Книги по психологии

19.2 Нарцистические трансформации
Т - Трансформация личности

Для иллюстрации динамики представле­ний символическо-травматического мира паци­ента в психотерапевтической ситуации мы при­водим фрагмент свободных ассоциаций. В цитируемом ниже отрывке представлена "чис­тая" продукция работы личности пациента, а не манифестации, которые вызваны теоретически­ми схемами, навязанными ему психотерапев­том. Пациент спонтанно самораскрывается, делится тем, как он живет.

Нарцистическая работа. Пациентка – женщина 26 лет, замужем, имеет ребенка, обратилась за психологической помощью. Психи­атрического диагноза нет, соматические откло­нения не выявлены, несмотря на неоднократ­ные обращения к врачам по поводу часто воз­никающей и доставляющей ей страдания тахи­кардии. Можно предположить, что панический радикал в данном случае был отнесен к вегета­тивно-сосудистым дисфункциям стрессового ха­рактера. Однако в дальнейшем станет ясно, что здесь мы имеем дело с проблемами нарцистического развития личности.

Началу психотерапии предшествовало кли­ническое интервью (1 сеанс - 50 мин.) и два консультативных сеанса (по 50 мин. каждый). Терапевтический сеанс проходил в соответ­ствии со стандартными требованиями психо­аналитической психотерапии: пациентка лежа­ла на кушетке, а аналитик располагался у из­головья. На том этапе психотерапии, фрагмент которого здесь приводится, не осуществлялась ни интерпретация, ни проработка сопротивле­ния, ни анализ трансференции. Главной задачей работы являлось "вхождение" пациента в ана­лиз и предотвращение риска декомпенсации, что объясняет не только нейтральную, но ос­торожно-сдержанную позицию, занятую нами.

Итак, ниже приводится фрагмент первого сеанса:

П.: "В мою обнаженную грудь воткнута ка­кая-то труба... Она полая с обеих сторон, откры­тая, в ней какая-то пустота... Там белый свет.

Она то сжимается, то разжимается..."

Данная тема получила свое развитие и во время второго сеанса:

П.: Внутри меня что-то держит. Рука с длинными ногтями проходит через все мое тело, проникает в голову, держит ее и царапает из­нутри...

А.: Вы продолжаете представлять все это?

П.: У меня такое ощущение, что я от этого никогда не освобожусь... В центре груди как будто вбит кол, и он на меня давит...

А.: В прошлый раз Вы тоже говорили о похожем образе.

П.: Сейчас мне представляется деревяшка. Внутри она пустая, полая...

А.: Что вы ощущаете сейчас, когда все это говорите?

П.: У меня такое ощущение, будто ее вби­вают мне в спину... Хотелось бы избавиться от этого, но не получается.

А.: Отдаете ли вы себе отчет в том, как все это возникает?

П.: Кто-то это делает...

А.: Что Вы имеете в виду?

П.: Какая-то рука со спины держится за палку или трубу. Она крепко меня держит. Такое чувство, будто она входит в тело со спины. Со стороны груди ее нет. Оттуда бьет фонтан. Такое чувство, будто в области груди образова­лась пробоина. Чувствуется какое-то давление. Как будто у меня внутри находится небольшой стержень, он передвигается то вниз, то вверх...

А.: Что Вы чувствуете, когда это говорите?

П.: Чувствую, как передвигается этот стер­жень, как бьет и сдавливает... Это стальной прут, теперь он снаружи. Он ищет меня и пыта­ется уколоть. Чувствую, как он придавил меня к стене, мне трудно дышать.

А.: Что Вам хочется сделать?

П.: Хочется выскользнуть от него, спря­таться.

А.: Что Вы сейчас чувствуете?

П.: Чувствую подавленность, возникает чув­ство страха, чувство безысходности. Внутри все сжимается, сдавливается.

А.: Продолжайте высказывать все, что при­ходит Вам в голову.

П.: Не так давно у меня было такое же состояние... Когда я гуляла с ребенком, и он чуть не попал под машину. Внутри все сдавило, сжа­лось, трудно стало дышать, даже сказать ничего не могла. Похожее чувство было после родов: на меня надевали маску, мне трудно было дышать, а они все равно надевали. Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. В ушах стук... Как будто стучит какая-то машинка... Очень знакомый не­приятный звук... После этого наркоза сильно кру­жилась голова.

