ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАКОНОМЕРНОСТИ ИЗМЕНЕНИЯ СОДЕРЖАНИЯ СЛУХОВ

Д. С. ГОРБАТОВ

Анализируются ограничения классического подхода Г. Оллпорта и Л. Постмэна к описанию специфики изменения содержания слухов. Утверждается необходимость учета эмоциональных аспектов взаимодействия собеседников. Предлагается дополнение перечня традиционно выделяемых тенденций сглаживания, заострения и ассимиляции. Описываются проявления и факторы тенденции драматизации содержания слухов.

Ключевы е слова: Слухи, тенденции сглаживания, заострения и ассимиляции, достоверность слухов, интенсивность эмоций, драматизация.

Значительную роль в формировании научных представлений о специфике изменения информации в процессе ее устного распространения по каналам межличностного общения сыграло фундаментальное исследование Г. Оллпорта и Л. Постмэна «Психология слуха» [13]. В частности, в данной работе постулировалось наличие трех взаимосвязанных тенденций искажения первоначального содержания слухов в процессе их передачи от одного человека к другому, а именно:

1) тенденции Сглаживания, проявляющейся в постепенном исчезновении всех
деталей, которые представляются несущественными и излишними, так, чтобы все, что
«увидено или услышано, было упрощено в соответствии с процессом экономии памяти»
[13; 147].

2) Заострения, или «избирательного восприятия, закрепления и сообщения ограниченного количества деталей из большего контекста» [13; 86], усиливающей их значимость для интерпретации сообщения;

3) Ассимиляции, заключающейся во влиянии «контекста, сложившегося в мышлении слушателей» [13; 100] и обеспечивающей приспособление передаваемой информации под особенности мировоззрения и социального восприятия аудитории.

Совокупное проявление указанных тенденций способствует, по мнению авторов, модификации того или иного сообщения до гештальта, целостного образа, понятия, отражающего принцип стремления человеческого восприятия к простоте, упорядоченности и законченности. При этом проблема эмпирического обоснования была решена посредством серии лабораторных экспериментов, предусматривавших последовательную передачу испытуемыми словесного описания одной и той же конкретной ситуации, предъявленной первому из них в виде слайда.

Возьмем в качестве примера изображение ссоры двух мужчин в вагоне подземки, один из которых выставил перед собой раскрытую бритву. О наличии тенденции к Сглаживанию В данном случае свидетельствовало то, что уже к шестой-седьмой передаче до 70% первоначальных деталей напрочь исчезло из повествования. Как следствие, имело место Заострение Или усиление роли многих из сохранившихся черт в деле ориентировки в ситуации каждого последующего слушателя. Кроме того, произошла и Ассимиляция, о чем можно судить на основании того, что бритва как «излюбленное оружие» этнических уличных банд в какой-то момент «перекочевала» от белого мужчины к его чернокожему противнику. Интересно, что в тех случаях, когда испытуемыми являлись дети или же афроамериканцы, указанное изменение ситуации, обусловленное влиянием социальных

29.09.2012


94

2


Стереотипов, не наблюдалось.

Следует заметить, что Г. Оллпорт и Л. Постмэн признавали наличие определенных недостатков избранной процедуры:

95

«лабораторный контроль (переменных) может быть достигнут… только за счет упрощения. Стимулируя последовательное воспроизведение в искусственных условиях, мы жертвуем спонтанностью и естественностью ситуации слуха» [13; 64]. Насколько существенными оказались подобные ограничения для возможности экстраполяции полученных результатов на исследуемую область межличностной коммуникации?

Как справедливо указал Г. Бакнер [16], выявленные тенденции к изменению содержания сообщений во многом явились продуктом конкретного лабораторного контекста. Дело в том, что информация, предназначенная для воспроизведения, по сути, требовала актуализации одной лишь механической памяти. Перегруженная обилием деталей, не связанная с интересами и потребностями испытуемых, она явным образом провоцировала стремление к упрощению материала. Кроме того, предпочтение экспериментаторами линейной последовательности передачи сообщения (единожды от одного лица к другому), а не сетевой (неоднократного восприятия из различных источников), не позволяло испытуемым задействовать собственные аналитические способности для сопоставления, проверки и уточнения воспринимаемого материала.

Согласно Р. Росноу [29], столь значительные отличия от естественных процессов распространения слухов в социальной среде возникли вследствие ориентации исследователей на классическую экспериментальную парадигму, активно использовавшуюся в первой трети прошлого века для других целей, а именно, для изучения процессов запоминания, сохранения и воспроизведения информации. Означает ли подобная замена предмета изучения при сохранении в неприкосновенности всего комплекса прежних исследовательских процедур, что выделение Г. Оллпортом и Л. Постмэном тенденций к сглаживанию, заострению и ассимиляции неправомерно? Думается, что нет. Огромный массив эмпирических данных, накопленный за 60 лет, прошедших со времени опубликования книги, однозначным образом убеждает в существовании описанных в ней закономерностей. Другое дело, что под влиянием идей основоположников экспериментального исследования слухов получили значительное распространение два весьма спорных тезиса.

Первый из них заключается в том, что принципиальной особенностью данного коммуникативного феномена до сих пор нередко считается непременное расхождение передаваемой информации с фактической стороной описываемых событий. Иными словами, некоторые психологи и социологи ([3], [10], [11] и другие) отказывают в праве на существование тем слухам, содержание которых может полностью соответствовать реальному положению дел, подчеркивая вслед за Г. Оллпортом и Л. Постмэном обязательность наличия тех или иных искажений действительности и возникновения элементов неправдоподобия. Данная трактовка проблемы получила отражение в психологических словарях [6], [7], учебниках и лекционных курсах [2], [4], [5].

Действительно, трудно избежать искажений, когда испытуемые не руководствуются ничем другим, кроме инструкции слушать как можно внимательнее то, что им будет говорить их предшественник, потому что они должны будут повторить это «настолько точно, насколько возможно» [13; 66]. В случаях же распространения слухов в естественной среде на точность передачи информации оказывают влияние различные

29.09.2012


94

3


Факторы, среди которых не последнее место занимают те или иные личностные свойства индивидов, особенности их вовлеченности в происходящие процессы, а также специфика ситуаций социального взаимодействия.

Так, согласно данным Т. Кэплоу [17], который изучал процессы распространения слухов среди солдат воюющей армии, напротив, существует тенденция к распознанию и устранению ложной информации, усиливающаяся в тех случаях, когда люди испытывают потребность в особо точных сведениях, руководствуются представлениями о надежности своих источников, наконец, взаимодействуют более

96

Чем с одним лицом, сравнивая, проверяя и уточняя сказанное ими. Таким образом, «эффект передачи увеличивает, а не уменьшает правильность сообщения» [17; 302].

