СМЫСЛОВЫХ КОНЦЕПЦИЙ ЛИЧНОСТИ

Б. С. БРАТУСЬ

Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 04-06-00274а.

На материале истории сотрудничества А. Н. Леонтьева с Л. С. Выготским рассмотрена диада «учитель — ученик» в науке. Логика преемственности поколений показана на примере возникновения в школе А. Н. Леонтьева смыслоориентированных концепций личности. Обоснована гипотеза о повторяющихся (архетипических) циклах жизненного пути ученого человека.

Ключевые слова: А. Н. Леонтьев, Л. С. Выготский, архетипы науки, драма идей, преемственность поколений, смысл, ценность, нравственность, личность.

В жизни ученого человека (если он скоропостижно не умирает в начале пути) можно обнаружить целый ряд общих, по сути, архетипических моментов, этапов и фигур. Конечно же, это изначальная, инициирующая фигура учителя (или учителей), далее — этапы взаимоотношения с ним (с ними): встреча, увлечение, восхищение, подражание, первые сомнения, возражения, желание обособиться, отъединиться, самому стать именем существительным, а не прилагательным (к другому имени), в дальнейшем — столь нередко — отхождение, противостояние, а то и конфронтация, возникновение собственного окружения, наконец, школы, появление своих учеников и их этапы отношения к тебе — от восхищения и подражания до отпочкования и отвержения. Тем самым вычерчивается некий круг, повторяющийся (архетипический) круг научной жизни, который цикл за циклом, оборот за оборотом определяет конкретную историю науки. Известна формула А. Эйнштейна: «Наука есть драма идей». В ней люди, несущие, отстаивающие идеи, составляют лишь фон. Поэтому в более полном виде следует сказать: Наука — это драма идей и людей. И как всякая драма, она имеет в своей основе устойчивые, повторяющиеся внутренние законы, коллизии и циклы развития.

Столетний юбилей учителя (или, как в моем случае — одного из учителей) — тоже одна из важных черт поворотного круга научной жизни. До этого времени доживают поздние спутники ученого, на авансцену выходят его последние ученики, которые приобрели уже новый угол зрения и точки опоры, своих — в свою очередь — учеников и последователей. Организация и проведение юбилея в этой ситуации — не просто моральный долг научного сообщества и учеников, дань памяти, но уникальная возможность соотнесения с истоками, определения своего нынешнего места в пространстве

103

Координат научной жизни, в живой связи поколений, в истории науки.

Остановлюсь на истоках и основаниях тех концепций личности, в которых понятия смысла и его производных играют центральную роль и которые можно условно

05.10.2012


102

2


Обозначить как смысловые или смыслоориентированные, а это, по сути, все появившиеся в последние 20 лет концепции, связанные с леонтьевской линией, — концепции А. Г. Асмолова, Б. С. Братуся, Л. В. Бороздиной, Ф. Е. Василюка, В. К. Вилюнаса, А. А. Леонтьева, Д. А. Леонтьева, Е. Е. Насиновской, В. Ф. Петренко, В. А. Петровского, А. А. Пузырея, В. С. Собкина, В. В. Столина и других. Куст, как нетрудно согласиться, весьма разветвленный и даже как бы разнородный, разнопородный, на ветвях которого есть, если не всё («как в Греции»), то почти всё: от строгих экспериментов до вольных (порой — произвольных) психотерапевтических допущений и построений, от опоры на марксистско ориентированные основания до опытов христианской психологии. Трудно, казалось бы, поверить, но все это разнообразие выросло, точнее, восходит к одним корням. Если определять основную точку исхода, то понятно, что для всей культурно-исторической школы «вначале был Выготский».

Разумеется, можно крючкотворствовать и сказать, что «вначале был Лурия», ибо именно он заметил, восхитился и пригласил никому не известного гомельчанина на работу в Москву, в Институт психологии. Но инициирующий импульс, создавший силовое поле школы, был дан, придан личностью и гением Льва Семеновича Выготского. Более того — то, что А. Р. Лурия представлял собой к тому времени некоторую самостоятельную научную единицу, по мнению А. Н. Леонтьева, было скорее отягощающим, чем положительным фактором. Вот как говорит об этом Алексей Николаевич в опубликованной ныне устной беседе со своим сыном: «Определение пути (самоопределение) связано со встречей с Л. С. Выготским. У меня было заполнение вакуума, у А. Р. Лурия — вытеснение похлебки. Разница между мной и Александром Романовичем в отношении к Л. С. Выготскому: мне повезло, что у меня был вакуум. А. Р. Лурия осваивал Л. С. Выготского в духе эклектики, у меня был пуризм» [8; 37].

