МЕТАМОРФОЗЫ СТЕРЕОТИПОВ, ИЛИ ЕЩЕ РАЗ О НАУЧНОЙ ЭМИГРАЦИИ

(ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ)

В опубликованных журналом в минувшем году открытых письмах Б. М. Величковского [2], А. Б. Орлова [5], А. В. Юревича [11], Г. В. Парамей [6] была поднята очень важная и новая для нас тема — Взаимоотношения между учеными, живущими в России, и российскими учеными, проживающими за рубежом. Ее актуальность вытекает из того, что наша научная диаспора сейчас как никогда велика, влиятельна и играет все бОЛьшую роль в системе отношений между российской и мировой наукой. Вместе с тем во взаимоотношениях диаспоры с учеными, пока не уехавшими из России, возникают непростые проблемы.

1.НОРМАЛЬНОЕ ЯВЛЕНИЕ?

В своем очень обстоятельном и содержательном письме Г. В. Парамей отстаивает «нормальность» явления научной миграции. Сопутствующие этому попытки доказать российскому читателю, что свободное перемещение ученых из страны в страну — это нормальное явление, а к эмигрантам нельзя относиться в духе советских стереотипов — как к «отщепенцам» и «предателям родины» — напоминают спортивный прием «бой с тенью», т. е. с воображаемым противником. Хочется надеяться, что это — лишь артефакт взгляда на Россию «извне», откуда она до сих пор видится страной, где естественное право человека переместиться в другую страну подвергается сомнению. В то же время, говоря о «нормальности» научной (э)миграции, Г. В. Парамей называет статистические данные о ней сначала «тревожной статистикой», а затем — «нелицеприятной статистикой» [6; 149], отнюдь не допуская противоречия, а лишь отдавая должное тому очевидному обстоятельству, что «нормальное» и «лицеприятное» — отнюдь не одно и то же.

Проблема интеллектуальной миграции сейчас обсуждается у нас не в русле советских стереотипов и вообще не в идеологическом, а преимущественно в прагматическом контексте — в связи с Потерями нашей страны от утечки умов. И в этом плане эмиграция российских ученых принципиально отличается от миграции, о которой предпочитает говорить Г. В. Парамей, поскольку миграция предполагает, что число возвращающихся сопоставимо с числом уезжающих. У нас же страну ежегодно покидает 5–7 тыс. научных сотрудников, выезжающих на ПМЖ за рубеж; примерно в пять раз больше, не декларируя намерения эмигрировать, выезжает по различным договорам, контрактам и т. д., тоже используя все это как стартовую площадку для эмиграции, обратно же возвращаются единицы. Таким образом, в наших отечественных условиях миграция ученых — это, в основном, их эмиграция, да и вообще надо обладать чрезмерно богатым воображением, чтобы представить себе какого-нибудь нашего профессора, попреподававшего лет пять в Принстоне или Гарварде для того, чтобы затем вернуться в родной Урюпинск. И здесь Г. В. Парамей, проводящая аналогии с географическими перемещениями западных ученых, допускает некоторую натяжку: все

09.10.2012


144

Же есть разница между возвращением, скажем, в родной Стокгольм и в родную Пензу.

В этом плане не очень удачно выглядит и приводимое Г. В. Парамей свидетельство умеренно интернационального характера нашей отечественной науки — упоминание о том, что Г. И. Челпанов и Д. Н. Узнадзе учились у В. Вундта в Лейпциге, С. Л. Рубинштейн —

145

1 У П. Наторпа в Халле (этот список можно было бы чувствительно удлинить за счет

Наших крупнейших физиков). Разница с нынешней ситуацией действительно

Минимальная: все перечисленные люди науки учились там, чтобы работать здесь,

Нынешние же российские ученые, наоборот, получают образование (подчеркнем:

Бесплатное) здесь, чтобы применить его там. В общем, различие примерно такое же, как

Между возвращением любимой женщины и ее уходом, хотя эти столь разные ситуации

При желании можно объединить и одним понятием, например, таким, как «миграция

Женщин».

Впрочем, ошибка, допускаемая Г. В. Парамей, — выдаваемого действительного (эмиграции) за желаемое (миграцию) — стара, если не как мир, то, по крайней мере, как наши российские иллюзии о нем. Ее совершил еще царь Борис Годунов, который, отобрав 18 наиболее одаренных боярских детей, отправил их — за счет казны, естественно, — на обучение в лучшие европейские университеты с тем, чтобы они вернулись в Россию, обогащенные европейскими знаниями. Знаниями они действительно обогатились, но ни один из них не вернулся.

Не следует заблуждаться и насчет статуса наших ученых, проживающих, особенно в течение многих лет, за рубежом. Формально они — Не эмигранты, а граждане России. Но многие ли из этих граждан России не ждут своей очереди на получение иностранного гражданства и не получают его лишь потому, что в зарубежных странах имеются соответствующие ограничения? Поэтому уместно различать Эмигрантов де-юре и Де-Факто, с полным правом относя к последним наших ученых, которые, числясь гражданами России и сотрудниками российских НИИ, ни в нашей стране, ни в этих НИИ не появляются.

