из важнейших терапевтических задач является дифференциация стыда, что возможно осуществить, например, посредством обращения внимания на телесные проявления или возникающие фантазии. Далее не-обходимо легализовать переживание стыда («испытывать стыд – это нор-мально, естественно», «вы имеете право на эти переживания» и т. д.). Только после этого для клиента оказывается возможным разместить стыд в контакте с терапевтом, говорить о своем стыде, его переживании и содер-жании другому человеку. В этом момент становится очевидным, что испы-тываемый стыд не разрушает ни терапевта, ни самого клиента – бесценный опыт, необходимый для терапии стыда. Освобождение эмоциональных проявлений id-функции благоприятствует освобождению также и функции personality, при этом неустойчивое ее функционирование, лежащее в осно-ве стыда, приобретает более ясные и стабильные черты, прежний образ се-бя трансформируется под влиянием новых впечатлений, к которым клиент получает доступ. Естественным образом отпадает необходимость в рэкет-ных образованиях self – типичной деформации контакта, замещающих переживаниях, неадекватных образах себя и окружающих.

Несмотря на терапевтичное воздействие процесса контакта, необхо-димо отметить следующее. А именно, при контактной терапии стыда не-обходимо учитывать риск, который несет в себе сближение и самораскры-тие клиента. При чрезмерном для клиента темпе сближения терапевтиче-ский процесс скорее усилит стыд и спровоцирует непродуктивные формы отыгрывания, типичные для него. Поэтому в терапии следует ориентироваться не на желания терапевта и его представления о терапевтичности контакта, а на темп сближения, свойственный клиенту. Терапия токсиче-ского стыда – это терапия «малых шагов». На мой взгляд, терапия стыда должна носить эволюционный характер, заключающийся в легализации всех, даже непродуктивных способов обращения с ним. Важно дать понять человеку, что он имеет право на любые способы предъявления и организа-ции контакта, на любые ошибки и что его за это не будут дополнительно стыдить. Несмотря на то что целью терапии стыда является его легализа-ция в отношениях с другим (другими), иногда оказывается важным легали-зовать перед этим более доступные рэкетные образования в форме, напри-мер, бесстыдства (пусть даже и с сильным налетом отыгрывания вовне), выраженной зависимости от признания и т. д.

Завершая анализ феноменологии и терапии стыда, замечу, что важ-ным фактором успешности терапии в этом случае является способность самого терапевта переживать стыд. В противном случае естественный те-рапевтический процесс может быть разрушен посредством прерывания контакта или, наоборот, его чрезмерной фасилитации терапевтом, что в итоге все равно приведет к его прерыванию. Значительную роль при этом играет способность терапевта совершать ошибки, признавать их и не раз-рушаться при этом.

От апатичной зависти – к витальной зависти

Зависть Относится к переживанию, содержанием которого является представление о том, что кто-либо обладает чем-то, что хотел бы иметь сам завидующий. В этом смысле зависть маркирует лежащее в ее основе желание. Тем не менее феноменология зависти и проявлений self, с ней связанных, не так проста. В самом общем виде зависть, как мне кажется, может быть проявлена, по крайней мере, в четырех основных формах.

Во-первых, индивид может, не осознавая это переживание, потратить свои психические усилия на подавление (ретрофлексию) имеющегося непе-реносимого или просто непонятного ему возбуждения. Чаще всего это про-исходит, если по какой-то причине осознание своей зависти является про-цессом просто невыносимым, а самость настолько фрагментирована, что человек оказывается не в состоянии предъявить свое необъяснимое возбуж-дение в какой-либо другой форме. В итоге – апатия и астения.

Во-вторых, при недостаточном осознавании своей зависти к другому человек может приложить много сил и энергии для того, чтобы обесценить достижения того самого другого, которые являются предметом зависти. Так же, как ребенок раннего возраста раскладывает свои испражнения по только что чисто убранной родителями квартире, взрослый жестоко кри-тикует очередную публикацию своего коллеги, не в силах написать ни строчки. При этом очевидно, что все силы и возбуждение тратятся на обесценивание, ничего не оставляя для какой бы то ни было продуктивной деятельности.

