ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ГЕНИАЛЬНОГО СЛОВА

И. Е. ЗАДОРОЖНЮК

МОСКВА

Зинченко В. П. Мысль и Слово Густава Шпета (возвращение из изгнания). М.: Изд-во РАО, 2000. 208 с.

Еще недавно наши справочные издания (к примеру, выпущенный в 1983 г. «Философский энциклопедический словарь») на три года продлевали жизнь отечественного гения, чье имя равновелико именам А. Ф. Лосева, М. М. Бахтина и еще одного страдальца — П. А. Флоренского, который умер в 1940 г. в Томской области. В начале 90-х гг. было установлено: Густава Густавовича Шпета расстреляли в 1937 г. в Томске, точное число не установлено.

Удручает и другое, пишет в своей книге В. П. Зинченко: не в должной степени востребованы до сих пор глубочайшие психологические идеи и исследовательские методики, разворачиваемые Г. Г. Шпетом на бесконечном пространстве слова. Вероятно, потому, что он — настоящий россиянин с польским, немецкими и другими этническими корнями, знавший 17 зарубежных языков, философ и филолог, искусствовед и историк — слишком глубоко вспахал обширное культурное поле. «Стеснялись» ссылаться на него современники, но и нынешние исследователи чаще ссылаются на последователей Г. Г. Шпета и его эпигонов, чем на первоисточник. Одна из причин — сложные и колючие тексты, в чем-то надменные вследствие богатой эрудиции, необычной манеры выражать мысли и от безжалостного отношения к авторитетам. Но эти барьеры надо разрушить, и как можно скорее! Ибо тогда психология смысла, опирающаяся на креативный психологический анализ Слова, получит новые импульсы для своего развития.

Надо сразу же отметить: вряд ли кому-либо другому удалось столь четко поставить указанную задачу, а В. П. Зинченко как большой эрудит, мастер изложения самых сложных мыслей, изощренный и едкий стилист, решил ее с блеском. Книга рекомендована студентам. И не один из них познакомится с богатством мыслей Г. Г. Шпета как раз благодаря ей (автору повезло: его, совсем юного студента-психолога, аспирантка-филолог заставила прочесть книгу полузабытого «врага народа»; см. с. 11–12). Тогда в новом свете предстанет вся история отечественной психологии XX в., в частности, придется «потесниться» теории деятельности.

Нет, автор не дискредитирует последнюю, сам являясь в некоторых отношениях «деятельностником», но остро и точечно критикует, подчеркивая: «Пространство психологической мысли Шпета — это пространство понимания (а не объяснения) бытия и сознания, души и духа, мысли о смысле» (с. 200).

Книга стоит из 32 небольших разделов, но ее пронизывает общая идея: весомость результатов психологического исследования Г. Г. Шпетом слова. Так, второй раздел называется «Завязка: мысль и слово», заключительные же касаются уже авторской реабилитации ряда слов, таких, например, как «личность», исходя из шпетовского отношения к слову, из которого рождается миф, и к слову, которое порождает диалог,

09.10.2012


127

Будучи умноженным на другое Слово (см. с. 197–198).

128

Еще одно качество книги — это интереснейшая история психологии в лицах (сопровождаемая фотографиями и портретами ряда психологов, причем некоторые их них редки и даже уникальны), которые или прямо, или косвенно (даже посредством отрицания) соотносились с Г. Г. Шпетом. Это не только Л. С. Выготский или А. Н. Леонтьев, это также Н. И. Жинкин и Н. Н. Волков, чьи работы должны еще развернуться во всей их значительности.

Ключевым в книге является V раздел о формах слова и загадках его предметности. Деление слова на внешние (морфологические или морфемные) и внутренние (чистые или онтические) формы осуществлялось не только с формальными целями. Главная задача этого деления — выявить способ «существования «чистого предмета» как члена в структуре слова... Помещая «предмет» в структуру слова, Шпет признает в нем форму и формообразующее начало того вещественного содержания, которое называется, именуется словом» (с. 32). И это открывало новые перспективы для психологических исследований.

Однако сложилась такая ситуация, что многие конгениальные мыслители в области и психологической науки, и гуманитарного знания в целом познакомились, но не отреагировали на них в текстах (хотя не могли не отреагировать в своих мысле - и смыслопостроениях). Много знавший не только о слове и словах, но и о душе человеческой, об особенностях этнической психологии своего народа (свидетельством чего является «Введение в этническую психологию», основной корпус которого был изложен в статьях 1919–1921 гг., а в виде книги выпущен в 1927 г. — нужно ли говорить, что это были за годы?!), Г. Г. Шпет вряд ли был на это в особой претензии. Он сделал свое дело — научное сообщество России к осмыслению его громадности и способов применения каждой из идей Г. Г. Шпета только приступает... Изложение, истолкование и операционализация, произведенная в данной книге В. П. Зинченко, призывает делать это как можно быстрее, но не для преодоления очередного или даже, можно сказать, перманентного кризиса в психологии, а для восполнения отечественного психологического знания путем рецепции ясных прозрений и взвешенных разработок Г. Г. Шпета в области, если можно так выразиться, комплексного и креативного слововедения, в рамках которой собственно психологические исследования занимают едва ли не ведущие места.

Конечно, в связи с этим нужно уточнить и определение предмета психологии (а также ее предметности, т. е. выявления контуров «обманчивого внешнего и таинственного внутреннего», по меткому слову автора книги, см. с. 113). Но В. П. Зинченко, ссылаясь и на яркий афоризм Г. Г. Шпета о том, что «для науки предмет ее — маска на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и дедовства героя» (с. 123), и на собственные глубокие результаты исследования истории отечественной психологии ХХ в. (особенно судьбы такого ее предмета, как «деятельность»), приходит к лишь на первый взгляд парадоксальному выводу: «Уж лучше иметь неопределенность в предмете (или с предметом) психологии и возможность работать, чем один определенный предмет и невозможность работать» (там же). Поистине так, что, конечно же, не избавляет от необходимости для студентов слушать лекцию о «предмете психологии», а преподавателю — ее готовить...