В исследовании Г. Бакнера [16] обосновано влияние на достоверность такого фактора, как установка к критическому восприятию, которая является производной от имеющихся знаний, личного опыта в релевантной сфере, а также от последствий предшествующих индивидуальных взаимодействий с распространителями слухов. Если имеющиеся критические способности к восприятию информации проявлялись в условиях многократного обсуждения с другими людьми различных вариантов поступающего сообщения, то: (а) сохранялись самые важные части сообщения при уменьшении роли незначительных; (б) обнаруживалась и устранялась дезинформация; (в) слух передавался без изменений, если в нем не были обнаружены избыточные или ложные составляющие. При этом, по мнению Г. Бакнера, не возникает субъективной необходимости модифицировать слухи для создания наилучшего гештальта, искажать их под влиянием собственных психологических ожиданий и потребностей, а также придумывать что-то более оригинальное и «сногсшибательное».

П. Бордиа и Н. Дифонзо [15] рассматривают проблему достоверности в контексте анализа мотивации к распространению слухов. При этом они описывают три основных мотива: Установление фактов Для достижения валидного и точного понимания окружающей социальной среды, Создание и поддер жа ни е социальных связей С близким окружением и, наконец, Самовозвеличивание Как стремление поддержать позитивный образ себя. Зачастую тот или иной слух обусловлен всеми перечисленными мотивами. Тогда он одновременно «помогает извлекать смысл из лично значимых, но неопределенных обстоятельств, выстраивать социальные взаимоотношения и делает это тем путем, который удовлетворяет эго» [15; 98].

Нередко один из указанных мотивов для распространения информации доминирует над остальными. Преобладание первого, как правило, способствует повышению достоверности сообщений в процессе их передачи от одного лица к другому (особенно в том случае, когда порог тревоги не является чрезмерно высоким). Влияние второго мотива обусловливает возрастание достоверности суждений в зависимости от степени долгосрочности и значимости социальных связей и связанного с этим переживания личной ответственности за точность передаваемых фактов. Третий мотив, напротив, обычно приводит к уменьшению достоверности в процессе передачи информации вследствие стремления к подтверждению собственной картины мира и рационализации существующих предубеждений в ущерб объективной проверке данных.

Возникает вопрос, должны ли вообще считаться слухами те сообщения, которые не содержат в себе искажений при описании действительности? К примеру, иногда высказывается мнение о том, что «если информация достоверна, ее так и определяют —

29.09.2012


94

4


Как “информацию”. Если недостоверна или в достоверности есть сомнения, то это слухи. С течением времени, разумеется, слухи могут подтверждаться теми или иными фактами. Однако тогда они перестают быть “слухами” и превращаются в достоверную информацию» [5; 95].

Думается, что данные понятия не находятся между собой в отношениях противоположности. Ведь согласно классическому пониманию, слух — это «суждение, передаваемое от человека человеку, обычно устно, без прочной опоры на имеющиеся доказательства» [13; IX]. Это, скорее, один из способов передачи особой разновидности информации, чем ее альтернатива. Следует признать, что недоказанность сообщения, непроверенность описания событий [26; 159], неподтвержденность официальными источниками или опровержение ими [24; 468] еще не означают заведомой ошибочности, искаженности и уж тем более, некоей «внеинформационности».

Трудно не согласиться с тем, что значительное количество повсеместно встречающихся слухов содержит существенно искаженную

97

Или подчас вообще не соотносимую с реальностью картину событий. Однако не все слухи таковы. К примеру, имеются свидетельства высокой точности информации о предстоящих переменах, распространяющейся по каналам межличностного общения среди работников предприятий и учреждений [18][21], [25]. Существование известных тенденций к изменению содержания сообщения автоматически не означает того, что первоначальный материал Всегда Изменяется по типу забавной детской игры в «испорченный телефон».

Рассмотрим еще один тезис, закрепившийся со времен экспериментального исследования авторов книги «Психология слуха» и вызывающий, на наш взгляд, обоснованные сомнения. Имеется в виду представление о том, что комбинация из трех тенденций — Сглаживания, Заострения И Ассимиляции — охватывает собой всевозможные варианты изменения содержания событийных сообщений, передаваемых по каналам межличностного общения. Так ли это на самом деле?

Для ответа на этот вопрос определим возможности названных закономерностей при объяснении нередкого феномена «разрастания» тех или иных слухов в процессе распространения, т. е. появления в них все новых и новых деталей при сохранении значительной части прежних.

Так, Р. Росноу, один из наиболее авторитетных исследователей в данной области, вспоминает, что его интерес к проблеме впервые возник в связи с наблюдениями за увеличением объема слухов о гибели П. Маккартни в автокатастрофе и замене его в составе группы «Биттлз» двойником. При этом динамика содержания данного сообщения никак не соответствовала закономерностям, выявленным ранее Г. Оллпортом и Л. Постмэном: «…Слух явно не сокращался, но рос как снежный ком, становился не более кратким, но более приукрашенным импровизированными деталями … расширяясь до колосса фактоидов, или вымышленных фактов» [28; 485].

Слова новых песен, выступления деятелей шоу-бизнеса и даже нюансы изображения группы на обложках вышедших пластинок каждый раз лишь создавали повод для появления очередных «доказательств» и разнообразных уточнений обстоятельств «трагического происшествия». К примеру, когда в ноябре 1969 г. журнал «Life» опубликовал интервью с П. Маккартни, убежденные сторонники этой версии тут же рекомендовали более «доверчивым» собеседникам посмотреть лист на свет, чтобы «окончательно убедиться», что фотографию музыканта пересекает рисунок автомобиля,

29.09.2012


94

5


Реклама которого размещена на другой стороне страницы [28], [29].

Представляется вполне очевидным, что в данном случае мы имеем дело не только с распространением одного слуха, связанного с конкретной трагедией и попытками ее сокрытия, но и с возникновением и разрастанием на этой основе несколько другого по своему содержанию слуха, в котором, во-первых, предельно гиперболизировались действия по обману общественности, превратившись в поистине глобальный заговор по тотальному информационному контролю, а во-вторых, получило отражение каждое усилие неких анонимных лиц, направленное на преодоление «завесы молчания» путем разнообразных косвенных намеков для особо проницательных и посвященных.