В-третьих, завидуя достижениям другого, можно направить имею-щееся возбуждение и энергетический ресурс зависти в более конструктив-ное русло. Например, создать нечто подобное, достигая тем самым того же или (желательно) большего успеха. Однако И в этом случае индивид не за-думывается, насколько его действия соответствуют его же потребностям. В этом случае чаще всего можно говорить об индукции потребности по-средством зависти. На поверку же часто оказывается, что совершаемые действия не питаются возбуждением фигурной потребности. Скорее чело-век реализует для этой цели возбуждение, появившееся от страха травма-тизации хрупкой и легко уязвимой (а зачастую просто фрагментирован-ной) самости. Учитывая это, становится очевидным, что удовлетворение от таких действий невозможно (если, конечно же, не учитывать кратковре-менный эффект эйфории от очередного «спасения» самости).

И, наконец, в-четвертых, осознав свою зависть, представляется воз-можным, просканировав свои потребности, найти соответствие этому пе-реживанию в одной из них10. А значит, в этом случае нет необходимости далее обслуживать «рэкетный» цикл контакта, а можно потратить имею-щееся возбуждение на удовлетворение релевантной зависти фигурной по-требности. Кроме того, в случае осознавания преждевременности удовле-творения потребности возможно принятие решения об отсрочке действий по немедленному ее удовлетворению. Такая форма обращения с завистью восстанавливает естественный процесс творческого приспособления, предполагающий высвобождение значительного количества жизненных сил, поэтому может быть названа витальной.

ВСе вышеизложенные способы обращения с завистью, на мой взгляд, можно рассмотреть через призму цикла контакта. Так, представляется оче-видным, что первые три способа обращения с завистью реализуются, не выходя за пределы преконтакта, не давая возможности сфокусировать и осознать возбуждение, реализовать его для удовлетворения релевантной ему потребности. Хотя, если быть справедливым, эти способы, конечно же, отличаются по уровню психической зрелости и, следовательно, по сложно-сти релевантных им терапевтических воздействий. И только последний способ является достаточно зрелым и позволяет завершить цикл контакта с ощущением удовлетворения и ассимиляцией опыта.

С другой стороны, следует рассматривать вышеописанные способы обращения с завистью с позиции их терапевтической эволюции. Другими словами, эти способы являются также и этапами терапии деформирован-ной зависти. Это значит, что, прежде чем клиент восстановит свою спо-собность к зрелому способу обращения с завистью, он может пройти все три предыдущих этапа. И если рассматривать этот процесс как естествен-ный и не пытаться его форсировать, тогда, возможно, удастся избежать многих сложностей в терапии. Так, например, если клиент предъявляет лишь единственно доступный ему первый способ обращения с завистью, то терапевт в качестве экспериментального ресурса может предложить ему второй, далее третий и т. д. Это значительно может продвинуть апатичного клиента в сторону принятия своей зависти и восстановления способности ее переживать. Таким образом, терапия «деформированной зависти» включает в себя несколько основных этапов: 1) диагностика уровня обра-щения с завистью; 2) поддержка эволюции обращения с завистью; 3) ска-нирование результата терапии, каковым является восстановление способ-ности к творческому обращению с завистью.

От вины и обиды – к раскаянию и прощению

Появление чувства вины является значительным событием в эмо-циональном онтогенезе человека. Это одно из первых по-настоящему со-циальных чувств, которое предполагает, что «я совершил нечто, что на-несло ущерб другому». При этом вина, в отличие от стыда, относится к действию, мною совершенному, а не к моему «Я». Именно поэтому обра-щаться с ней значительно проще. Тем не менее возможно и возникновение токсического переживания вины, лежащего в основе депрессии.

Говоря о динамическом механизме вины, следует отметить, что это чувство является производным от инверсии агрессии в поле. Однако, в от-личие от, например, стыда, также имеющего инверсивную природу, вина маркирует остаток возбуждения, часть которого уже израсходована на не-которую активность в поле, причем эта активность (в реальности или фан-тазии) нанесла ущерб кому-либо. В данном случае вина может быть пере-жита и ассимилирована посредством покаяния и получения прощения. Так выглядит благоприятная социальная ситуация, в которой вина переживает-ся на границе контакта со средой, формируя и обогащая self. Однако не-редка ситуация, когда вина ощущается человеком не на границе контакта, а внутри симбиотических отношений с объектами среды, например с роди-телями. При этом неизбежно испытываемая этими объектами обида также не может быть размещена в контакте, что делает невозможным процесс переживания и обиды, и вины. Именно таким образом функционирует по-рочный круг нарушения творческого приспособления, центрируясь вокруг симбиотического ядра «обида – вина». В случае хронификации этой дина-мической ситуации контекст начинает воспроизводить сам себя, при этом уже не имеет значения, в реальности или нет существует нанесенный ущерб, а также в реальности или лишь в фантазии человека существует обида у объектов поля. Фантазия о предполагаемой обиде приобретает са-мостоятельное значение в отрыве от существующей психологической ди-намики поля, поскольку оказывается необходимой для обоснования хро-нической вины. Сформированная токсическая вина уже не позволяет раз-местить в поле некоторую часть агрессии, как это оказывается возможным в случае психологически адекватной вины. Таким образом, возникающая у человека в поле агрессия подвергается тотальной инверсии, «обесточивая» self. При этом становится очевидной неизбежность апатии, характерной для депрессивных клиентов, психологическая динамика которых центри-рована вокруг токсической вины. Не редкость, к сожалению, в этом случае и суицидальное поведение.