Но вернемся к потерям от утечки умов. По данным ЮНЕСКО, Россия уже к середине 90-х гг. потеряла от эмиграции ученых более 30 млрд. долларов. А по расчетам нашего постоянно меняющего свое название Министерства науки, с отъездом одного ученого она в среднем теряет 300 тыс. долларов. Конечно, эти цифры довольно условны, поскольку основаны на приблизительной оценке расходов на образование и повышение квалификации ученых, упущенной выгоды от их выключения из экономической жизни страны, косвенных потерь от снижения уровня научных кадров [10] и т. п. Тем не менее они небезосновательны. Кроме того, утечка умов имеет своеобразный «шлейф» — в виде утечки того, чем эти умы «начинены». Отмечается, например, что нерегулируемый отток научных сведений, в том числе результатов исследований, разработок, ноу-хау и других видов интеллектуальной продукции, сопровождающий «утечку умов», увеличивает стоимостные объемы такой «передачи» еще на пять-десять процентов. Насчет «пяти - десяти процентов», впрочем, можно поспорить: в последние годы утвердилось мнение о том, что так называемая утечка идей (технологий, ноу-хау и др.) из России наносит ей не меньший вред, чем сама по себе утечка умов, и является не менее острой проблемой.

Потери от того и другого можно также оценить, приняв во внимание результаты расчетов, выполненных на другом «полюсе», — на «полюсе» стран, которые служат

09.10.2012


144

Реципиентами наших умов и где научная миграция выступает, в основном, как Иммиграция. Подсчитано, например, что США на привлечении одного ученого-обществоведа из-за рубежа в среднем экономят 235 тыс. долларов, инженера — 253 тыс., врача — 646 тыс., специалиста научно-технического профиля — 800 тыс. Эти цифры показывают, что переманивать «умы» выгодно, а отдавать их — нет, и для того, чтобы понять негативное отношение ученых, живущих в России, к утечке наших умов за рубеж, вовсе нет нужды приписывать им советские стереотипы: Мы относимся к этому процессу негативно уже потому, что от него много теряем. Это вполне нормальное, прагматическое, а не советское, идеологизированное отношение к эмиграции. И такое отношение не менее «нормально», чем сама эмиграция.

Кроме того, наши ученые, уезжая за рубеж, часто увозят с собой не только Свои Мозги и свои идеи (знания, умения и т. п.), да и вообще не только их. Так, скажем, один сотрудник Института общей генетики РАН, отбывая в Англию, «прихватил» с собой уникальную коллекцию из нескольких сотен образцов крови, взятых у жертв Чернобыльской

146

Аварии. Возникают проблемы и с экспортом «коллективного знания», принадлежащего не кому-то одному, а той исследовательской группе (лаборатории, кафедре, научной школе), которую покидает уезжающий за рубеж ученый. Процитируем того же И. Г. Ушкалова, на которого ссылается Г. В. Парамей: «выезжающий ученый как член научного или опытно-конструкторского коллектива как бы увозит с собой методику, опыт, знания и достижения всего этого коллектива, т. е. и других его членов и в определенной мере всего государства» [9; 74], что, добавим, особенно просто делать в отсутствие в нашей стране действенных законов, защищающих интеллектуальную собственность.

Правда, существует точка зрения, согласно которой, хотя утечка умов идет во вред

2 Нашей стране, она хороша для мировой науки (ведь ученые — граждане мира) и идет на

Пользу самим эмигрирующим ученым. И то, и другое не вполне верно.

Во-первых, ученые, выезжающие из России и других стран СНГ, не всегда обогащают мировую науку, а иногда обогащают, например...… международную мафию, которая, как и наука, тоже не знает государственных границ. По данным Интерпола, европейские банки лишились более 200 млрд. долларов в результате компьютерных махинаций (взлом кодов и т. п.), в которых самое деятельное участие приняли наши бывшие соотечественники. В США за подобные же грехи был осужден наш программист С. Левин, благодаря предприимчивости которого нью-йоркский «Сити бэнк» недосчитался 10 млн. долларов, недавно завершился (более благополучно для подсудимого) суд над И. Скляровым, и вообще суды над нашими хакерами, видимо, станут славной традицией. Не остались наши ученые-эмигранты в стороне и от таких занятий, как торговля человеческими органами, обогащенным плутонием и т. д., хотя об этом менее принято писать, чем об их научных успехах.

Высока вероятность и обогащения ими не только мировой науки, но и такой, как, скажем, иранской или иракской. И хотя по официальным данным ни один наш ученый пока не уехал в подобные страны, существуют факты, вынуждающие не слишком доверять официальной статистике и не списывать со счетов такую возможность. Так, в 1992 г. солидная группа из 36 российских специалистов по ракетной технике была задержана в тот самый момент, когда уже садилась в самолет, отбывавший в Северную Корею. Предприимчивый и весьма расположенный к науке Саддам Хуссейн объявил о

09.10.2012


144

Своей готовности платить нашим физикам-ядерщикам до 300 тыс. долларов с год — намного больше, чем большинство из них могло бы заработать на Западе. По несколько тысяч наших ученых сейчас работает в Парагвае, Венесуэле, Бразилии, Южной Корее и др., откуда они вполне могут переместиться и в страны с менее миролюбивыми режимами.