Автор как бы берет на свои плечи (впрочем, можно и без «как бы») тот тяжелейший

09.10.2012


127

Пресс времен, в которые приходилось работать отечественным психологам, и гордится тем, что они делали свое дело, более того, обогатили мировую психологическую науку. Таковы были рыцари русского слова, причастные к психологическим исследованиям, — и юная аспирантка-филолог (фамилии которой автор не запомнил), побудившая молодого студента познакомиться с труднейшими текстами Г. Г. Шпета, и А. В. Запорожец, радовавшийся не только тому, что он научно выявил феномен спонтанности в психическом развитии ребенка, но и тому, что ему в текстах В. И. Ленина удалось найти слово, присущее скорее семинаристу, чем учителю «всех времен и народов»: «спонтанейность» — и им маркировать свои научные результаты, а также те, кто видел в слове орудие отчуждения от бесчеловечного смысла, называя, к примеру, «год великого перелома» (1929, когда Г. Г. Шпет лишился научной работы, см. с. 154) «годом великого перемола»...

В заключение хотелось бы добавить еще один штрих к достаточно полному портрету

129

Г. Г. Шпета как оригинального и во многом единственного специалиста по психологическому анализу Слова. Рецензенту пришлось писать курсовые и дипломную работы по «Феноменологии духа» Г. В.Ф. Гегеля под научным руководством М. К. Мамардашвили, естественно — в меру сил и способностей, — знакомиться с немецким оригиналом, а также русско - и англоязычными переводами. Конечно, главным пособием для знакомства с богатством философских и — равномощно представленных только в «Феноменологии духа»! — психологических идей служил перевод Г. Г. Шпета. Он удался, потому что производился с опорой и на глубокое понимание русского слова, и на беззаветную любовь к нему, которые у Г. Г. Шпета скрывались за его мощной иронией и предчувствием своей трагической судьбы (биографы утверждают, что он просил не отправлять его на «философском пароходе» в 1922 г. и к его просьбе, к несчастью, прислушались...). Такое понимание и любовь содействовали адекватной передаче смысла и даже языковых особенностей и форм «Феноменологии духа» — сложнейшего творения «сумрачного германского гения» — русскому читателю.

Одна цитата из «Предисловия переводчика» к «Феноменологии духа» (М., 1959): «...было бы простым педантизмом изобретать русифицированную терминологию параллельно немецкой гегелевской или вводить ломаные русские слова там, где традиция не укрепилась или вовсе молчит». Г. Г. Шпет смог использовать уже имеющийся и привнесенный им потенциал отечественного философского языка для адекватной передачи идей «труднейшего, если не самого трудного для понимания произведения философской литературы» (там же). И психологической — тоже (что видно хотя бы из заголовка первой — и единственной — части «Феноменологии»: «Наука об опыте сознания»), как показывает непростая эволюция восприятия гегелевских идей отечественными и зарубежными психологами.

Главная задача книги В. П. Зинченко — помимо богатства ее содержаний, истории «кругов» и «большого круга», т. е. различных школ отечественной психологии ХХ в. и ее самой как общезначимого для мировой науки явления в целом — четко сформулирована автором (с. 48). Она заключается в том, чтобы показать: «живое движение значений и смыслов во внутренней форме слова — это прозрение Шпета, мимо которого прошла психология, лингвистика, семиотика», и доказать необходимость вернуться к данному пункту, а точнее позиции смысловидения через магический кристалл слова. При этом

09.10.2012


127

4


Только и возможно резкое повышение потенциала психологических исследований, причем по всем направлениям, по более чем справедливому убеждению автора, рецензента и, думается, большинства всех активно работающих и оригинально мыслящих отечественных психологов, чтобы, как отмечается в заключительных словах книги, опираясь на его традицию, «осуществлять “человеческое” в познании»...

Постскриптум. Еще о Г. В.Ф. Гегеле, точнее, о его статье о И. Г. Гамане (1730–1788), аттестуемом словарями как немецкий философ-иррационалист (О сочинениях Гамана // Гегель Г. В.Ф. Работы разных лет. М.: Мысль, 1970. Т. 1). Как известно, некоторые сложнейшие и кажущиеся неразрешимыми в принципе проблемы философии и психологии задал И. Кант. Например, проблему соотношения рассудка и чувства, телесного и духовного (вылившуюся в вопрос о психофизиологическом параллелизме), внутреннего и внешнего. Согласно И. Канту, между ними — пропасть. Г. В.Ф. Гегель критиковал эту позицию, взяв в союзники И. Г. Гамана, который, по его словам, «проник в центр самой проблемы разума и излагает ее решение... он рассматривает ее в образе языка. «Рецептивность языка и спонтанность понятий» (с. 618) — последняя формула вызывает восторг Г. В.Ф. Гегеля. Действительно, отмечает он, для И. Г. Гамана «звуки и буквы суть такие истинно эстетические качества человеческого познания и разума. И тут он высказывается против Кантова разделения чувственности и рассудка» (с. 619).

Не похоже ли это на концепцию внутренней формы слова Г. Г. Шпета? И не заставляет ли книга В. П. Зинченко по-новому перечитать некоторые философские тексты, чтобы обнаружить там психологию, и наоборот?

09.10.2012


127

127 ЗА РУБЕЖОМ