Надо сказать, что комплекс закономерностей, описанных Г. Оллпортом и Л. Постмэном, не отражает специфики произошедших в данном случае изменений. Мы не можем считать, что они были обусловлены тенденцией Ассимиляции Передаваемой информации в соответствии с особенностями мировоззрения собеседников, так как известно, что число сторонников характерной «теории заговора», мыслящих в откровенно параноидальном духе, крайне невелико. Во всяком случае, оно не сопоставимо с общим числом распространителей этого слуха, охватившего собой, по словам Р. Росноу [28], [29], значительную часть американской молодежной аудитории. Нет и оснований, чтобы полагать, что существенная роль принадлежит тенденции Заострения. Ведь, подчеркнем, процессы концентрации на «слухообразующих» деталях повествования отнюдь не требуют

98

Появления все новых и новых дополнительных подробностей. Что же касается тенденции Сглаживания, то в данном случае ее проявления попросту нерелевантны наблюдавшемуся положению дел.

Указанные процессы придают первоначально «сырой» информации достоинства краткости, ясности, упорядоченности и адаптированности к той или иной социальной среде. Однако этим проблема не исчерпывается. Динамику содержания слухов целесообразно рассматривать не только с позиций стремления к внутренней целостности и простоте, но и в контексте осуществления определенного Воздействия На слушателей. Другими словами, это не просто сообщения, которые перерабатываются для более эффективной передачи, это сообщения, передача которых влечет за собой определенный эффект. И здесь особое внимание, по нашему мнению, должно быть уделено эмоциональным аспектам взаимодействия.

Существенность взаимосвязи слухов и эмоциональной атмосферы аудитории неоднократно отмечалась в исследованиях [3], [13], [24], [26], [28], [29]. Известно, что сообщения, передаваемые по каналам межличностного общения, с одной стороны, выражают определенные настроения, переживания и ожидания социальной среды, с другой — вносят ощутимый вклад в их формирование. Однако до сих пор не предпринималось попыток осмысления характера данной взаимосвязи в качестве особой закономерности изменения содержания слухов, располагающейся в одном ряду с общепризнанными тенденциями к Сглаживанию, Заострению И Ассимиляции.

Для объяснения тех поистине поразительных трансформаций передаваемого материала, которые имели место в приведенном выше примере, выскажем предположение о том, что включение в слух все новых и новых подробностей в качестве «фактов» и «доказательств» было обусловлено динамикой переживаемых собеседниками эмоций. А именно: в процессе межличностного обмена сопутствующими невербальными реакциями

29.09.2012


94

6


И словесными комментариями сторон произошло резкое увеличение интенсивности эмоционального фона обсуждения первоначального сообщения. При этом в полной мере проявил себя феномен, известный как Кольцевая реакция (Ф. Оллпорт), когда «индивид, стимулируя своим поведением другое лицо…видит или слышит реакцию другого, в результате сам стимулируется от него до еще более высокого уровня активности» [8; 12]. Начиная с этого момента, передаваемое сообщение перестало соответствовать изменившемуся эмоциональному фону коммуникации. Как следствие, возникла неосознанная необходимость согласования его с доминирующими эмоциональными реакциями собеседников, что и было достигнуто путем насыщения сообщения подробностями и преувеличениями. Эти дополнительные детали могли быть включены в содержание слуха прямо в ходе его совместного обсуждения или позже, в интервале времени между приемом и передачей сообщения другим. Первоначально предназначенные для «объяснения» и «оправдания» переживаний столь высокой степени интенсивности они, в свою очередь, стимулировали дальнейшее усиление эмоционального накала в ходе новых актов распространения информации. Такого рода взаимозависимость содержания слуха и эмоциональной составляющей ситуации его обсуждения мы обозначили как Драматизация.

Само это понятие не является чем-то абсолютно новым в психологии слухов. В специальной литературе вполне можно встретить упоминания о «драматизации сопровождающих слух эмоций» [5; 106] или, скажем, о крайней драматизации ситуации при ее отражении в слухах. Специфика нашего подхода заключена в том, что данное понятие использовано для наименования особой закономерности изменения содержания сообщений, передаваемых по каналам межличностного общения.

Таким образом, под Драматизацией Мы понимаем Внесение дополнительных деталей, Подробностей и преувеличений, необходимых для восстановления соответствия содержания слуха с увеличившейся в ходе его обсуждения интенсивностью переживаемых

99

Чувств, что, в свою очередь, способствует усилению доминирующих эмоциональных реакций аудитории при последующих передачах данного сообщения по каналам межличностного общения.

Целесообразность использования формулировки «восстановление соответствия» может вызвать некоторые сомнения. В этой связи отметим, что применительно к проблеме изменения содержания слухов она была использована еще Л. Фестингером [9]. Речь там, правда, шла о другом — о преодолении противоречий между различными элементами знания при построении внутренне согласованной картины мира. В рамках теории когнитивного диссонанса, предполагающей, как известно, иной уровень обобщения эмпирического материала, нет необходимости дополнять закономерности, описанные в свое время Г. Оллпортом и Л. Постмэном. В нашем же случае такая формулировка представляется весьма перспективной для общего понимания психологической природы рассматриваемого феномена. Разумеется, одним из важных условий организации дальнейших эмпирических исследований должна стать ее последовательная операционализация.

Следует уточнить, что те или иные вставки и дополнения могут осуществляться в рамках реализации нескольких закономерностей. Однако их предназначение при этом различно. Так, в случае Ассимиляции Введение нового материала служит задачам

29.09.2012


94

7


Согласования информации с имеющейся картиной мира. При Заострении Же оно способствует концентрации внимания на основных частях сообщения, вычленяемых по примерно такой схеме: «Произошло — что? — где? — когда? — почему? — что делать? » И, наконец, при Драматизации Трансформация содержания всецело обусловлена динамикой эмоциональной составляющей процесса взаимовлияния собеседников.

Как правило, распространители слуха при этом изменяют те или иные второстепенные обстоятельства, сохраняя целостность основных «слухообразующих» элементов повествования. Таким образом, реализация процессов Драматизации Вполне сочетается с Заострением И Ассимиляцией, не препятствует им. Однако на материале обсуждаемого примера мы видим, что накопление, казалось бы, избыточных «доказательств» в своеобразном соответствии с диалектическим законом «перехода количества в качество» способствовало фактическому перерождению одного слуха в другой. Надо признать, что столь кардинальные изменения достаточно редки. Гораздо чаще, повторим, основное содержание слуха сохраняется в относительной неприкосновенности, однако при этом заметно увеличивается «удельный вес» тех нововведений, которые не имеют иного предназначения, кроме установления наилучшего соответствия переживаемым чувствам.