Во-вторых, выходцы из российской науки не так уж здорово устраиваются за рубежом, и далеко не все они выигрывают от переезда за рубеж как уЧеные. Лишь около 20 % наших ученых-эмигрантов остаются в науке, находят работу в полном соответствии со своей специальностью и рассматривают свое положение за рубежом как хорошее; около 30 % — тоже остаются в науке, хотя и вынуждены заниматься не совсем тем, чем хотят, и рассматривают свое положение как терпимое; остальные же 50 % — уходят из науки, и не только в бизнес: моют котлы, подметают улицы и т. п., оценивая свое положение за рубежом как очень тяжелое [13]. По некоторым оценкам, оплата труда российского ученого-эмигранта на Западе в среднем в четыре раза, а ученого, работающего по контракту, — в 60 раз ниже оплаты зарубежного специалиста аналогичной квалификации. А если наши ученые и начинают зарабатывать столько же, сколько и их западные коллеги, и обретают аналогичные возможности в науке, то происходит это не раньше, чем через 10 лет после их переезда за рубеж [8], причем даже у благополучно устроившихся не менее двух-трех лет уходит на решение языковых, социальных, психологических и прочих проблем [4].

В общем, наверное, есть все основания говорить о том, что такое «нормальное» явление, как эмиграция российских ученых, имеет целый ряд не вполне «нормальных» и не слишком приятных последствий. И вполне понятна озабоченность этой проблемой как в нашей стране, так и за рубежом, где она рассматривается не только в контексте интернациональности науки и взаимообогащения ученых из разных стран, но и,

147

Например, в связи с возможностью попадания нашего бактериологического оружия в страны третьего мира.

2. УЧЕНЫЕ-ЭМИГРАНТЫ

В письме Г. В. Парамей сказаны абсолютно верные слова и об интернациональности науки, которая не терпит государственных границ, и о той помощи, которую наши отдельно взятые ученые-эмигранты оказывают российской науке (при поддержке кофейных и прочих компаний), и о несправедливости советских предубеждений на их счет. Но это письмо, как и письмо Б. М. Величковского, тоже написано в русле очень хорошо нам знакомой советской традиции: представлять одностороннюю, парадную версию происходящего, подменяя то, что есть на самом деле, тем, что должно быть. Налицо явная идеализация и образа наших ученых-эмигрантов, и их взаимоотношений с российской наукой, безоблачную, якобы, панораму которых слегка омрачают лишь советские стереотипы.

По-человечески эта идеализация понятна: было бы странным ожидать от наших ученых, живущих за рубежом, компромата на себе подобных. Отчасти она, наверное, объясняется и тем, что живущие за рубежом авторы открытых писем в «Вопросы психологии» общаются тоже, в основном, с себе подобными, — наверное, с очень хорошими людьми, и, не будучи профессиональными исследователями утечки умов, не

09.10.2012


144

Имеют Общей картины Нашей научной эмиграции. В частности, Г. В. Парамей, анализируя эту проблему с помощью экспликации личного опыта и наблюдений за своим окружением, пишет о том, что главным мотивом ее отъезда за рубеж было отсутствие в нашей стране оборудования, необходимого для проведения ее научных исследований. Здесь она попадает в самую точку: действительно, исследования, проводившиеся в начале 90-х гг., демонстрировали, что это — главный мотив нашей научной эмиграции, и, соответственно, если временно перейти на патетический тон, наши ученые уезжали не потому, что не были патриотами своей родины, а потому, что были патриотами своего дела, которым на этой родине не могли заниматься [1]. Но затем эта точка сместилась, и исследования последних лет отчетливо улавливают «коммерциализацию» основных мотивов научной эмиграции: на первый план выходят желания подзаработать за рубежом, прославиться, сделать там научную карьеру и т. п. [4], осудить которые тоже могут разве что законченные ретрограды.

Кстати, в данной связи следует отметить некоторое психологическое противоречие в письме Г. В. Парамей, которое сама она, вероятно, не почувствовала. «Вся отшлифованная В. Ходасевичем и Г. Ивановым, В. Набоковым и М. Цветаевой, И. Бродским и С. Довлатовым поэтика ностальгии иссякла в одночасье. Нет никаких эмигрантов. Просто дорого звонить, да за редкостью встреч трудно писать» [6; 148], — цитирует она литературоведа А. Зорина, а на следующей странице пишет: «было бы заблуждением думать, что решение о длительном отъезде за границу далось легко, а пребывание за рубежом безоблачно», а также о других социальных и психологических трудностях эмиграции. Исследования эмигрантской среды тоже свидетельствуют о том, что эмиграция — это не просто переезд туда, откуда «дорого звонить», но и очень трудный в психологическом отношении поступок; как правило, он «вызревает» не менее 3–5 лет, в течение которых происходит его психологическая подготовка. При этом решающую роль в принятии такого решения играют не глобальные причины — нестабильность в стране, развал российской науки, отсутствие необходимого оборудования (они всегда в наличии, однако не все и не всегда принимают решение эмигрировать), а, скорее, события личного плана, происходящие в непосредственном психологическом пространстве ученого: уход жены, конфликт с начальником, ссора с коллегами. Подобные события действуют как «триггеры», приводящие в движение глобальные причины [12].

