Немного о происхождении дискуссии
Е - Естествознание, философия и науки о человеческом по­ведении в Советском Союзе

Ирония ситуации заключается в том, что вопреки мнению зарубеж­ных обозревателей, считавших, что в основе споров вокруг генетики (имевших место во времена расцвета лысенкоизма — с 1948 по 1965 г.) лежал интерес к человеку, этот интерес даже не упоминался в советских публикациях того периода; вместе с тем в последние годы (когда на Западе уже думали, что беспокойство по поводу генетики в Советском Союзе уже прошло) развернулось обсуждение проблемы отношения марксизма к генетике человека.

Как уже отмечалось выше, в главе 4, Трофим Лысенко, правивший советской генетикой в 40-х и 50-х годах, в своих работах не касался во­просов роли генетических исследований при изучении человека Споры вокруг лысенкоизма в Советском Союзе были связаны с проблемами уро­жая и продуктивности животных, а не с проблемами человека. Сам Лы­сенко делал упор на совершенствовании методов ведения сельского хозяйства, скрывая свои провалы в этой области за завесой широкове­щательных заявлений и призывов, а также пользуясь поддержкой со стороны политических лидеров (см. главу 4).

Однако молчание лысенкоистов по поводу проблем генетики человека вовсе не означало, что эти проблемы не имели идеологического значе­ния. На самом деле, сознательное избегание этих проблем являлось до­статочно красноречивым свидетельством в пользу их социального и по­литического значения — достаточно вспомнить о том, что с начала 30-х годов и до момента падения власти Лысенко в генетике в 1965 г. генетика человека была областью исследований, запрещенной в Советском Сою­зе, что ее возрождение произошло только в начале 70-х годов. Попытки объяснить человеческое поведение, используя представления о врожден­ных или генетических его характеристиках, рассматривались в Совет­ском Союзе как неправильные начиная с конца 20-х годов, когда под давлением политических властей были свернуты имевшие весьма непро­должительную историю советские исследования по евгенике, в осущест­влении которых принимали участие как марксисты, так и немарксисты [357]. Однако даже еще раньше этого времени отдельные представители совет­ских властей обращали внимание на политические аспекты изучения проблемы «природа — воспитание». Так, например, Николай Семашко, бывший с 1918 по 1930 г. народным комиссаром здравоохранения, писал: «Решение вопроса о взаимоотношении между биологическим и социаль­ным фактором в современной медицине является лакмусовой бумажкой, определяющей марксистскую или буржуазную постановку основных медицинских проблем»[358]. В 30-х годах положение, при котором идеологи нацизма делали упор на евгенические меры и расовые различия, означа­ло, что ни один советский автор не мог поднимать вопросы, связанные с исследованием генетики человека, без того, чтобы не вызвать подозре­ния по поводу своих политических убеждений.

Во времена Сталина и Лысенко задача по формированию нового со­ветского человека ставилась как задача, стоящая перед психологами, педагогами и политическими лидерами, а не перед генетиками. Господ­ствующей доктриной являлась точка зрения примата «воспитания», которая обычно соединялась с павловским учением об условных реф­лексах. Поскольку существовали не только сторонники павловского уче­ния, но и его противники, а также представители других школ и направ­лений, то нельзя говорить о том, что поголовно все придерживались именно этой доктрины, однако до конца 60-х годов большинство совет­ских психологов и педагогов подчеркивали возможность формирования у детей свойств личности и талантов путем создания соответствующих социальных условий. Особенное влияние взгляды Павлова имели в 40-х и 50-х годах, однако до 1936 г. и после 1956 г. сильное влияние имела и «школа Выготского». Л. С. Выготский и его знаменитые ученики —

А. Р. Лурия и А. Н. Леонтьев имели свои пристрастия в исследовании психики, каждый внес в них нечто новое, но все они при этом были едины в подчеркивании решающего значения социальной среды для процессов формирования человеческой психики, связывая этот принцип с марксист­ским учением (см. главу 5). Выготский подчеркивал, что марксистский подход к изучению проблем психологии заключается в изучении «внеш­них» или «социальных» истоков происхождения речи и мышления чело­века [359]. Лурия писал о том, что, изучая явления психики, «необходимо выяснять социальные и классовые факторы, лежащие в их основе»[360]. Леонтьев, чья теория «социальной деятельности» стала доминирующей в советской психологии 70-х годов, писал, что «сознание с самого начала является социальным продуктом»[361]. Все трое были убеждены в том, что свойства и черты человеческой личности должны объясняться в рамках тех социальных отношений, в которых существует человек.