Итак, возникшее как эмоциональный феномен социального характе-ра, чувство вины может приобрести аутичный характер. Однако, на мой взгляд, любая динамика, формирующая нарушения творческого приспо-собления, потенциально обратима. Описанный выше механизм хронифи-кации вины может быть рассмотрен с точки зрения ресурсов психотера-пии. Так, размещение чувства вины на границе контакта позволяет восста-новить чувствительность человека к динамике поля и соответственно спо-собность к дифференцированию реальности и фантазии. При этом восста-навливается процесс переживания, возвращающий целостность self, а ос-вободившаяся часть агрессии может быть размещена в поле в целях созда-ния более комфортных условий существования для человека11.

КРоме того, переживание в контакте вины позволяет развести же-лаемое действие и его результат, явившийся причиной вины. Только после этого у человека появляется возможность покаяния и, соответственно, по-лучения прощения. В случае, если получение прощения невозможно (на-пример, ввиду ригидности или прежней симбиотической тенденции со стороны среды), человек оказывается на перекрестке возможностей: с од-ной стороны, восстановления симбиотического замкнутого круга с реле-вантной ему потерей способности к контакту и переживанию, с другой стороны, трансформации вины в сожаление с соответствующей способно-стью оставаться в контакте в процессе переживания. В процессе психоте-рапии, особенно депрессивных и созависимых клиентов, эта динамическая ситуация требует значительной поддержки со стороны терапевта.

От отчаяния – к восстановлению витальности

Отчаяние всегда предполагает конфликт двух и более противона-правленных стремлений, в основе которых могут лежать как желания, так и интроекты. Так, активность, мотивированная желанием, может быть ос-тановлена интроектом или же другой потребностной тенденцией. Отчая-ние может быть также вызвано столкновением двух противоречивых ин-троектов. В любом случае стратегия терапевтической работы должна опи-раться на представления об отчаянии как результате тупика, образованном обездвиживающими друг друга стремлениями. Выход из этого тупика за-ключается в возможности легализации всех тенденций, его образующих. Как только все блокированные до того в отчаянии стремления получат пра-во на жизнь и проявление, посредством «взрыва вовнутрь» высвобождается огромное количество «замороженной» прежде энергии, которая теперь мо-жет быть расходована для ассимиляции аффекта отчаяния.

Присутствующий в названии данного чувства корень «чаяние» эти-мологически отсылает нас также к представлениям о его фрустрационной природе. Другими словами, отчаяние появляется в ситуации, когда какие-либо важные потребности, несмотря на ожидание их удовлетворения, ока-зываются фрустрированными. При этом отчаяние маркирует, как правило, остановку в удовлетворении наиболее важных потребностей, релевантных поддержанию безопасности и стабильности существования, а также обра-зов себя и реальности. Интенсивность же переживания отчаяния является производной от значимости фрустрированной потребности для поддержа-ния витального баланса и от представлений человека о перспективах ее удовлетворения в будущем, т. е. от ожиданий, но уже в новой редакции. Отсутствие каких бы то ни было перспектив в удовлетворении потребности и, как следствие, в восстановлении баланса в поле рождает отчаяние, при-сутствующее в феноменологии депрессий различных клинических форм и генеза. В этом случае отчаяние является эмоциональным маркером тупика, являющегося следствием фиксации дисбалансированного контекста поля с сопутствующими представлениями о безысходности.