А.: Что Вы испытываете сейчас?

П.: Сейчас ощущение давления присутству­ет, как будто что-то упирается в грудь и от этого трудно дышать... Мне кажется, что это чувство связано с обидой... Это давление похоже на обиду...

А.: Как это связано?

П.: Обида вызывает такое же давление.

А.: Давайте поговорим несколько более под­робно об этом.

П.: Чувствую, что голову с двух сторон чем-то сдавливают и одновременно тянут вверх... Как-то сверху, через голову, что-то затаскивают внутрь тела. В виде какого-то треугольника... Как бы имеет вид конуса, крупная пирамида. Мешает мне внутри... Создает неприятное чувство … Тер­Зает изнутри... Подтачивает... Создает Оавление... Я не хочу все это испытывать. Я их боюсь... Такое чувство, что меня не допускают. Ощущение, что какая-то сила не подпускает меня к этим чувствам. Пугает меня, что нельзя это делать, что это плохо кончится.

А.: К чему не допускают?

П.: Не допускают к мысли о смерти.

А.: Мысли о смерти?

П.: Думать о чем-то много есть грех, если будешь думать, то возникнет мысль о смерти. Боюсь. Стараюсь не думать, отвлекаться. Чем больше я буду об этом думать, тем ближе я буду подходить...

А.: Ближе будете подходить к чему?

П.: Сейчас немного тревожное состояние. Чувство подавленности.

А.: Понимаете ли, с чем оно связано?

П.: Может быть, связано с ребенком... Я все время за нее боюсь. Чувство страха. Очень часто бывают приливы страха... Вдруг, бывает, находят мысли, что может что-то произойти. Я пытаюсь отогнать их, но они волной захлестывают меня. Страшно, как бы она не осталась одна. Это чувство одиночества очень страшно. Я сама боюсъ одна оставаться. И когда думаю о ней, боюсь, что она может испытать похожие чувства.

А.: Вы опасаетесь, что с Вами может что-то случиться?

П.: Могу умереть, хотя сама в это не верю. Сейчас опять возникает такое же чувство, как на первом сеансе, чувство, испытанное в детстве. Тело не мое, оно напоминает кокон, и внутри что-то катается. Это чувство давления существова­ния. Есть извне давление, прижимающее, придав­ливающее.

А.: Что происходит с Вами теперь?

П.: Сильное давление, как будто вывернута наизнанку...

А.: Как связано то, что происходит внутри, с тем, что происходит вовне?

П.: Нечто образовывает спрессованное про­странство, оно и давит...

А.: Что происходит сейчас?

П.: Появились три руки с длинными когтями. Одна держит за голову, другая За шею, а третья Сдавливает грудь. Это связано со страхом, с боязнью. Это мои страхи меня душат.

А.: Кроме давления, напряжения, страхов, ко­торые Вас душат, что Вам еще представляется?

П.: ... (трехминутная пауза).

А.: Вы вспоминаете что-то?

П.: Вижу картину. Раньше также я ее ви­дела, думала о ней...Вьется тропинка через дрему­чий лес. Мне хочется сойти с этой тропинки и пойти погулять в лес. Но кто-то обратно тол­кает меня на тропинку. Я сопротивляюсь. Хочется немного свободы... Меня обратно загоняют на эту дорогу... В конце дороги огромная белая поляна вся в цветах, и очень ярко светит солнце.

А.: Поляна в цветах?

П.: Да. Подхожу к этой поляне. Там насту­пает умиротворение, покой, тепло... Но такое чувство, что я заблудилась в лесу...

А.: Как все это связано: Вы двигались к поляне и заблудились в лесу?

П.: Впереди есть дорога. Я знаю это, но меня что-то держит, тормозит, не дает по ней идти... Это связывается с нерешительностью, слабостью воли.

А.: Дорогу осилит идущий.

П.: Да, у меня возникает такое ощущение, что надо идти.