Приведем в качестве примера слух, появившийся в Воронеже (апрель—май 2006 г.), о том, что некие злоумышленники, больные СПИДом, колют зараженной своей кровью иглой посетителей ночных клубов. Затем они будто бы украдкой подкладывают в карман жертвы записку или говорят ей на ухо: «Теперь ты с нами», «Ты один из нас», «Добро пожаловать в мир ВИЧ» и т. п. Интересно, что при этом «горе-террористы» явно не ищут легких путей: во всех (!) зарегистрированных нами пересказах сообщения они сперва привлекают к себе внимание уколом, а лишь затем заводят чреватые для них неприятностями разговоры или осуществляют скрытые манипулирования записками. Впрочем, с точки зрения драматургии повествования, подобный прием, возможно, оправдан.

Надо сказать, что такие слухи весьма распространены в последнее время. Так, по далеко не полным данным, собранным нами в сети Интернет, на протяжении только 2005 г. их появление было зафиксировано в Минске, Омске, Владимире, Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Екатеринбурге, Ярославле, в Крыму. Основное содержание при этом довольно стабильно. Согласно тенденции к заострению неизменно сохраняются указания на группу субъектов (лица, зараженные СПИДом), последовательность действий (укол → соответствующее сообщение), доминирующие мотивы (месть, зависть), орудие «преступления» (кровь в

100

Шприце или на игле), наличие многочисленных жертв. В соответствии с процессами ассимиляции изменяются названия ночных клубов, а также, видимо, для лиц, не посещающих данные заведения, даются ссылки на то, что «отравленные» иглы вставляют в сиденья рейсовых автобусов, кресла кинотеатров и т. п. Вариации текстов записок или слов, обращенных к жертвам, обычно настолько близки по смыслу, что могут быть объяснены спецификой индивидуальной лексики или несовершенством памяти респондентов.

В исследовании, проведенном нами в 2006 г. по «горячим следам» слуха, приняли участие 63 студента-психолога I—IV курсов дневной формы обучения (МИКТ), в их числе 48 девушек и 15 юношей. В ходе индивидуальной беседы испытуемые должны были не только ответить на вопросы о том, от кого они узнали об этом, кому рассказали сами,

29.09.2012


94

8


Насколько поверили и как это повлияло на их поведение, но и в точности передать содержание каждого варианта дошедшего до них слуха.

Всего нами было выявлено 87 вариантов сообщения (или в среднем 1,38 на человека). При этом было зафиксировано 28 случаев (в среднем 0,44 на человека или 0,32 на историю) использования явно избыточных деталей по отношению к основному содержанию слуха, сопровождаемого характерной демонстрацией чувств опасения или негодования. Приведем некоторые фразы, которые были квалифицированы как проявления драматизации: «записка, написанная кровью…», «там слова: “Я тоже хотел жить, прости, брат…”, и все с большой буквы…», «шприц крупный такой на 20 мг…», «эти парни выбирают только самых красивых девушек…», «женщины лет 25—30 колют симпатичных парней…», «взгляд еще у них какой-то мертвый…», «одеты во все черное, подстрижены наголо, а на затылке “хвост”…», «одну девушку за вечер два раза укололи, чтоб наверняка…», «потом она абсолютно случайно решила провериться на ВИЧ…», «на 9 мая 20 человек (другой вариант — 40) заражены в толпе…», «200 наркоманов со СПИДом колют всех подряд…».

Примерный срок «жизни» данного слуха составил чуть более трех недель. Опрос студентов производился на протяжении всего этого периода из расчета 3-4 человека в рабочий день. Было замечено, что описываемая тенденция достигла своего пика во вторую неделю распространения слуха. Так, нами было зафиксировано шесть случаев драматизации в первую неделю, 18 — во вторую и лишь четыре случая в третью. Показательно, что респонденты, драматизировавшие содержание слуха, выражали сравнительно большую уверенность в его полной достоверности, чем те, кто этого не делали. Так, из 28 человек данной категории 23 (82,14%) оценили сообщение, как имевшее место в действительности. Из тех, кто избегал проявлений драматизации (35 человек), однозначно заявивших о достоверности сообщения было лишь 11 (31,43%).

Стоит заметить, что если актуализация тенденций Сглаживания, Заострения И Ассимиляции Априори еще не означает реального уменьшения достоверности содержания слухов, то драматизация, напротив, способствует очевидному расхождению с действительностью тех сообщений, распространяемых по каналам межличностного общения, в которых она сколько-нибудь заметно проявляется. Неизбежное искажение или даже абсолютное несоответствие передаваемой информации фактической стороне событий может рассматриваться при этом как своеобразная плата за переориентацию с совместного поиска достоверных фактов на эмоциональную составляющую взаимодействия.

В перечень факторов возникновения и усиления тенденции Драматизации, как минимум, следует включить характеристики общего эмоционального состояния социальной среды, потенциала содержания слухов по стимулированию эмоциональных переживаний, личностных черт распространителей и особенностей ситуаций их взаимодействия. Рассмотрим названные факторы подробнее.

Когда интенсивность эмоционального фона в обществе достигает экстремальных значений, то, согласно К. Г. Юнгу [12],

101

Распространяющиеся слухи по степени поражения сознания во многом начинают напоминать коллективные видения. Не случайно в период гражданской войны И. А. Бунин писал в дневнике: «Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни

29.09.2012


94

9


Единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо лживому слуху. И все это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им… самоодурманивание достигает особой силы к вечеру, — такой силы, что ложишься спать точно эфиром опоенный, почти с полной верой, что ночью непременно что-нибудь случится… А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам — нет, ничего не случилось…» [1; 69].

Разумеется, если атмосфера общественной жизни не является столь насыщенной и напряженной, готовность к самообману путем эмоционального заражения получает качественно иное выражение. Однако даже при стабильных условиях социального существования возможно появление слухов, способных в силу самой специфики своего содержания стимулировать бурные чувства аудитории, а это, согласно нашему пониманию проблемы, вполне предсказуемым образом отразится на их последующей трансформации.

Косвенным свидетельством правомерности сказанного могут считаться результаты исследования Ч. Хиза, К. Белла и Э. Стернберг [22], выполненного на материале так называемых городских, или современных, легенд. Авторам удалось установить прямую зависимость между готовностью испытуемых распространять в своем кругу те или иные истории и степенью вызываемого при этом чувства отвращения от содержания повествования. Осуществленное в лабораторных условиях ранжирование вариантов одного и того же сообщения по насыщенности «отвратительными подробностями» представляет своего рода искусственный аналог Драма тизации. Если добавление каждой новой детали, вызывающей усиление соответствующей эмоции, лишь увеличивало шансы на пересказ истории другим, то резонно предположить, что в реальных ситуациях связь между динамикой эмоций и изменениями передаваемых сообщений проявит себя не менее отчетливым образом.