Акт эмиграции не только предполагает основательную психологическую подготовку, но и требует психологического «закрепления». Наш типовой эмигрант, особенно измученный собственной рефлексией интеллигент, регулярно задает себе вопрос о том, правильно ли он поступил, эмигрировав, и постоянно преодолевает — хорошо известными в психологии способами — неизбежно возникающий в таких ситуациях «когнитивный диссонанс». Делается это в соответствии с механизмами редукции диссонанса, описанными Л. Фестингером: путем искусственного принижения значимости отвергнутой альтернативы и приукрашивания альтернативы выбранной [14]. Отсюда — и слишком высокомерный взгляд на российскую науку (а что

148

У вас может быть хорошего?), и бравирование своими заслугами перед зарубежной наукой, которые вызвали раздражение наших психологов в письме Б. М. Величковского.

Гораздо тоньше и тактичнее преподнесена эта тема в письме Г. В. Парамей: «если ученым-россиянам удается быть конкурентоспособными в западном “научном марафоне”,

09.10.2012


144

Это чего-то стоит, а их научные заслуги — данность, подтверждаемая объективно: прежде всего публикациями, достойной репутацией в научном сообществе, кооптированием в редакционные коллегии международных журналов и организационные комитеты научных сообществ, стипендиями престижных научных фондов, — а не просто голословное утверждение “в силу самого...… факта эмиграции”» [6; 150]. Наверное, все это и в самом деле «чего-то стоит» — и не только тех 100 долларов, которые нужно заплатить, чтобы вступить в большинство научных ассоциаций, и не только того времени, которое приходится тратить (по мнению большинства ученых, довольно бессмысленно) на заседания этих комитетов. Но что такое «достойная репутация в научном сообществе», не очень понятно (у наших ученых она — недостойная?), а кому и как достаются стипендии «престижных научных фондов», мы знаем, благо сами освоили азы грантосоискательской деятельности. Так что убедительнее прозвучали бы не эти чисто коммуникационные критерии, а, скажем, присуждение кому-либо из наших ученых-эмигрантов Нобелевской или следующих за ней по рангу премий, чем они, к сожалению, пока похвастать не могут. И вознесение ими себя на некий «академический Олимп» в большинстве случаев не имеет под собой достаточных оснований, при этом неизбежно вызывая раздражение тех, у кого другие представления о подобных «олимпах» и о достойных вознесения туда.

Наверное, вызвало раздражение и то, что такое вознесение осуществляется на основе исключительно западных стандартов (наши стандарты, равно как и наши «олимпы», такие, например, как членство в РАН, очевидно, считаются «ненастоящими»), причем сами западные стандарты преподносятся не вполне адекватно. И дело даже не в том, что в каком-нибудь провинциальном германском университете они одни, а, скажем, в Гарварде или в Стэнфорде — другие, и не в том, что вообще понятие о едином и неделимом Западе — это, как выразился один наш ученый (кстати, тоже эмигрант) — миф, порожденный фрустрированным сознанием российского обывателя, а в том, что и достаточно универсальные стандарты слегка подтасовываются. Так, например, «кочевой» образ жизни, регулярные перемещения из одного университета в другой Г. В. Парамей выдает за некую норму жизни зарубежных ученых. Это и в самом деле норма, но только для Низкостатусных Ученых, которые кочуют из одного университета в другой не из любви к перемещениям и не от хорошей жизни; а их высокостатусные коллеги, как правило, имеют Пожизненные контракты С определенными университетами, включающими и пенсионное обеспечение.

В данной связи уместно упомянуть и о динамике типового облика нашего ученого-эмигранта. В начале 90-х гг. среди эмигрировавших из России научных сотрудников явно преобладали маститые исследователи: проводившиеся в те годы выборочные исследования демонстрировали, что уезжали, в основном, кандидаты и доктора наук,

Имевшие высокий индекс цитирования, характеризовавшиеся коллегами как лидеры

3 Научных школ и исследовательских направлений [1] . А в 1996 г. примерно половина

Наиболее известных российских естествоиспытателей жила и работала за границей [9], что, кстати, породило довольно оригинальную точку зрения: утечки умов не следует опасаться, поскольку лучшие уже уехали.