Комментарий. Пациентка находится в символическо-фантастическим мире: она представ­ляет, что в ее "грудь воткнута какая-то труба" или "в центре груди как будто вбит кол". Сим­волические структуры постоянно трансформи­руются: кол уже "вбивают в спину", а "в обла­сти груди образовывается пробоина и оттуда бьет фонтан". Продолговатый предмет, стер­жень, кол давит на нее, не давая вырваться, и он также претерпевает различные трансформа­ции: сначала является чьей-то рукой, а рука, в свою очередь, превращается в самостоятельное образование, которое "передвигается то вниз, то вверх" внутри нее, затем выясняется, что это та же рука, но с длинными ногтями, проника­ющими в ее тело.

Мы видим, что пациентка раскрывает нам психологическую ситуацию охваченности воз­действием травмирующей силы - "преследова­теля". При этом сама она занимает пассивно-страдательную позицию, а давящая сила - ак­тивно-агрессивную. Через некоторое время их взаимоотношения приобретают характер "напа­дения – бегства": травмирующая сила нападает на пациентку, пытается ее уколоть, бьет и сдав­ливает, а пациентка хочет ускользнуть от ее воздействия и спрятаться. Переживания паци­ентки, главным образом, сводятся к ощущению давления в области груди и ощущению затруд­ненности дыхания, к которым добавляется чув­ство страха, подавленности, безысходности, поэтому данный симптомокомплекс связывают с тахикардией.

В символическо-травматический мир па­циентки иногда "вторгается" реальность. Так, центральный элемент, вокруг которого враща­ются символические трансформации, т. е. ощу­щение давления в груди, связан с нарцистической обидой - "это давление похоже на обиду". Субъект и объект воздействия теперь соединя­ется: давление не только похоже на обиду, но и вызвано ею. Кроме того, у пациентки имеют­ся травматические впечатления, связанные с родами и ребенком, доставляющие ей некие аналоги первичных переживаний.

Имеющийся в данном случае страх смерти трансформируется в тревожное чувство неизвестности и страх одиночества. Боязнь остаться одной "перетекает" в боязнь, что подобное может случиться и с ребенком: что и он будет бояться одиночества. Оказывается, что ребенок может остаться один из-за того, что сама па­циентка умрет. И в этот момент у нее возникает переживание инфантильного характера, связан­ное с личностным расслоением: тело напоми­нает кокон - снаружи неподвижный, одеревене­лый слой, внутри которого имеется подвижное содержание, "что-то катается".

Пациентка вновь сообщает, что испытыва­ет чувство "давления". Здесь мы уже имеем дело с чувством "давления существования", которое вначале символически предстает перед ней в виде руки, сдавливающей грудь, а потом открывается как действие, вызванное соб­ственными страхами. "Это мои страхи меня душат", - заявляет она. Здесь, как и выше, внешняя травмирующая пациентку сила пред­стает перед ней в качестве интрапсихологического процесса: одна часть ее личности оттор­гает другую.

Далее мы видим, что, испытывая давление травматических впечатлений, интернального нарцистического конфликта и сверхконтроля, она мечтает о свободе. Свобода ассоциируется со стремлением "сойти с тропинки и пойти в лес", где можно проложить свои собственные пути. Самостоятельности и самодетерминиро­ванности противодействуют контролирующие силы. Но и это не конец – вновь все перево­рачивается: лес превращается в место, в кото­ром она заблудилась, а дорога выглядит теперь как заманчивый выход. В конце дороги - "ог­ромная белая поляна в цветах, и очень ярко светит солнце". На эту светлую поляну она и хочет выйти, но ей мешает "преследователь". Однако выясняется, что то, что казалось внеш­ней силой, есть внутреннее состояние "нереши­тельности", "слабости воли", проективно транс­формирующееся во внешние силы и агенты.