Многое зависит и от характеристик эмоционально-волевой сферы личности того или иного распространителя слухов. Такие индивидуальные особенности, как тревожность, впечатлительность, внушаемость, возбудимость, экспрессивность, эмпатия и др., с полным на то основанием могут рассматриваться в ходе дальнейших эмпирических исследований как вероятные детерминанты процесса драматизации передаваемых сообщений.

В частности, известно, что тревожность существенным образом связана с особенностями участия в распространении слухов [14], [23], [27]. Между тем до сих пор данное качество не рассматривалось в связи с процессами изменения респондентами содержания сообщений. При пилотажном исследовании этой проблемы, выполненном на материале вышеупомянутого слуха о «СПИД-террористах», нами было установлено, что из 28 зафиксированных случаев драматизации 19 (67,9%) приходилось на долю лиц, получивших высокие оценки по шкале личностной тревожности методики Спилбергера—Ханина.

Нельзя не сказать и о специфике эмоциональной составляющей самих ситуаций передачи слухов. Начиная, пожалуй, со времен знаменитого эксперимента, посвященного изучению процессов субъективного осмысления людьми симптомов внутреннего возбуждения как той или иной эмоции, необходимость учета ситуативных особенностей межличностного взаимодействия представляется неоспоримой [30].

Применительно к проблематике слухов мы можем уточнить, что, сопровождая свое повествование бурными выражениями чувств, инициатор коммуникации одновременно (1) сигнализирует, что воспринимает содержание сообщения как

29.09.2012


94

10


102

Важное и достоверное (или, по крайней мере, вероятное), (2) демонстрирует другим в качестве основы для социального сравнения модальность и интенсивность своего отношения к сообщаемому, (3) предоставляет наглядный образец для подражания, (4) предъявляет определенные ожидания к реакции слушателей.

В заключение заметим, что дальнейшее изучение эмоциональных аспектов процессов распространения слухов будет способствовать более углубленному и обстоятельному пониманию психологической природы данного феномена. Однако уже сейчас представляется вполне целесообразным и необходимым дополнить традиционный перечень закономерностей Сглаживания, Заострения И Ассимиляции Тенденцией Драматизации Содержания слухов.

1. Бунин И. А. Окаянные дни //Литература русского зарубежья: Антология: В 6 т. Т. 1. Кн. 1.

1920—1925 / Сост. В. В. Лаврова. М.: Книга, 1990. С. 65—75.

2. Журавлев А. Л. Психология слухов // Социальная психология: Учеб. пособ. / Отв. ред. А. Л.

Журавлев. М.: ПЕР СЭ. 2002. С. 273—276.

3. Караяни А. Г. Слухи как средство информационно-психологического противодействия //

Психол. журнал. Т. 24. 2003. № 6. С. 47—54.

4. Назаретян А. П. Агрессивная толпа, массовая паника, слухи: лекции по социальной и

Политической психологии. СПб.: Питер, 2003.

5. Ольшанский Д. В. Политический PR. СПб.: Питер, 2003.

6. Платонов К. К. Краткий словарь системы психологических понятий. М.: Высшая школа, 1984.

7. Психология. Словарь / Под ред. А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского. М.: Политиздат, 1990.

8. Рощин С. К. Психология толпы: анализ прошлых исследований и проблемы сегодняшнего дня //

Психол. журнал. 1990. Т. 11. № 5. С. 3—16.

9. Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб.: Ювента, 1999.

10. Хлопьев А. Т. Кривые толки России // Социс. 1995. № 1. С. 21—33.

11. Шерковин Ю. А., Назаретян А. П. Слухи как социальное явление и как орудие психологической

Войны // Психол. журнал. 1984. Т. 5. № 5. С. 41—51.

12. Юнг К. Г. Современный миф о небесных знамениях //Карл Густав Юнг о современных мифах:

Сб. трудов. М.: Практика, 1994. С. 19—210.

13. Allport G. W., Postman L. J. The Psychology of rumor. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1947.

14. Anthony S. Anxiety and rumor // J. Soc. Psychol. 1973. V. 89. P. 91—98.

15. Bordia P., DiFonzo N. Psychological motivations in rumor spread // Fine G. A., Heath C., Campion -

Vincent V. (eds) // Rumor Mills: The social impact of rumor and legend. Aldine Press, 2004. P. 87—101.

16. Buckner H. T. A Theory of Rumor Transmission // Public Opinion Quart. 1965. V. 29. N 1. Р.

54—70.

17. Caplow T. Rumors in war // Social Forces. 1947. V. 25. P. 298—302.

18. Davis K. Grapevine communication among lower and middle managers // Personnel J. 1969. V. 48.

N 4. Р. 269—272.

19. Davis K. The care and cultivation of the corporate grapevine // Management Rev. 1973. V. 62. P.

67—73.

20. DiFonzo N., Bordia P. How top PR professionals handle hearsay: Corporate rumors, their effects,

And strategies to manage them // Public Relations Rev. 2000. V. 26. N 2. Р. 173—190.

21. DiFonzo N., Bordia P. Corporate rumor activity, belief, and accuracy // Public Relations Rev. 2002.

V. 150. P. 1—19.

22. Heath Ch., Bell Ch., Sternberg E. Emotional selection in memes: The case of urban legends // J.

Pers. and Soc. Psychol. 2001. V. 81. N 6. P. 1028—1041.

23. Jaeger M. E., Anthony S., Rosnow R. L. Who hears what from whom and with what effect: A study of

Rumor // Pers. and Soc. Psychol. Bull. 1980. N 6. Р. 473—478.

29.09.2012


94

11


24. Kapferer J. N. A mass poisoning rumor in Europe // Public Opinion Quart. 1989. V. 53. Р. 467—481.

25. Mishra J. Managing the grapevine // Public Personnel Management. 1990. V.19. N 2. Р. 213—228.

26. Peterson W. A., Gist N. P. Rumor and public opinion // Amer. J. of Sociol. 1951. V. 57. P. 159—167.

27. Rosnow R. L., Esposito J. L., Gibney L. Factors influencing rumor spreading: Replication and

Extension // Language and Communication. 1988. N 8. Р. 29—42.

28. Rosnow R. L. Inside rumor a personal journey // Amer. Psychol. 1991. V. 46. N 5. P. 484—496.

29. Rosnow R. L. Rumor and gossip in interpersonal interaction and beyond: A social exchange

Perspective // Kowalski R. M. (ed.). Behaving badly: Aversive behaviors in interpersonal relationships. Washington, DC: APA, 2001. P. 203—232.

30. Schachter S. The interaction of cognitive and physiological determinants of emotional state //

Berkowitz L. (ed.). Advances in experimental social psychology. N. Y.: Academic Press, 1964. V. 1. P. 49—80.

Поступила в редакцию 7.XI 2007 г.