В конце 60-х годов положение, при котором в Советском Союзе су­ществовало единство по вопросу об источниках формирования челове­ческого поведения, начинает меняться. К числу многообразных и слож­ных причин, приведших к подобному изменению, можно отнести сле­дующие:

— возрождение в это время всех областей духовной жизни совет­ского общества после периода сталинской ортодоксальности.;

— конец господства «лысенкоизма» означал, что сам предмет изу­чения генетики уже не был связан с теми идеологическими опасностями, которые существовали ранее; возрождение исследований по генетике растений и животных позволяло говорить о распространении генетиче­ских исследований и на человека;

— во всем мире в психологии росло понимание значения физиологии, врожденных, генетических факторов на процесс формирования психи­ки человека; к этому времени стали известны сотни болезней чело­века, связанных с наличием вполне определенных аномалий в гене- тйческих его структурах. Более того, в этот период начинают утрачи­вать почву под ногами теории психологии и лингвистики, согласно кото­рым в момент рождения разум ребенка представляет собой «чистую доску»;

— быстро развивающиеся исследования в таких областях, как пси­хофармакология и психонейрология, давали результаты, ясно свидетель­ствующие о том, что нельзя объяснить умственную деятельность без обращения к химии, биологии и физиологии; кроме того, возможность создания «искусственного интеллекта» привлекала внимание к различ­ного рода внутренним структурам, а не к социальной среде;

— и наконец, многие предсказания относительно «отмирания пере­житков прошлого», сделанные советской марксистской теорией, подчер­кивающей примат «воспитания», не сбылись.

Означало ли это, что эта теория была неправильной? Преступность, которую эта теория объявляла «пережитком капитализма», продолжала существовать и спустя 50 лет после революции, не обнаруживая призна­ков исчезновения. Алкоголизм, проституция и другие отклонения от со­циальных норм, которые, как считалось, должны были исчезнуть под влиянием правильного воспитания и политического руководства, не только не исчезли, но, как представляется, даже возросли. (В отсутствие официальной советской статистики, отражающей положение в стране с различного рода социальными отклонениями, западным наблюдателям очень трудно судить о. действительных тенденциях, имеющих место в этой сфере жизни советского общества.) Перед лицом этих процессов, про­исходящих в обществе, советские психологи, юристы, генетики и специа­листы в области здравоохранения начали искать альтернативные под­ходы к решению стоящих перед ними проблем.

Истоки обсуждаемой дискуссии поначалу можно было обнаружить лишь в отдельных диссертациях и публикациях, помещаемых в различного рода профессиональных журналах. Такое положение объясняется тем, что именно в такого рода работах можно было тогда высказывать взгля­ды, не совпадающие с ортодоксальными марксистскими философскими позициями, не опасаясь при этом привлечь к этим взглядам слишком пристальное внимание. Только десятилетие спустя исследования ранее запрещенных проблем попали в поле зрения широкой общественности и периодической печати.

Психологи были одними из первых, кто обратился к исследованиям этих вопросов. В 1961 г. Б. М. Теплов публикует книгу под названием «Проблемы индивидуальных различий», а спустя год еще одну — «Ти­пологические свойства нервной системы и их значение для психологии». Эти работы положили начало новому направлению или школе в совет­ской психологии, которое подчеркивало наличие различных типов людей и соответственно различных типов умственных процессов. Один из уче­ников Теплова — В. Д. Небылицын продолжил эту работу, став редакто­ром серии работ под общим названием «Типологические особенности высшей нервной деятельности у человека». В 1969 г. Небылицын отказы­вается от павловской терминологии в названии этой серии работ и дает ей новое название — «Проблемы дифференциальной психофизиологии»'. В серии своих работ И. В. Равич-Щербо, принадлежавшая к этой школе исследователей, пришла к выводу о том, что большая часть индивидуаль­ных различий в процессах умственной деятельности, изученных ею, объяснялась генетическими особенностями испытуемых[362]. Приблизи­тельно в то же самое время другой исследователь — В. А. Крутецкий сделал вывод о том, что способности к математике наследуются.

Все эти исследования рассматривались как подрывающие основы советской педагогической психологии, поскольку ставили под сомнение идею о способности сформировать талант и личность в человеке, не об­ращая внимания на его внутренние особенности. Однако в то время эти исследования не наделали большого шума. Вместе с тем можно себе представить, какой шум они могли наделать, если перенестись на мгно­вение в 1976 г., когда бывший тогда министром просвещения СССР М. А. Прокофьев (заметивший наконец, что делается в подведомствен­ных ему исследовательских учреждениях) говорил с трибуны XXV съезда КПСС о том, что «осуществление всеобщего среднего образования под­растающих поколений на практике доказало антинаучность представле­ний о наличии якобы наследственных ограничений в развитии интеллекта человека — представлений, взятых на вооружение буржуазным общест­вом в обоснование классовой образовательной политики в угоду правя­щей элите. Советская наука противопоставила этому лженаучному утверждению единственно верное материалистическое положение о без­граничной возможности развития человека в благоприятных социальных условиях»[363]. В конце 60-х и начале 70-х годов, однако, борьба вокруг этих вопросов еще не развернулась в полном масштабе и психологи продол­жали спокойно работать над изучением роли наследственных факторов.