Продолжая анализ, сделаем акцент на про­долговатом предмете, от которого страдает па­циентка: этот "стержень" или "труба", которая ее преследует, давит на нее, либо "кол", созда­ющий у нее "пробоину", можно рассмотреть в плоскости нарцистических трансформаций[21]. То есть мы имеем дело с нарцистическим уроном, претерпеваемым пациенткой, которая испытала нарцистический стресс в условиях травмиру­ющего ее Я нарцистического ущемления в дет­стве. Этот нападающий на нее "кол" является символом, пробивающим ее нарцистическую целостность и создающим у нее нарцистические раны, В результате давящего, травмирую­щего самоуважение воздействия у пациентки возникает массивное нарцистическое возбужде­ние, обида, ярость, злость.

Не выражая своих аффектов, не имея эф­фективных способов связывания возбуждения и зрелых форм защиты, пациентка осуществляла анапсиотическую работу. В ходе этой работы возникло психическое сжатие, образовалась сво­еобразная расслоенная структура: периферичес­кая часть в виде "кокона", сгущения закрыла собой внутреннее нарцистическое возмущение, не находящее эффективного выхода. С этим накопленным возмущением, нарцистическим стрессом и нарцистической обидой связаны Я-репрезентация мученицы и интернализованный объект в виде обидчика.

Представленный нами анализ подтвержда­ется данными, полученными в работе с другой пациенткой. В этом, втором случае, пациентка Л. формирует в работе личности состояние анапсиоза, достигая "одеревенелости" и интроективно идентифицируясь с "вбитым в нее колом". Создавая своеобразный "деревянный" защитный панцирь, она одновременно внутрен­не опустошает себя, добиваясь полной эмоци­ональной анестезии. Ниже приводится фраг­мент сеанса:

Л.: Когда мне предлагали делать то, что я не хочу, у меня возникало чувство, что в грудь мне вколачивают кол. Кол проходил в меня и становился мною, и я сама становилась как этот кол.

А.: Как ощущаешь себя сейчас, когда это рас сказ ываешь?

Л.: И сейчас, когда говорю это, я ощущаю себя так, как будто в меня вбит кол... Мне роди­тели и другие люди говорили, что меня невозмож­но пробить. Мне приходит в голову, что в какой-то момент возникло такое состояние, что кол, его восприятие и ощущение - это и есть мое спасение. Когда на меня 'напирали", заставляли что-то делать, наказывали, я могла молниеносно восста­новить это искусственное ощущение, будто в меня вбит в кол. И тогда я становилась совершен­но непроницаемой для людей. Это была моя опора.

А.: Ты отождествила себя с колом для защи­ты и в результате обрела качество этого кола?

Л.: Абсолютно точно. Эти слова описывают то, что есть в прямом, буквальном смысле слова.

Комментарий. Кол, о котором говорит пациентка Л., кроме прочего, является симво­лом пробивания нарцистической целостности, аналогом нанесения нарцистической раны. Па­циентка демонстрирует нам свой метод преодо­ления нарцистического стресса в виде присво­ения качеств угрожающего объекта. Работа за­щиты идет в направлении того, что мы назвали анапсиозом: с ним связано психическое сжатие, образование "сжатых" структур, а также репли­кация личности. Идентифицируя себя с тем, что наносит увечья, с этим плотным, пробивающим колом, она сама становится, как кол, и обретает качество кола. Можно сказать, что в этот процесс работы личности вовлечен также меха­низм идентификации с агрессором.

А.: Ты говоришь, что сейчас впадаешь в такое же состояние, как в детстве?

Л.: Да, каждый раз, когда ты начинаешь про меня говорить, именно это и происходит.

А.: Ты находишь связь между моей интерпре­тацией и твоим состоянием. А как проявляется это состояние в жизни?

Л.: Оно возникает автоматически и очень сложно ухватить, захватить этот момент, мгно­вение. А потом его остановить, т. е. снова рас­слабиться, перестать ощущать внутри этот кол, очень сложно, почти невозможно.

А.: Когда ты ощущаешь этот кол внутри, есть ли еще какие-то чувства, переживания?

Л.: Я вспоминаю сейчас, что нет ни чувств, ни переживаний. Все, что касается эмоций, ста­новится каким-то мертвым, как будто выключа­ются все ощущения. В этот момент я знаю, что у меня тут же холодеют конечности, вообще все тело холодеет, и подозреваю, что у меня снижается температура.