Затем произошла метаморфоза среднестатистического облика нашего ученого-эмигранта, и сейчас это — преимущественно представители «академических низов», а утечка умов из российской науки иногда характеризуется как «эмиграция неостепененных мэнээсов». И хотя среди них есть немало молодых дарований, в большинстве своем они, процитируем: «не имеют шансов занять постоянную позицию и в научных учреждениях Запада и поэтому вынуждены кочевать из университета в университет, из страны в страну — туда, где предоставляется очередной временный грант. Применительно

09.10.2012


144

7


149

К этой группе даже придуман термин «академическое казачество» (цит. по [9; 77–78]). Иными словами, такие ученые действительно регулярно перемещаются из университета в университет, но отнюдь не потому, что этого требуют западные стандарты.

Очень любопытен и вопрос о том, Как именно Наши ученые-эмигранты добиваются «достойной репутации в научном сообществе» и вообще создают себе имидж на Западе.

В этой связи зафиксируем, что у нас есть три типа ученых-эмигрантов. К первому принадлежат те, кто, подобно ряду наших крупнейших физиков, создал себе громкое международное имя еще в России (точнее, в СССР) и переехал за рубеж в качестве выдающегося ученого, желанного во многих крупнейших исследовательских центрах и университетах. Ко второму принадлежат те, кто, не успев создать себе имени здесь, создал его там, уехав в юном возрасте и проявив себя за рубежом в качестве выдающегося (эпитеты могут быть и поскромнее) ученого. Наконец, к третьему типу принадлежат те, кто не создал себе имени ни здесь, ни там, но в условиях той самой «жесткой конкуренции», о которой пишет Г. В. Парамей [6; 149], вынужден как-то «крутиться».

В силу того, что талант распределен в природе не так, как нам хотелось бы, третий тип эмигрантов наиболее многочислен, по крайней мере, в гуманитарных науках. Наиболее естественный способ выживания в «конкурентной среде» для лишенного особых талантов эмигранта, который не интересен за рубежом Сам по себе, состоит в том, чтобы предстать там в качестве Представителя российской науки, при этом — конкуренция есть конкуренция — сильно гипертрофировав собственные заслуги перед ней и сильно ухудшив имидж ее прочих представителей. Наиболее яркий пример подобного поведения — один наш философ, который, переехав в Германию, заявил примерно следующее: российская философия — это я, именно я — главный продолжатель традиций Соловьева, Шестова, Ильина, Бердяева, а больше ничего стоящего в ней нет. Широкая распространенность этой формулы может быть подтверждена хотя бы тем, что путем замены в ней слова «философия» на слово «психология», а имен известных философов — на имена известных психологов можно описать стереотипы поведения целого ряда наших психологов-эмигрантов (проделали этот эксперимент в своем воображении?). Так возникает очень распространенный в нашей эмигрантской среде Типаж — «ученые-челноки», которые за рубежом считаются представителями российской науки — причем самыми лучшими, а здесь выступают от имени науки западной. Одним из верных признаков «ученого-челнока», позволяющих практически безошибочно отличить его от всех прочих подвидов эмигрантской популяции, служит то, что он обычно считается сотрудником какого-нибудь российского НИИ, где уже давно забыли, как он выглядит. (Кстати, рассматривая потенциально полезный для нас опыт организации западной науки, уместно поставить и такой вопрос: а возможно ли на Западе числиться сотрудником какого-либо научного центра или университета, не появляясь там годами?)

Конечно, ничего одиозного в самих по себе «ученых-челноках», как и во всех прочих «челноках», нет. Более того, именно они-то и должны были бы играть роль основного связующего звена между российской и мировой наукой, в некоторых типологиях ученых описанную как роль «коммуникатора». Но лишь в той идеализированной картине, которую рисует Г. В. Парамей. К сожалению, реальность сильно уродует этот идеал. «Челнок» Объективно Не заинтересован в установлении

09.10.2012


144

Прямых связей между российской и мировой наукой, а просачивание за рубеж информации о том, кто есть кто в российской науке, особенно о том, кто есть лично он, для него очень невыгодно. И поэтому он всемерно стремится замкнуть эти связи на себе, превращаясь из связующего звена в своего рода «затычку».

Последствия подобного поведения значительной части наших ученых-эмигрантов очевидны. Во-первых, оттеснение основной части российских ученых от нормальных контактов с мировой наукой. Во-вторых, создание за рубежом сильно искаженного образа российской науки и того, «кто есть кто» в ней. В-третьих, дискредитация этого образа и, в результате, снижение интереса к нашей науке и к нашей стране. В-четвертых, закручивание системы связей между российской и мировой наукой в своеобразную воронку, в которую вставлен фильтр, очень избирательно допускающий их друг к другу. И возникают вопросы, например, о том, почему на Западе считают, будто, как выражается Г. В. Парамей, «российские психологи знают только условные рефлексы и Л. С. Выготского» [6; 150]: не вследствие ли либо специфики тех знаний, которыми обладают наши

150

Эмигранты, либо целенаправленного искажения ими образа российской психологии?