29.09.2012


103

1


103 ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ

ПОП-ПСИХОЛОГИЯ, ИЛИ О ПОЛЬЗЕ НАУКИ И. А. МИРОНЕНКО

Публикуемый ниже текст представляет собой отклик на статью А. В. Юревича «Поп-психология» (Вопр. психол. 2007. №1. С. 3—14). Автор выражает согласие со сформулированными в указанной статье положениями в отношении места поп-психологии в современной культуре и основных ее особенностей. Однако, в отличие от позиции А. В.Юревича, автор полагает поп-психологию социально опасным явлением и считает, что научная психология должна бороться с иррационализмом и всеверием, насаждаемыми поп-психологией.

Ключевые слова: Поп-психология, академическая психология, практическая психология, культура, цивилизация.

Наиболее вероятный конец человечества —

Воинствующая глупость.

Человечество погибнет от своей глупости.

А. А.Зиновьев [2; 521]

А. В. Юревич справедливо рассматривает поп-психологию как часть поп-науки, которая, в свою очередь, является порождением и частью поп-культуры. Поп-культура при этом понимается как важная специфическая черта нашего времени, ведущая тенденция времени: «Наше многоликое время можно охарактеризовать по-разному, в том числе и как время поп-культуры, не только проникающей во все сферы общественной жизни, но и диктующей ее новые правила» [6; 3]. Поп-психология представляет собой существенно новое явление: «…хотя издававшуюся в прежние годы популярную психологическую литературу можно считать предшественницей современной поп-психологии, последнюю не следует отождествлять с популяризацией психологической науки прежде всего потому, что это была популяризация преимущественно Научной Психологии…в то время как поп-психология… представляет собой существенно иной вид знания и рекомендаций по его практическому применению» [6; 4]. Основные особенности поп-психологии, отличающие ее от психологии академической и практической, состоят не только в форме представления психологического знания, что диктуется ее адресатом — «человеком с улицы», но и в самом содержании этого знания:

«Академическая психология уделяет первостепенное внимание доказательству и верификации утверждений … в то время как в поп-психологических текстах подобная верификация, как правило, вообще отсутствует» [6; 7—8].

«Для поп-психологии несущественны разграничительные линии между знанием и незнанием — мифами, заблуждениями и др. Ее главные задачи — сформулировать наиболее интересную для “человека с улицы” версию психологического знания, предложить ему способы решения его психологических проблем в отсутствие заботы об адекватности и научной обоснованности этих способов» [6; 9—10].

Мне кажется целесообразным разделить и противопоставить традиционную научно-популярную психологию и то, что

104

29.09.2012


103

2


А. В.Юревич называет поп-психологией, по следующему критерию: популярная психология представляет собой изложение знания, порожденного в контексте научной психологии, языком, понятным практически любому человеку с улицы. Поп-психология же (а я бы назвала ее псевдонаучной психологией) представляет собой движение в противоположную сторону — это изложение вненаучных измышлений таким образом, что они уподобляются научному знанию, это мимикрия вненаучной психологии под образ науки.

А. В. Юревич справедливо указывает на существенное и, более того, растущее место поп-психологии в культуре современного российского общества, где «Достаточно выраженный массовый интерес к психологии сочетается с редким обращением к профессиональным психологам и психотерапевтам, удовлетворяясь в основном с помощью телепередач и литературных изданий» [6; 7]: «Чтобы получить представление о масштабах этого явления достаточно зайти в любой наш книжный магазин…» [6; 3]. Однако вывод А. В. Юревича о том, как следует относиться к поп-психологии, его взгляд на бум в области производства «самоучителей жизненного успеха» как на явление в общем безобидное, безопасное и даже могущее быть полезным — вызывают у меня сомнения.

С одной стороны, позиция, занимаемая А. В. Юревичем, заслуживает глубокого уважения: все сущее разумно; раз поп-психология разрастается в культуре — значит, так и должно быть, не следует сопротивляться закономерному ходу вещей — «да и какой от этого прок в обществе, где не действуют никакие запреты?» [6; 13]. С другой — мне представляется сомнительным то, что эта мудрая позиция — единственно правильная. Мне кажется необходимым специально обсудить вопрос об отношении психологии научной к поп-психологии. Должна ли научная психология жить в мире с поп-наукой или она должна вступить в конфликт с нею, можно сказать, снизойти до противостояния с поп-психологией? На мой взгляд, последнее было бы оправдано.

Поп-психология враждебна научной психологии, Потому что она, во-первых, опасна для общества, в котором живет и развивается психологическая наука, — как механизм оглупления людей, во-вторых, опасна как механизм дискредитации психологической науки, под которую современная поп-психология усердно маскируется, в-третьих, опасна как конкурент на рынке психологических услуг, отнимающий у практических психологов потенциальных клиентов (Очевидно, во вред им): За чем идти к специалисту, Когда вот онаКнига, где все написано?

Аргументы в пользу данных утверждений в избытке содержатся в рассматриваемой статье А. В. Юревича (см. [6; 10— 11]). Однако он постоянно, с первой до последней страницы статьи, напоминает читателю, что не является врагом поп-психологии, ни в коем случае не призывает к конфронтации с ней.

То, что современная поп-психология, во всяком случае, та ее существенная и совершенно определенная часть, о которой здесь идет речь, оказывает оглупляющее и иррационализирующее влияние на индивидуальных потребителей ее продукции и на общество в целом, наверное, не вызывает сомнений ни у кого из представителей психологической науки — даже у тех, кто не склонен к агрессии по отношению к поп-психологии, о чем свидетельствует цитируемая статья А. В. Юревича. По всей видимости, сторонники «мира» с поп-психологией не считают это явление достаточно опасным, чтобы с ним было необходимо бороться. Мне, однако, кажется, Что делать это надо, пока «воинствующая глупость» (используя выражение А. А. Зиновьева [2]), инкубатором которой является современная поп-психология, не разрушила основания человеческой

29.09.2012


103

3


Культуры, самой человеческой жизни.

А. В. Юревич характеризует современное общество как «психологическое»

105

[6; 5] в смысле наличия психологических проблем у абсолютного большинства людей и осознанной (!) ими потребности в психологическом знании. С этим нельзя не согласиться. В то же время академическая и практическая психология не предлагают простых и понятных «человеку с улицы» решений, и вряд ли можно ожидать таковых в обозримом будущем. Поп-психология предлагает простые и понятные решения и, в каком-то смысле, тем обеспечивает своему потребителю облегчение, правда временное и чреватое опасными последствиями. Следуя рецептам поп-науки, человек, во-первых, совершает поступки, усугубляющие его проблемы, а во-вторых, воздерживается от обращения к специалисту, который мог бы оказать помощь.