С другой стороны, отчаяние также выступает регулятором ощущения тупика, фиксируя в неизменном хроническом состоянии психологически неблагоприятный контекст поля. В этом случае человек как бы упивается своим несчастьем, формируя замкнутый круг нарушения способности к творческому приспособлению: хронификация дисбалансированного контекста поля рождает отчаяние, постоянное воспроизведение которого в ау-тичном переживании вторично фиксирует неблагоприятную ситуацию жизненного пространства с сопутствующим ощущением безысходности. Разрыв этого психопатологического цикла выступает благоприятным про-гностическим фактором в психотерапии депрессий. Ресурсом же для вы-полнения этой задачи является возможность размещения переживания от-чаяния на границе контакта со средой.

Таким образом, контактный способ обращения с отчаянием, имею-щим аутичную природу, в некотором смысле выступает «противоядием» для его неблагоприятных психологических последствий. Приобретая в ре-зультате этого процессуальный характер, переживание отчаяния транс-формируется в некоторые другие формы агрессии (например, злость, гнев, ярость, страх12 и т. д.), предполагающие большую чувствительность к по-лю и желаниям, в нем возникающим. При этом соответствующим образом изменяются также поведенческие паттерны, регулирующие и изменяющие контекст поля, который до этого момента был неизменным и воспроизво-дил отчаяние и, как следствие, депрессию.

От психической боли – к процессу переживания

Не случайно, думаю, название этого эмоционального переживания совпадает с обозначением физиологической реакции человека на физиче-скую травму. Как разбитое колено или сломанная рука сопровождаются физической болью, так и травма, нанесенная self, маркируется болью пси-хической. Причем боль возникает в тот момент, когда полученная психи-ческая травма очень значительна и (или) внезапна и не может быть пере-жита посредством актуализации какого-либо другого чувства или эмоции (например, злости, гнева, стыда, вины и т. д.).

ПСихическая боль, на наш взгляд, является не столько отдельной эмоцией, сколько комплексным эмоциональным феноменом. Другими сло-вами, она выступает вторичным эмоциональным проявлением, производ-ным от обращения с простыми эмоциями и чувствами. Боль появляется в результате удержания чувств внутри границ self. При этом агрессия удер-жанных чувств в результате аутичной инверсии образует чрезвычайно сильное давление на self, который через некоторое время оказывается затоплен недифференцированными аффектами13. Психическое напряжение становится настолько сильным, что находится на грани выносимости. Причем чем сильнее напряжение, тем более затруднен процесс осознава-ния формирующих его чувств. Таким образом, порочный круг замыкается, формируя чрезвычайно сильный хронический дискомфорт, который и на-зывается психической болью. Боль парализует контакт и все феномены, производные от него, включая self. Любые витальные проявления угасают, поскольку все возникающее психическое возбуждение оказывается погло-щенным воронкой, образуемой замкнутым динамическим циклом боли. Возможно, именно поэтому феномену боли часто сопутствуют утрата осознавания каких-либО Перспектив на будущее, способности радоваться и получать удовольствие, апатия и ощущение безысходности; последнее может оказаться конкурирующим с желанием жить. Думаю, это один из факторов, определяющих значение и роль психической боли для феноме-нологии и динамики депрессий и суицидального поведения.

ДЛя полноты анализа феномена психической боли необходимо отме-тить, что она возникает в результате удержания не только (а может быть, и не столько) «негативных» чувств (злости, ярости, печали, вины и т. д.), но и «позитивных» (нежности, любви, удовольствия и т. д.). Причем инверсия агрессии нежности и любви, например, может оказывать более патогенное воздействие14. Боль, образуемая блокированием этих эмоциональных про-явлений, переживается гораздо тяжелее, поскольку затрагивает самые ар-хаичные элементы self. Психотерапевтический опыт позволяет предполо-жить, что чем более ранние чувства (точнее их блокирование) формируют боль, тем глубже психические нарушения, ей релевантные, и хуже тера-певтический прогноз.

ТЕрапевтическая стратегия в работе с психической болью с очевид-ностью вытекает из описанной феноменологии. Первичным является раз-мещение боли на границе контакта, которое позволяет восстановить в праах и функциях процесс переживания. Если о своей боли оказывается воз-можным сообщить лично другому человеку, то в этот момент боль оказы-вается уже выносимой («если боль не разрушила терапевта, то и я могу ее пережить»). Эта точка знаменует начало процесса переживания, в котором в чистом виде боль может присутствовать недолго. Вскоре может обнару-житься, что за болью находится какое-то другое чувство, которое также может быть пережито в контакте с другим человеком. Таким образом, пси-хотерапия психической боли оказывается похожа на расчистку «авгиевых конюшен», по ходу которой у клиента высвобождается значительное, бло-кированное до этого, момента, возбуждение, появляются желания, восста-навливается способность получать удовольствие от жизни. Витальность восстанавливается, отвоевывая self у смерти.