Закреплению на Западе стереотипов, имеющих мало общего с действительностью, содействует и не слишком корректное разыгрывание частью эмигрантов идеологической карты. То, что они любят изображать себя там узниками совести, несгибаемыми борцами за демократию, которые уехали из нашей страны под давлением идеологических репрессий, общеизвестно и хорошо понятно: это улучшает их имидж. При этом подчас возникают явные несостыковки. Так, например, один эстонский социолог, живущий сейчас в США, долгое время выдавал себя за жертву коммунизма, хотя на самом деле был

Вынужден уехать из своей страны из-за того, что там к власти пришли люди, которые в

4 Свое время пострадали от него как от коммуниста. И, разумеется, он очень не

Заинтересован в том, чтобы его бывшие коллеги познакомились с нынешними. Да и

Вообще наши эмигранты не очень любят напоминаний о том, каким было их

Действительное, а не выдуманное для иностранцев советское прошлое. Особенно когда в

Этом прошлом они, как Б. М. Величковский, заявляли о том, что «диалектический

Материализм представляет собой единственную конструктивную альтернативу

Редукционистским установкам современной западной психологии» [3; 295]. И

Неудивительно, что, попадая в подобные ситуации, они очень стараются, чтобы их новые

Коллеги не узнали сути возникших конфликтов, пытаются списать их на косность и

Идеологизированность российской стороны. В этой связи хотелось бы адресовать Б. М.

Величковскому и Г. В. Парамей вопрос: демонстрируя свои письма в редакцию «Вопросов

Психологии» западным коллегам и публикуя их одновременно в западных журналах, не

Хотели бы они сделать то же самое и в отношении писем своих оппонентов? Вопрос,

Впрочем, риторический, а посягая на личный имидж того или иного эмигранта, мы еще

Долго будем представать противниками демократии и права человека жить там, где он

Хочет. А соответствующий стиль дискуссии напоминает небезызвестный советский

Дискурс, состоявший в том, что критика «буржуазных» авторов строилась на фоне

Бдительной заботы о том, чтобы отечественный читатель, не дай бог, не узнал, что же на

Самом деле писали эти авторы.

3. ЭВОЛЮЦИЯ СТЕРЕОТИПОВ

09.10.2012


144

9


На фоне сказанного уместно перейти к тем самым негативным стереотипам эмигрантов, причины которых они видят в наших советских традициях.

Эти стереотипы проделали заметную эволюцию. Официальное советское отношение к эмигрантам — как к «отщепенцам» и «предателям Родины» — общеизвестно. Неофициальное — тоже: достаточно вспомнить песни А. Галича или анекдоты на эту тему. При этом неофициальное отношение не только размягчало официальные идеологические стереотипы, но нередко усугубляло их — вследствие бытового антисемитизма (эмиграция из СССР на 70 % была еврейской), восприятия эмигрантов как безответственных людей («уезжает он, а неприятности будут у меня, ведь я с ним дружил»), личностных качеств эмигрантов, которые, как правило, состояли в конфликтных отношениях не только с государством, но и со своими коллегами, и других подобных факторов.

В начале 90-х гг., когда почти все советские стереотипы сменились их антиподами, эмигранты из предателей отчизны превратились в ее героев. Публикации об эмигрировавших ученых были полны дифирамбов в их адрес, мотивы же эмиграции объяснялись не личностными качествами эмигрантов, а пороками страны, которую они покинули. Утверждалось, что, «как правило, общим побудительным мотивом для выезда наших соотечественников на многие годы, иногда до конца жизни, являлась неудовлетворенность социально-политической обстановкой в нашей стране» [7; 4], или что «отрицательные черты российской повседневности гнали их на чужбину» [7; 15]. А при построении психологических портретов эмигрантов среди их личностных качеств отмечались только позитивные — неистощимая творческая энергия, энтузиазм в работе, богатая фантазия, подвижность ума, незаурядная эрудиция [7; 15] и т. п., что было не только заслуженной данью реальным достоинствам конкретных лиц, но и выражением общего позитивного стереотипа ученого-эмигранта.

151

Но уже во второй половине 90-х гг. наш российский «маятник» отношения к эмигрантам опять качнулся в обратную сторону, что, наверняка, ощущается и ими самими. Опросы показывают, что на смену негативным старо-советским стереотипам эмигрантов — как «отщепенцев» и «предателей» — пришли не слишком позитивные новороссийские стереотипы — как «проныр», «шустрых ребят» и т. д., которые «умеют устраиваться», «продают за рубежом украденные в России идеи и бесплатно полученное образование» и т. п. [13]. Конечно, далеко не все живущие в России ученые разделяют подобные стереотипы, но тенденция к их распространению налицо. А стратегия сокращения штатов, принятая рядом наших НИИ и основанная на первоочередном сокращении «лиц, находящихся в длительных загранкомандировках», по-видимому, административно закрепила эти стереотипы.

Эволюция стереотипа эмигранта в направлении «предатели–герои–проныры», конечно, выражает общую неустойчивость нашего российского восприятия, привыкшего шарахаться из крайности в крайность. Вместе с тем дыма без огня не бывает, и, как известно, любой, даже самый нелепый, стереотип всегда выражает некую объективную реальность.