В начале 70-х годов некоторые из ведущих советских философов стали замечать работы психологов и генетиков в этом направлении и пы­таться осмысливать их значение для марксизма и диалектического ма­териализма. В то время главным редактором ведущего советского фило­софского журнала «Вопросы философии» был И. Т. Фролов — человек, создавший себе репутацию противника Лысенко, опубликовав в 1968 г. книгу о философских проблемах биологии [364]. Фролов стремился к диалогу естествоиспытателей и философов и хотел при этом избежать догмати­ческого тона, присущего ранней советской философии; в результате этого дискуссии за «круглым столом», организованные журналом «Вопросы философии» на тему о «соотношении биологического и социального», носили настолько откровенный характер, что их материалы так и не были полностью опубликованы. Тем не менее были опубликованы отдель­ные материалы этих дискуссий, а также обзор писем, явившихся откли­ком на нее '.

В соответствии с атмосферой, царившей в начале послелысенков - ского периода, участники дискуссий были готовы терпимо отнестись к различным точкам зрения, однако многие философы были при этом шо­кированы заявлением биолога А. А. Нейфаха по поводу того, что люди не только существенным образом различаются по своим интеллектуаль­ным и артистическим способностям, но что советские власти должны ис­пользовать эти научные открытия с целью «создания особо одаренных людей, необходимых для ускорения темпов научно-технического про­гресса, развития искусства и т. п.»[365]. Сославшись на преимущества ис­пользования методов генетической инженерии, в частности метода кло­нирования в сельском хозяйстве и животноводстве для улучшения их продуктивности, Нейфах задается вопросом: почему те же самые методы не использовать по отношению к людям с целью повышения их творче­ских возможностей в таких областях, как наука и искусство? Подумать только, продолжает он, что можно было бы совершить в науке, если бы появилась возможность сохранять и репродуцировать генотип таких людей, как Эйнштейн.

В ходе уже упоминавшихся дискуссий за «круглым столом», состо­явшихся в начале 70-х годов, выяснилось, что лишь небольшое число ученых разделяют энтузиазм Нейфаха по поводу применения методов генной инженерии к человеку. В самом деле, ни один из участников дис­куссий (из тех, чьи выступления были опубликованы) не высказал пря­мой поддержки предложения по применению методов клонирования к человеку. Некоторые из участников, правда, согласились с возможно­стью использования методов генной инженерии применительно к чело­веку, обусловив это использование наличием жесткого контроля. Так, А. А. Малиновский высказался в том смысле, что не следует «бояться» самого слова «евгеника», поскольку существуют как негуманные, так и гуманные формы ее использования. Известный советский специалист в области медицинской генетики Н. П. Бочков высказал несогласие с теми, кто был склонен преувеличивать роль среды, говоря о формирова­нии поведения человека. Касаясь вопроса о понятии «евгеника», он за­метил, что «жизнь покажет, приживется ли этот термин или нет».

В. П. Эфроимсон согласился с Нейфахом в том, что различные та­ланты человека определяются генами, и призвал к созданию «педагоги­ческой генетики», которая бы занималась изучением генетических осо­бенностей одаренных людей[366]. Взгляды Эфроимсона по поводу роли генетики в формировании поведения человека до сих пор не опублико­ваны в советской печати, с ними можно ознакомиться по публикациям «самиздата», в частности в «Политическом дневнике»[367]. Этот журнал вы­ходил под редакцией Роя Медведева, являющегося марксистом неорто­доксальных взглядов, и представлял собой форму критики советского руководства «слева». В ходе дискуссии, организованной журналом «Во­просы философии», Эфроимсон также пытался связать свои взгляды с марксистской теорией. Неправильно, утверждал Эфроимсон, думать, что эти взгляды противоречат марксизму, поскольку одним из лозунгов марксизма является: «От каждого по способностям, каждому — по


Потребностям»; согласно Эфроимсону, этот лозунг, по крайней мере, исходит из существования различий в способностях людей.

В ходе дискуссии взгляды Эфроимсона подвергались жесткой кри­тике. Так, психолог А. Н. Леонтьев отметил, что подход Нейфаха ведет к возрождению «ложного биологизма» в учении о человеке и творческих силах общества. А. Ф. Шишкин, специалист по вопросам марксистской этики, увидел основную ошибку Нейфаха в уделении слишком боль­шого внимания роли «гениев» в развитии общества, что противоречило, по мнению Шишкина, марксистской концепции о роли личности в исто­рии, утверждающей, что ответственность за прогресс общества лежит на «широких народных массах». В. Н. Кудрявцев заметил, что попытки определить, какой генотип является «желательным», а какой — нет, всегда оказываются связанными с предубеждением по отношению к тем или иным людям или группам людей.

Таков был вкратце круг вопросов, обсуждавшихся в ходе названных дискуссий и ставших позднее предметом более широких дискуссий; од­нако в то время материалы дискуссии остались известными лишь доста­точно узкому кругу людей: участникам закрытых заседаний в Институте философии АН СССР, подписчикам журнала «Вопросы философии», которые пытались прочесть между строк краткого изложения этих дис­куссий в этом журнале, а также читателям журнала Р. Медведева. В 1971 г. дискуссия по проблеме «природа — воспитание» выплеснулась на страницы известного советского журнала «Новый мир», что нашло отражение в трех статьях, о которых речь пойдет ниже.