А.: Значит, кроме ощущения, чувства, что ты превратилась в кол, возникает состояние от­сутствия каких-либо ощущений, состояние омерт­велости, чувство холода или похолодания?

Л.: Это ощущение, что ты уже не человек; тело твое не мягкое, а твердое. Можно даже сказать, что оно не мягкое, не теплое, а твердое, холодное, стальное, и его нельзя повредить. Оно становится в буквальном смысле слова неуязви­мым. В этот момент можно спокойно умереть. Все равно, живешь ты или нет, Потому что ты неуязвим.

А.: Неуязвимость – это и есть то достиже­ние, которое ты имеешь, превратившись в кол?

Л.: Да. Ты неуязвим, тебя уже ничто не может достать в этот момент.

Комментарий. Здесь, применив один из приемов Индукционного анализа, Мы вовлек­ли в пространство ассоциаций пациентки сим­волические трансформации другой пациентки из описанного уже нами аналитического случая.

А.: Интересно, что ты скажешь относи­тельно схожей картины, которая возникла у одной женщины: стержень пробивает ее Я то в спине, то в груди. И у нее возникает ощущение пробоины или фонтана, который бьет из груди. Следующая наблюдающаяся трансформация состоит в том, что этот стержень проникает вглубь ее, стано­вится внутренним содержанием, которое начина­ет давить на нее уже изнутри.

Л.: Я поняла, о чем идет речь: она не смогла сделать этот кол собою, и он ей мешает. Если бы она сделала так же, как и я, ей стало бы легче, потому что тогда она уже овладела бы этим стержнем, и он не доставлял бы ей хлопот, не мучил ее. А сейчас он, как заноза, сидит в ней, и она не знает, как вытащить эту занозу. У нее положение хуже, потому, что она как кровоточа­щая рана. Мне кажется, что эта женщина много плачет. Я думаю, что она практически не может общаться с окружающими людьми, потому что каждый человек как бы задевает эту занозу, и она Начинает изнутри раздирать эту женщину.

А.: Ты довела до конца то, что ей не удалось, выработав у себя состояние одеревенелости. И теперь, если что-то не по-твоему, ты автомати­чески впадаешь в это состояние "застывания". Но и более "суровый " способ совладения, выработан­ный тобою, также создает проблемы.

Л.: Я восприняла все сейчас мне сказанное отстраненно. Смотрю на себя со стороны, как на другого человека, у которого есть масса проблем... Сейчас стало возникать ощущение, что эта оде­ревенелость извне стала приближаться, окружила меня стеной. Но я не стала ею, как это бывает обычно. Я не надела на себя эту оболочку. Я держу ее на дистанции. У меня возникает защита про­тив этой деревянной стены[22].

А.: А чем нынешняя защита отличается от надвигающейся деревянистой стены, ведь она тоже твоя защита?

Л.: Моя нынешняя защита живая, а та – деревянная. Вот она теперь меняется, преврати­лась в цепную собаку. Это я ее посадила на цепь, я справилась, смогла это сделать. Мы с тобой говорим, а она на нас смотрит. Смотрит прямо в глаза таким ои\епеневающим, приковывающим взглядом. Становится жутко, чувствую себя не­комфортно. Но вот что интересно: и она меня боится... и даже больше, чем я ее. Так вот мы и сидим... И взгляды наши прикованы друг к другу.

Комментарий. На интерпретацию анали­тика пациентка Л. автоматически реагирует анапсиотической реакцией, которая затем начинает трансформироваться. Возникает связанное с анапсиозом состояние удвоения – пациентка Л. делает себя посторонним человеком и смотрит на себя отчужденно, со стороны. Тем не менее, анапсиоз охватывает ее; она чувствует прибли­жение этого состояния, образно представляя его в виде окружающей ее стены, в которую затем готова превратиться сама. Обычно, ста­новясь "одеревенелой", она защищала себя от травмирующей стимуляции. Теперь она обра­щается с этим состоянием как с чуждой, опас­ной силой, которую не допускает в себя и отстраняет на некоторую дистанцию. Пациен­тка смогла "приструнить" ее, символически посадив, как злую собаку, на цепь. Хотя анапсиотическое состояние и не "отпустило" ее целиком, пациентка чувствует гордость за то, что не сдалась, что оказалась сильнее этого состояния. Можно даже говорить об отслоении идентификации с агрессором, которая, будучи спасительной в детстве, затем превратилась в оковы, защитную броню, задерживавшую в даль­нейшем развитие личности.