Параллелизм эмоционального онтогенеза и эволюции психики

В заключение следует отметить, что возникновение чувств в онтоге-незе совпадает с эволюцией чувств в филогенезе (а также в культуре). Так, для первобытной и языческой культуры характерной чертой являлась тен-денция каким-либо образом совладать с ужасом (хотя, вернее сказать, – с порочным кругом «ужас – ярость», поскольку ужас является не чем иным, как проекцией собственной ярости). Способность к контролю восстанав-ливалась посредством проекции ярости на многочисленных богов, что уп-рощало жизнь, объективируя ужас до страха. А со страхом, как известно, можно справиться (в данном случае – с помощью поклонения и жертво-приношений). На смену язычеству приходит монотеизм с его главной те-мой стыда. Именно с осознания своей наготы, которое спровоцировало стыд, начинается история человечества. Именно после появления чувства стыда Адам и Ева покидают Эдемский сад. Примечательно, что этот кон-фликт разворачивается в культуре вокруг расщепления «стыд – бесстыдст-во», разрешаясь или посредством нечувствительности к стыду (святые блудницы, оргии и т. д.), или страхом стыда, создавшим суровые пуритан-ские нравы.

ЗАвисть, появившаяся как комплементарный стыду феномен, способ-ствовала компенсации уязвимого образа себя, и позволяла разместить по-давляемые стЫдОм желания хотя бы в такой косвенной форме. Христиан-ство, пришедшее на смену Ветхому Завету, породило переживание вины (в результате осознания греховного деяния). С другой стороны, оно создало институт покаяния, помогающий адекватно распорядиться с виной за соде-янное15. Так или иначе, но во все времена и культурные эпохи процесс аутизации контактных по своей природе эмоциональных проявлений был чреват отчаянием и психической болью, а психологический комфорт был связан с возможностью человека разместить свои переживания на границе контакта с окружающей средой.

Литература

1. Виллер Г. Гештальт-терапия постмодерна: за пределами индиви-дуализма / Г. Виллер. – М., 2005. – 489 с.

2. Калитеевская Е. Гештальт-терапия нарциссических расстройств / Е. Калитеевская // Гештальт-2001. – М. : МГИ, 2001. – С. 50–59.

3. Кляйн М. Зависть и благодарность. Исследование бессознатель-ных источников / М. Кляйн. – СПб. : БСК, 1997. – 96 с.

4. Кляйн М. Развитие в психоанализет / М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. – М. : Акад. проект, 2001. – 512 с.

5. Левкиевская Е. Мифы русского народа / Е. Левкиевская. – М. : Астрель : АСТ, 2003. – 528 с.

6. Мечковская Н. Б. Язык и религия : пособие для студентов / Н. Б. Мечковская. – М. : ФАИР, 1998. – 352 с.

7. Погодин И. А. Психотерапия в эпоху постмодерна / И. А. Погодин // Гештальт гештальтов: Евро-Азиатский вестн. гештальттерапии. – 2007. – № 1. – С. 26–37.

8. Робин Ж.-М. Стыд / Ж.-М. Робин // Гештальт-2002. – М. : МГИ, 2002. – С. 28–37.

9. Этерлей Е. Н. О семантике слов с корнем яр - (в связи с исследова-нием славянского божества Ярилы) / Е. Н. Этерлей // Диалектная лексика. – Л., 1978. – С. 102–114.

10.Kernberg O. Severe Personality Disorders: Psychotherapeutic Strate­gies / O. Kernberg. – New Haven : Yale University Press, 1994.

11.Klein M. Developmentsin psycho-analysis / M. Klein. – London : Hogarth, 1952.

12.Pogodin I. Psihodinamiska pieeja personibai psihoterapija / I. Pogodin // Psihologija mums. – 2006. – N 28. – Lap. 28–31.

13.Pogodin I. Psychologiczna fenomenologia narcyzmu / I. Pogodin // Gestalt. – 2005. – N 1 (62). – S. 34–39.