В этих условиях крайне важно быть не только толерантными друг к другу, но и объективными. Последнее помимо всего прочего означает равные права обеих сторон: эмигранты говорят о недостатках российской науки, и спасибо им за это, но и мы вправе

09.10.2012


144

10


Говорить о теневой стороне нашей научной эмиграции, при этом не отрицая «нормальности» данного явления и ни в коей мере не подвергая сомнению право человека жить в любой стране. И то, и другое не имеет ничего общего с «поляризацией», о которой пишет Г. В. Парамей. Напротив, преодоление «поляризации» требует объективности (а, значит, видения не только парадных, но и теневых картин), прояснения позиций и образов друг друга, сближения этих образов и уточнения взаимных ожиданий. Все это особенно важно, поскольку Мы, как никогда, нужны друг другу, и к тому же не только мировая, но и наша российская наука сейчас не знает границ.

Свидетельством последнего может служить не только наша научная диаспора, но и ученые, живущие в России, многие из которых, благодаря разрушению «железного занавеса», деятельности зарубежных научных фондов, своему личному авторитету в зарубежных странах и т. д., сейчас вполне «интернациональны», т. е. регулярно читают лекции за рубежом, входят в те самые престижные международные комитеты и редколлегии, о которых пишет Г. В. Парамей, состоят в тесном контакте с зарубежными коллегами (причем, как правило, в более тесном, чем с нашими эмигрантами). Многие наши исследователи учились или, по крайней мере, проходили стажировки за рубежом, и данный слой российского научного сообщества становится все более многочисленным. А порядка 30 тыс. ученых, живущих в России, сейчас напрямую работают на зарубежных заказчиков, т. е. наша «внутренняя» научная диаспора примерно равновелика «внешней».

При подобных обстоятельствах просвещать нас относительно неких западных стандартов и вообще «евростандартизировать» нас, выступая с позиций миссионера, который оказался среди обитателей джунглей, все равно, что открывать нам закон всемирного тяготения, к тому же немного его исказив. Это и абсурдно, и неизбежно порождает ту реакцию, которую вызвало письмо Б. М. Величковского. Гораздо продуктивнее Обсуждать С нами западные стандарты, отдавая себе отчет, во-первых, в их релятивности, во-вторых, в том, что мы их тоже знаем, а если при этом не соблюдаем, то не от незнания, а примерно по той же причине, по которой «хотим, как лучше, а получается, как всегда». В этом плане письмо Г. В. Парамей куда более конструктивно и способно положить начало устойчивому и взаимно полезному диалогу психологов, живущих в России, и, как принято выражаться, «их зарубежных соотечественников», хотя

И ее письмо не лишено немного миссионерского тона, основанного на презумпции нашей

5 Непросвещенности, а некоторые из приводимых в нем данных, например, о рейтинге

Научных журналов, требуют уточнения в соответствующем науковедческом контексте —

Например, упоминания о том, какую роль при этом играют языковые, «школьные» и т. п.

Факторы.

152

Но главное — не эти детали, а то, что Первый и очень важный шаг в наведении моста между психологами, живущими в России, и нашей зарубежной психологической диаспорой сделан, хотя и сделан по-российски: так, что вбитые сваи задели друг друга, а одному из рабочих немного придавило ногу. Но по-другому у нас не бывает, и к тому же в нашей национальной традиции считать, что важен результат, а не то, какой ценой он получен.

Мы не только очень нужны друг другу, но и Многое можем друг другу дать. Что может дать ученым, живущим в России, наша научная диаспора, конструктивно описано в письме Г. В. Парамей, причем описанное в нем — лишь верхняя часть айсберга в сравнении с потенциальными возможностями. Что мы можем дать нашей научной

09.10.2012


144

11


Диаспоре, менее очевидно, и в данной связи следует отметить одно не бесспорное, но очень важное обстоятельство. Как отмечают и сами наши ученые-эмигранты, и их бывшие российские коллеги, и зарубежные ученые, Творческий потенциал наших интеллектуалов, особенно представителей гуманитарной науки, после их переезда за рубеж ощутимо снижается, а их научная деятельность часто приобретает преимущественно репродуктивный характер. Так, среди наших многочисленных психологов, перебравшихся за рубеж, лишь немногие, такие как Л. М. Веккер, приобрели широкую известность и в зарубежной науке, подавляющее же большинство как-то «затерялось» в ней. Причины этого явления, конечно, можно видеть и в языковом факторе, и в отмеченных выше социальных и психологических трудностях адаптации. Но

Есть и еще одна причина: Российская гуманитарная наука всегда была и остается

6 Составной частью российской культуры, она, в отличие от, скажем, физики или

Математики, не вполне «конвертируема», и в отрыве от этой культуры творческий

Потенциал значительной части наших гуманитариев быстро затухает.

Отсюда — один из главных вариантов ответа на вопрос о том, что мы можем дать нашей научной диаспоре: подпитку теми самыми соками, которые всегда питали нашу гуманитарную науку, в общем то же, чего лишался Антей, когда Геракл отрывал его от земли.