За снисходительным отношением к поп-психологии стоит осознанная или неосознанная вера в то, что психологические проблемы, которые имеют место у большинства наших современников, суть проблемы пустяковые, не страшные. Так ли это?

На мой взгляд, «психологизация» общества есть не что иное, как следствие комплекса важнейших и болезненных противоречий современной культуры и цивилизации, комплекса проблем, порожденных объективным ходом человеческой истории, суть которых прямо относится к предметному полю психологической науки. Эти проблемы поставлены самой жизнью и имеют жизненное же, экзистенциальное, значение для современного человека. Решение их — не забава, а насущная необходимость.

Преобразуя мир в процессе своего исторического развития, человек оказывается перед необходимостью жить в измененном мире, что, как выяснилось, является нетривиальной задачей. При современном уровне развития цивилизации трудность приспособления человека к миру уже стала предметом внимания ученых, предлагающих свои объяснения. Так, не случайно растет популярность эволюционной психологии — сложившегося в последней четверти ХХ в. направления в мировой психологической науке (О. Уилсон, Р. Доукинс, Дж. Картрайт и другие), тесно связанного с социобиологией и отождествляемого с нею некоторыми авторами. В русле этого направления под логику биологической целесообразности в борьбе за существование вида подводится все, в том числе и социальное поведение людей. Сторонники этого направления полагают, что все психические функции и механизмы человека сложились в далеком прошлом, когда происходил процесс образования вида современного человека в так называемой среде эволюционной адаптации (СЭА), и закреплены генетически [8], [7]. Эволюционные психологи полагают: множество бед современного человека, постоянный стресс, растущее количество неврозов — можно объяснить тем, что современный мир существенно отличается от СЭА и потому плохо подходит человеку: задачи, которые ставит перед нами современная жизнь, не соответствуют природе наших возможностей познавать и принимать решения.

Более конструктивное, на мой взгляд, решение проблемы приспособления к изменяющемуся (т. е. изменяемому) миру предлагает культурно-историческая теория, с точки зрения которой человеческая психика как раз и приспособлена к миру цивилизации благодаря своей культурно-исторической природе. Высшие психические функции, составляющие лицо человеческой психики, с позиций этой теории не закреплены генетически, а формируются культурой в процессе социализации, целенаправленного воспитания человека.

29.09.2012


103

4


Формирование человека, способного жить в цивилизованном мире, обладающего соответствующим мировоззрением и культурой, — практическая цель так называемых гуманитарных наук. Последние если и противостоят естественным, то диалектически, образуя с ними единое целое в духовном облике человечества,

106

Его мировоззрении, образе мира. В этом смысле развитие технократической цивилизации непосредственно стимулирует развитие гуманитарного знания.

Важнейшим фактором развития психологической науки и практики в прошлом веке явилось радикальное усложнение проблемы адаптации человека к миру: ускорение исторического процесса на рубеже XIX—XX вв. привело к тому, что смена поколений уже не успевала за изменениями в культуре. Впервые в своей истории человек оказался перед необходимостью жить в ситуации, когда на глазах существенно меняются принятые в обществе понятия о добре и зле, справедливости, представления о том, как следует поступать в той или иной ситуации и как относиться к тем или иным явлениям.

Впоследствии в психологической практике известный принцип — если мы не можем изменить мир, следует изменить свое отношение к нему (т. е. способ взаимодействия с ним) — становится все более актуальным. ХХ в. прошел под знаком внимания к связи эмоциональных и когнитивных компонентов отражения. В 1950-х гг. на основе широкого круга предпосылок и прообразов сформировалось несколько наиболее известных теорий когнитивного соответствия: теория структурного баланса Ф. Хайдера, теория коммуникативных актов Т. Ньюкома, теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера, теория конгруэнтности Ч. Осгуда и П. Танненбаума. Психология социального познания — едва ли не наиболее актуальное и востребованное с точки зрения прямых практических применений направление в современной психологии (см. [1]).

Рубеж ХХ—ХХI вв. обнажил новые — психологические — проблемы.

Среди них можно назвать прежде всего то смятение в отношении идеалов и ценностей, свидетелями которому мы являемся. Современный мир осознает себя во множественности культур, цивилизаций, основанных на различных системах ценностных ориентаций. Сказки об общечеловеческих ценностях уже мало кого убаюкивают, в то же время налицо отсутствие психологической готовности людей адекватно понимать друг друга и взаимодействовать в ситуации множественных и неопределенных ценностных ориентиров.

Еще одним источником психологических сложностей являются остро обозначившиеся в современном мире противоречия между культурой и цивилизацией, между прогрессом материальным и духовным. Все более отчетливо звучит в трудах культурологов мысль о том, что современное развитие цивилизации, понимаемой сейчас прежде всего как материальная сторона жизни общества, научно-технический прогресс, уровень жизни общества и потребляемые блага, — в определенных случаях и аспектах разрушает культуру, влечет за собой снижение ее уровня. Так, стало уже стереотипом общественного сознания, что «приобщение к цивилизации» обществ, которые вели достаточно примитивный в смысле материальной стороны образ жизни, нередко приводит к духовному опустошению и снижению до уровня подлинного варварства духовного облика их членов.

Психологические проблемы у современного человека возникают и на основе противоречий в оценке места и роли культуры в обеспечении будущего человечества и в целом утраты веры в благотворность развития науки для человечества. На протяжении

29.09.2012


103

5


Жизни ныне живущего поколения впервые в истории вера в благотворность цивилизации и культуры, общий взгляд на науку как опору и основу прогресса человечества были поколеблены. На фоне возрастающего влияния науки на жизнь людей возникло и распространилось представление о том, что рациональное познание несет в себе угрозу человечеству. Миф о безотносительной полезности науки развеян, и ему на смену уже пришел новый миф — достаточно абсурдный и весьма распространенный — о сверхценности «природных», отчасти утраченных с развитием

107

1 Цивилизации, приемов и способов выживания.

Еще один источник психологических проблем современного человека — это противоречия во взаимосвязи прогресса человеческого индивида и человеческого общества в современной культуре. Практически неизменным на протяжении веков в истории философии оставалось представление о прямой связи прогресса общества и блага отдельного человека. Вредное влияние общества на человека трактовалось как результат неправильного, требующего исправления, общественного строя. В ХХ в. вера в то, что прогресс общества является благом для индивида, была поколеблена, а в современный период ее можно считать утраченной. В психологической науке закономерно возникают и крепнут сомнения в благотворности общественного прогресса для индивидуального развития человека. В конце ХХ в. то, что прогресс человечества не обязательно предполагает прогресс человеческого индивида, стало очевидным и перешло в область стереотипов общественного сознания. Вопрос о возможной расплате человеческого индивида за прогресс человечества, порождающий неразрешимые и мучительные противоречия в общественном сознании, непосредственно относится к предметной области психологии, зона практических применений которой находится на пересечении потенциально противоречивых интересов индивидуума и общества.