Здесь мы также имеем пример работы личности, в процессе которой происходят кар­динальные трансформации: пациентка Л. под­вергает деонтизации экзоличность, представ­шую в виде окружившей ее стены, т. е. оболочки личности. Она делает ее чужой для себя, про­водя, таким образом, конструктивную работу личности. В результате этот личностный слой отторгается, но речь, конечно, идет о градуаль­ном процессе. Образно говоря, на этом этапе две части личности – Я и отторгнутая часть, как в поединке, встали друг против друга на безо­пасном расстоянии. В дальнейшем работа лич­ности, чтобы быть продуктивной, должна про­исходить в направлении переработки отторгну­той структуры, в ходе чего будут присваиваться личностные новообразования.

Страх смерти. Теперь немного погово­рим о страхе смерти, обнаружившемся у первой пациентки. Она боится, что умрет, и ее близкие будут страдать, оставшись одни. В особенности же она боится за участь своей дочери, которая может, как она думает, претерпеть схожую судь­бу – одиночество. В результате у нее образова­лись различные фобии, связанные со страхом смерти. В действительности ее страх смерти и различные его дериваты скрывают проблему, коренящуюся в привязанности. Задержка разви­тия объектных отношений, доминирование во внутреннем мире значения плохого объекта - "плохой мамы", который она пыталась видоиз­менить, а также высокий уровень чувства уяз­вимости, беззащитности, бессилия создают страх утраты привязанности.

Привязанность к мужу и дочери, обретенная пациенткой, обладает для нее сверхценно­стью, хотя от нее она и страдает. Имеющееся у нее, кроме того, чувство уязвимости достав­ляет ей страх утраты и этой сверхзначимой привязанности, которую, с другой стороны, она хотела бы утратить, чтобы освободиться. Дело на этом не завершается: ее привязанность имеет эндогенные основания. Пациентка ис­пытала фундаментальную фрустрацию разви­тия близости: в детстве она чувствовала глубокое одиночество, ненужность, брошенность. Хотя между ней и матерью возникла своеобразная стена – подвергались фрустрации и потребность в любви, и чувство безопасно­сти, однако их связь была очень крепкой. С другой стороны, у пациентки сформировался образ "хорошей мамы", расходящийся с насто­ящей матерью. По словам пациентки, у нее в детстве возникали перепалки с матерью по поводу того, хорошая та мать или нет. В таких случаях споры резко пресекались матерью, которая говорила: "Я тебе не нравлюсь, иди и живи с другой мамой".

Некоторые особенности развития пациен­тки наглядно просматриваются из следующего фрагмента ее рассказа:

"Мне часто в детстве снились кошмары... Идет война, скорее всего Великая Отечественная... Мою маму поймали фашисты... Я бросаюсь ее искать везде, где возможно. Спрашиваю у прохожих, не видели ли они ее. Но куда бы я не пришла, ее нигде нет: все меня отсылают дальше. Говорят, ее видели в каком-то сарае. Ощущение такое, что она исчезла, так бывает когда пропадает что-то ценное. Она должна быть где-то недалеко, но ее нет... Я проснулась от страха и побежала к матери, но остановилась у ее дверей. Я не могу войти, потому что она меня отругает. Она не любит, когда ее по ночам будят. Я возвращаюсь в постель и до утра не смыкаю глаз, пытаясь бороться со страхом".

В детском травматическом сновидении па­циентки проглядывается страх сепарации и потери объекта любви. Травматические впечат­ления детства, в том числе подобные травма­тические сновидения, оказывают сильное вли­яние на становление детских привязанностей. Гонимая травматическим страхом утраты объек­та любви, девочка бежит к матери искать ус­покоения, закрепить свою пошатнувшуюся уве­ренность в близости. Приближаясь к матери, она сталкивается со страхом, теперь кореня­щимся в приближении: она боится матери. Фрустрация любви, недостаток участия, а также враждебное обращение с ней со стороны мате­ри создавало у девочки задержки в развитии сепарации и становлении нормальных привя­занностей. Кроме того, эта психологическая ситуация вызывает у девочки кошмарные сно­видения, которые, в свою очередь, воздейству­ют на нее, усиливая чувства уязвимости и нарцистической ущербности.