Закончить хочется переходом в модную ныне футурологическую перспективу. В прогнозе развития России, который разработан футурологическим клубом «Россия 2015», один из трех сценариев — оптимистичный — основан на том, что Россия возрождается, превращается в богатую и благополучную страну, что происходит во многом благодаря программе «Острова», заключающейся в широком привлечении в страну эмигрантов. Эта футурологическая фантазия имеет вполне рациональные основания: признание огромного потенциала нашей эмиграции и того, что она действительно может сыграть большую роль в возрождении нашей страны и нашей науки, и при этом сама сможет многое получить от этого. Захочет ли?

1. Аллахвердян А. Г., Агамова Н. С. Дискриминация прав ученых как фактор «утечки умов». М., 1997.

2. Величковский Б. М. Открытое письмо в редакцию // Вопр. психол. 2001. № 2. С. 152–155.

3. Величковский Б. М. Современная когнитивная психология. М.: Изд-во МГУ, 1982.

4. Красинец Е. С. Международная миграция населения в условиях перехода к рынку. М.: Наука, 1997.

5. Орлов А. Б. Как навести в нашем доме порядок (отклик на открытое письмо Б. М. Величковского) // Вопр. психол. 2001. № 3. С. 151–152.

6. Парамей Г. Ю. Продолжая дискуссию о журнальных статьях. И об «эмиграции» тоже // Вопр. психол. 2001. № 6. С. 141–152.

7. Российские ученые и инженеры в эмиграции. М.: Наука, 1993.

8. Симановский С. Российские «мозги» в Израиле // Зарубежье. С. 57–62.

9. Ушкалов И. Г. «Утечка умов» и социально-экономические проблемы российской науки //
Вестник РГНФ. 1996. № 2. С. 71–76.

10. Ушкалов И., Валюков В. «Утечка умов» и рынок научных кадров // Рос. экон. журн. 1993. №
3. С. 58–66.

11. Юревич А. В. Ответ дрезденскому наставнику (отклик на открытое письмо Б. М.
Величковского) // Вопр. психол. 2001. № 3. С. 149–151.

12. Юревич А. В., Цапенко И. П. Интеллектуальная эмиграция из России // Вестник РАН. 1998. № 7. С. 643–648.

13. Юревич А. В., Цапенко И. П. Нужны ли России ученые? М: УРСС, 2001.

14. Festinger L. A Theory of Cognitive Dissonance. Stanford: Stanford Univ. Press, 1957.

09.10.2012


144

12


А. В. Юревич,

Директор Центра науковедения РАН,

Профессор Стэнфордского университета

(Живущий в России и не собирающийся

Эмигрировать)

1 Кстати, перечисленные ученые, а также Л. С. Выготский и А. Р. Лурия, до сих пор имеющие

Куда более высокий индекс цитирования, чем любой наш нынешний психолог-эмигрант, живя в

России, безусловно, были гражданами мира, ибо гражданин мира — не тот, кто «везде живет»

(«везде живут» не граждане мира, а бомжи и женщины легкого поведения), а тот, чье

Творчество имеет интернациональное значение.

2 Это популярное высказывание принадлежит бывшему Британскому министру образования Р.

Джексону, в одном из своих выступлений сказавшему так: «Ученые — граждане мира, но

Основную пользу они должны приносить своей стране».

3 В то же время ученые, находившиеся на высших ступенях нашей статусной иерархии, не

Уезжали, и это естественно: чем больше имеешь, тем труднее расстаться с тем, что имеешь. «Ни

Один академик с места не тронулся, кроме Сагдеева, женившегося на американке» (цит. по [13;

77]), — не без злорадства констатировал один из исследователей явления утечки умов, трактуя

Эту тенденцию как свидетельство невостребованности наших академиков.

4 Следует отметить, что некоторые настоящие, а не фиктивные, жертвы коммунизма, такие,

Как, например, А. А. Зиновьев, возвращаются в нашу страну и вступают в коммунистическую

Партию, чем окончательно сбивают с толку зарубежных интерпретаторов загадочной русской

Души.

5 Один из результатов такой презумпции, сочетающейся с неполной просвещенностью самого

Автора письма, — его утверждение о том, что «Дж. Сорос и 55 членов комитета его Фонда

Отказались от финансирования российской психологии, — за исключением

Нейрофизиологически ориентированных исследований» [6; 143]. На самом деле российское

Отделение Фонда Сороса активно поддерживает психологию — за исключением как раз

«нейрофизиологически ориентированных исследований», считая их относящимися к другой

Науке.

6 Подчеркнем в данной связи, что философию И. А. Ильина, В. С. Соловьева, Н. А. Бердяева,

С. Л. Франка и других трудно представить себе на какой-либо другой национальной почве, а

Теории Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштейна, А. Н. Леонтьева наверняка были бы какими-то

Иными, если бы эти ученые проживали в других странах.

09.10.2012


144

1


144