Представляется необходимым затронуть еще один разлом общественного сознания — виртуализацию современной цивилизации. В VI в. до н. э. Гераклит сказал: «Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос, из спящих же каждый отвращается в свой собственный». Для современника виртуальной цивилизации то, что все мы, бодрствующие, чувствуем, действуем и мыслим в едином и общем мире, уже не является очевидным. Взаимодействие между людьми, опосредствованное виртуальной реальностью при отсутствии опоры на объективную реальность совместного бытия, уже не обеспечивает переживания полноты и адекватности взаимного понимания. Переживание личности партнера по общению как некоей условности приводит к потере чувства реальности собственной личности.

Разрушение единой ткани общественного бытия и сознания, замещение «агоры» одиночеством в виртуальном мире, М. К. Мамардашвили назвал антропологической катастрофой: «В зазеркалье же, где меняются местами левое и правое, все смыслы переворачиваются и начинается разрушение человеческого сознания. Аномальное знаковое пространство затягивает в себя все, что с ним соприкасается. Человеческое сознание аннигилирует и, попадая в ситуацию неопределенности, где все перемигиваются не то что двусмысленно, но многосмысленно, аннигилирует и человек: ни мужества, ни чести, ни достоинства, ни трусости, ни бесчестия. Эти “сознательные” акты и знания перестают участвовать в мировых событиях, в истории. Не имеет значения, что у тебя в “сознании”, лишь бы знак подавал» [4; 119]. Виртуализация стала фактом — и порождает болезненный комплекс проблем

29.09.2012


103

6


108

Личности и общения у современного человека.

Современная изменяющаяся опережающими темпами жизнь чрезвычайно сложна для человека. Опора на здравый смысл и устоявшиеся стереотипы уже не обеспечивают успеха, так как мир вокруг меняется быстрее, чем человек. Остро необходимой и вместе с тем очень непростой задачей оказывается не утратить (а часто восстановить утраченное) понимание происходящего вокруг тебя и в тебе самом, выстроить картину мира, адекватную реальности, на основе которой станет возможной эффективная саморегуляция и деятельность. Поэтому так востребовано сейчас психологическое знание.

В этой ситуации «психологическое шоу» поп-психологии (используя выражение А. В. Юревича) представляется экзистенциально опасным для отдельных индивидов и для общества в целом. Это «шоу» является мощным катализатором всеверия и иррационализма — той самой воинствующей глупости, от которой, по мнению А. А. Зиновьева, человечеству и стоит ждать гибели.

Академическая наука, — возможно, не самая практически полезная вещь в плане решения многочисленных жизненных проблем современного человека. На вопрос «Что делать?» — научная психология, как правило, не дает ясного и однозначного ответа. Однако она может дать ясный и однозначный ответ на вопрос, каким рецептам следовать не нужно. Научная психология, и только она, может противостоять поп-психологии, может разоблачить шарлатанов от поп-психологии, ясно и внятно свидетельствовать, что рецепты, содержащиеся в «самоучителях жизненного успеха», не имеют статуса научного знания, представляют собой не более чем досужий вымысел, частное мнение, за которым нет никаких научных доказательств. Если не ученые-психологи, то кто сделает это? Наука мо жет и должна стать противоядием от глупости и тем самым уже окажется весьма практически полезной обществу. Может быть, в этом сегодня и должна состоять главным образом практическая полезность академической психологии. На мой взгляд, действенная установка научной психологии на активное противостояние тем, кто насаждает всеверие и иррационализацию общественной жизни, является сегодня нравственным долгом нашей науки перед обществом, даже если это трудно, не всегда достигает эффекта и происходит «в обществе, где не действуют никакие запреты». Какой же в этом прок? В качестве ответа на этот вопрос мне хочется привести слова М. К. Мамардашвили: «Древние философы утверждали, что зло делается само собой, а добро нужно делать специально и все время заново, оно, даже сделанное, само не пребывает, не существует. Этот вывод, как мне представляется, в равной мере относится… с одной стороны, к науке как познанию (этой мерцающей, пульсирующей точке, связанной с возможным человеком и требующей постоянного, специального усилия), а с другой стороны, к науке как собственно культуре (в смысле человекообразующего действия упорядочивающих жизненный хаос структур)» [3; 57].

1. Андреева Г. М. Психология социального познания. М.: Аспект-Пресс, 2000.

2. Зиновьев А. А. Фактор понимания. М.: Алгоритм, 2006.

3. Мамардашвили М. К. Наука и культура // Методологические проблемы историко-научных

Исследований / Отв. ред. И. С. Тимофеев. М.: Наука, 1982.

4. Мамардашвили М. К. Сознание и цивилизация // Как я понимаю философию / Под ред. Ю. П.

Сенокосова. 2-е изд., изм. и доп. М.: Прогресс. Культура, 1992. С. 107—121.

5. Харрисон Дж. и др. Биология человека. М.: Мир, 1979.

6. Юревич А. В. Поп-психология // Вопр. психол. 2007. № 1. С. 3—14.

29.09.2012


103

7


7. Cartwright J. Evolution and human behaviour. L.: Macmillan Press Ltd, 2000.

8. Wright R. The moral animal: The new science of evolutionary psychology. N. Y.: Pantheon Books,

1994.

Поступила в редакцию 4.IX 2007 г.

1

О том, в какой мере мифологична идеализация «природных» способностей человека к

Выживанию и насколько человечество своим положением доминирующего вида на Земле

Действительно обязано науке как особой форме детерминистского, рационального, эмпирически

Проверяемого познания, можно судить, например, по следующим фактам: «Ускоренный рост

Численности населения начался примерно 8000 лет назад с развитием земледелия, благодаря

Которому стала возможной жизнь в городах. В нынешнюю фазу, характеризующуюся

Колоссальным ростом численности населения и освоением все новых районов, человечество

Вступило лишь в самое последнее время, с развитием индустриализации… Общее число людей в

Эпоху неолита определяют примерно в 5 млн, а в период появления первых крупных городов — в

20—40 млн. Современному виду Homo sapiens потребовалось около 20 000 лет, чтобы достичь

Численности 200 млн (во времена Римской империи). В последующие 1500 лет (к 1600 г.)

Население земного шара возросло до 500 млн, спустя еще 200 лет — более чем удвоилось (около 1

Млрд в 1800 г.)» [5; 582]. В наши дни на земле проживает около 7 млрд человек.

29.09.2012


3

1


3 ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