Бессознательная связь с матерью не позво­ляла войти в связь с отцом, а впоследствии стала препятствием к развитию нормальных зрелых отношений с мужем. Чрезмерная фиксированность в пределах материнской привя­занности создавала препятствия на пути вхож­дения в эдипову ситуацию: Задержка развития, связанная с этим комплексом, ослабляет фор­мирование структуры триадических отношений. Строго говоря, здесь нужно говорить об особой трансформации эдипового комплекса. Что ин­тересно, в ходе клинического интервью паци­ентка вообще не затрагивала тематику, связан­ную с фигурой отца. Она буквально навязчиво кружилась вокруг травмирующих ее воспомина­ний, касающихся отношений с мамой. Есте­ственно, необходимо учитывать то, что связь с матерью была фрустрирующей, отвергающей, препятствующей формированию уверенности в себе, независимости и самоуважения – нарцистической регуляции.

Конфликт и травма. Теперь вкратце затронем вопрос о взаимодействии двух факто­ров в психопатологической организации лично­сти: Интерналъного конфликта (нарцистического и ненарцистического) и Психологической Травмы. Воспользуемся данным клиническим случаем для формулировки следующего этиоло­гического положения: Психопатология лично­Сти есть транзактнып феномен (психическая Организация), детерминированный как интерналъным конфликтом (нарцистическим и не-нарцистическим), Так и психологической трав­Мой (острой или куммулятивной).

Интернальный конфликт

X

Психологическая травма

19.2 Нарцистические трансформации

Психопатология личности

Рис. 28. Психопатология личности как транзактная психологическая организация, детерминированная взаимо­действием интернального конфликта и психологической травмы, которые сами, в свою очередь, находятся под влиянием обратного воздействия личности.

Сформулированное положение, а также по­нятие расслоенной структуры личности позволя­ют нам говорить о следующей классификации психопатологических констелляций личности. Она состоит из трех психопатологических кон­фигураций личности: 1) психологическая травма локализована в пределах эндоличности, а интер­нальный конфликт – в пределах экзоличности; 2) интернальный конфликт носит эндоличностный характер, а психологическая травма задевает экзоличность; 3) интернальный конфликт и психологическая травма создают диффузную струк­туру. Для разъяснения некоторых важных мо­ментов "работающей" психотерапии, т. е. про­цессов психотерапевтической работы, мы вос­пользовались текстами клинического интервью.

19.2 Нарцистические трансформации

Рис. 29. Психопатологические конфигурации лично­сти, образующиеся транзактным сочетанием психологи­ческой травмы (1) и интернального конфликта (2), где А – конфигурация, в эндоличности которой локализована психологическая травма, а в экзоличности – интернальный конфликт; В – структура, в которой интернальный конфликт находится в эндоличности, а психологическая травма экзоличности; С – структура, образованная диффузным сочетанием двух взаимодействующих факторов (1) и (2).

Напомним, что З. Фрейд, развивая психо­логическую теорию неврозов, первоначально сформулировал травматическую теорию, кото­рая потом была заменена теорией психического конфликта. Хотя от понятия травмы он до конца так и не отказался, однако, ее роль, в конце концов, была сведена к роли триггера. В психоанализе травма понимается как аффектив­ный, болезненный опыт, пережитый субъектом и подвергшийся позже вытеснению. Необходи­мо различать инфантильные травмы, которым в психоанализе, собственно, и придавалось ос­новополагающее значение не только в начальный период становления, но и в современных теориях нарцистического развития личности, от актуальных взрослых травм, вызванных трав­матическим стрессом. Этот, последний вид пси­хической травмы мы неоднократно анализиро­вали в нашей работе. Теперь затронем вопрос инфантильных травм в рамках психодинами­ческой модели. Если акцент ставится на трав­матическом факторе в этиологии невроза, то симптомы – феномены невроза – являются по­следствиями травматического опыта. Травмы относятся к раннему детскому опыту ребенка, который подвергается инфантильной амнезии, прерывающейся лишь отдельными фрагмента­ми опыта – маскирующими (экранирующими) воспоминаниями. Они состоят из сексуального и агрессивного опыта и нарцистических ран (нарцистических обид и шрамов). Таким обра­зом, в психической травме тесно переплетают­ся следующие аспекты: ранний детский генез, инфантильная амнезия, сексуально-агрессивные содержания и нарцистические раны. Функцио­нально травма является аффективно-когнитив­ным образованием.

Последствия травмы подразделяются на положительные и отрицательные. Положитель­ные последствия характеризуются фиксацией на травме и компульсией к повторению. Подоб­ные реакции могут быть инкорпорированы в ЭГО и превращены в черты характера. Так, при наличии в детстве фиксации на материнской привязанности субъект может в течение всей своей жизни искать женщину, которой он мог бы подчиняться. При наличии фиксации на сексуальном совращении девушка в дальней­шем может направить свою сексуальную жизнь на то, чтобы вновь и вновь провоцировать сексуальные посягательства в свой адрес. От­рицательные последствия – это защитные реак­ции, которые проявляются как избегание трав­матического опыта; они могут трансформиро­ваться в торможения и в фобии. Негативные реакции тоже вносят свой вклад в формиро­вание характера как фиксации с противопо­ложной тенденцией.

Невротические симптомы в более узком смысле являются конфликтными образования­ми, создающимися двумя тенденциями, связан­ными с травмой. Симптомы, задержки ЭГО и черты характера имеют свойство компульсии, т. е. внутреннего принуждения. Они обнаружи­вают относительную независимость от других психических процессов, приспособленных к тре­бованиям реальности. При компульсии внут­ренние принуждения не согласуются с логичес­ким мышлением и реальностью. Компульсивные структуры не подотчетны контролю ЭГО, не подчиняются требованиям реальности, а на­оборот, направлены на доминирование над ЭГО. При высокой интенсивности этих структур и доминировании их проявлений в ЭГО достига­ется господство внутренней психической реальности над внешней реальностью, что созда­ет предпосылки для развития психоза. В любом случае, фиксация на прошлой травме приводит невротика к заторможенности жизненных про­явлений и неприспособленности к внешней реальности.

Детская травма может непосредственно привести к возникновению детского невроза, который протекает явно или неявно. Чаще всего детский невроз в латентный период как бы заглушается, затихает, т. е. приобретает форму латентности.

В дальнейшем невроз реактивируется либо при наступлении половой зрелости из-за интен­сификации влечений, либо из-за защитной организации ЭГО. Эта защитная структура ЭГО создается для обороны от травматического опыта, связанного с новыми требованиями реальности и жизненными задачами, которые субъект должен решить.

Двойственность психотерапии. Теперь в заключение коснемся вопроса, который мы уже обсуждали применительно психоаналити­ческой работы. Речь идет о месте работы деонтизации и работы онтизаций в общем про­цессе психотерапевтической работы. Мы дума­ем, что действенная психотерапия обязательно должна включать в себя два психологических движения личности: первое - это движение от нечто к ничто, а второе – движение от ничто к нечто. Движение от нечто к ничто состоит в элиминации, устранении нечто: симптома, рас­стройства, комплекса, проблемы и т. д. Это есть работа устранения, уничтожения, освобожде­ния, т. е. превращение негативного содержания в ничто или пустоту. Другое движение - дви­жение от ничто к нечто – заключается в утвер­ждении нечто, созидании связи, отношения, качества и т. д.

Из предлагаемой нами концептуальной схемы становится ясна недостаточность и тех­ники понимания, и техники отреагирования как основополагающих методов психотерапии. Само по себе понимание нечто без работы личности остается голым знанием, а отреагирование накопленного (или ущемленного) аффекта не меняет психическую структуру, с которой он связан. Эффективная психотерапия требует активации зрелой работы личности, содейству­ющей переменам личности.