В той же беседе определяется и дата Встречи (ввиду ее важности мы можем написать здесь это слово с большой буквы) — конец 1924 или начало 1925 г. А. Н. Леонтьеву — 21–22 года, Л. С. Выготскому — 28–29 лет. Один — юноша, другой — немногим его старше. Одному предстоит долгая жизнь, длительная научная деятельность, в которой были, конечно, трудности, кризисы, неудачи, но которую увенчали многие годы заслуженного официального и неофициального признания, очевидного лидерства, безусловного авторитета. Другому отпущено судьбой менее десяти лет работы и жизни, огульная критика под конец, почти на четверть века запрет, затушевывание трудов после смерти. Но тогда, хотя они оба были молодыми людьми, Л. С. Выготский был, несомненно, учителем, А. Н. Леонтьев — внимающим учеником и последователем.

Итак — «вначале был Выготский». Как говорил сам А. Н. Леонтьев в той же беседе: « Л. С. Выготский дал установку: исследовать средства запоминания, средства внимания, квазислова как средства опосредствования при общении» [8; 38]. К 1928 г. А. Н. Леонтьев заканчивает свою ставшую впоследствии классической книгу «Развитие памяти» — вершину и, одновременно, главный итог ученичества и сотрудничества с Л. С. Выготским. Далее начинается типичное для науки, но каждый раз драматическое для реальной жизни размежевание, поиск, опробование и отстаивание своих путей. Здесь не место для подробного разбора, тем более, что совсем недавно, приуроченно к юбилею, вышел целый ряд публикаций, так или иначе затрагивающих эту коллизию [4], [14], [15], [19]. Поэтому для нас сейчас важно лишь констатировать само это расхождение, его общую суть,

104

05.10.2012


102

Для более объективного обозначения которой обратимся к непосредственному свидетельству самого А. Н. Леонтьева: «1931–1932 гг.: рождается харьковская школа.

Внутренняя расстановка в школе Выготского была драматична. Конфронтация двух линий на будущее.

Моя линия: возвращение к исходным тезисам и разработка их в новом направлении. Исследование практического интеллекта (=предметного действия). Известное место в “Фаусте” И. В. Гете: дело Не в этом! Общение — демиург сознания? Общение — демиург значения? Какая подпочва? Если не все дело в “деле”?

Линия Выготского: аффективные тенденции, эмоции, чувства. Это — за сознанием. Жизнь аффектов; отсюда поворот к Б. Спинозе.

Я: практика.

Л. С. Выготский: свобода поиска подходов. Но не более! Огорчение (по моему поводу). <...>

Апогей расхождений — 1932 г. (после доклада), начало 1933. <...>

У Л. С. Выготского осталось все, у меня Все сначала» [8; 40].

Простите за длинную цитату, но здесь важен первоисточник, чтобы не прибавлять от себя или от интерпретаторов — как доброжелательных, так и недоброжелательных. Очень четко расхождение обозначено и в рукописных «Материалах о сознании» 1940–1941 гг. А. Н. Леонтьев записывает следующее: «Психологическая концепция, развивавшаяся Л. С., была оригинальной, Новой, но это новое оставалось внутри Старого[12; 40]. Что же имелось здесь в виду под «старым»? Если свести к предельным формулам, то это не что иное, как «Вначале было слово», тогда как для А. Н. Леонтьева действительно новой представлялась другая, уже упоминавшаяся гетевская формула, о чем он чуть ниже напишет в тех же «Материалах о сознании»: «В Начале Было дело (затем стало слово и в этом все дело!)» [12; 40].

Спустя 30 лет в книге «Деятельность. Сознание. Личность» А. Н. Леонтьев вновь обсуждает эти две основополагающие формулы, но в преломлении их непосредственно к собственной психологической концепции: «дело» как деятельность и «слово» как внутренняя интенция, означенная потребность, сознание, аффект, переживание. «Итак, перед нами две принципиальные схемы, выражающие связь между потребностью и деятельностью. Первая воспроизводит ту идею, что исходным пунктом является потребность, и поэтому процесс в целом выражается циклом: ПотребностьДеятельностьПотребность. <...> Другая, противостоящая ей схема есть схема цикла: ДеятельностьПотребностьДеятельность. Эта схема, отвечающая марксистскому пониманию потребностей, является фундаментальной так же и для психологии, в которой [и здесь А. Н. Леонтьев цитирует современного ему и хорошо лично знакомого французского марксиста-философа Л. Сэва. — Б. Б.] “никакая концепция, основанная на идее ‘двигателя’, принципиально предшествующего самой деятельности, не может играть роль исходной, способной служить достаточным основанием для научной теории человеческой личности”» [10; 192–193].

Тем самым деятельность (а не потребности или стоящие за ними переживания, эмоции, чувства) порождает личность, формирует ее. Личность пригибает голову и входит под сень деятельности, становится ее «внутренним моментом», ее «продуктом», поэтому изучаться, рассматриваться она должна как сугубо внутридеятельностная проблема.

Но тогда возникает явное недоумение: откуда при такой жесткости постановки могли появиться в среде учеников и младших сотрудников А. Н. Леонтьева в конце 1970-х гг. начатки их смысловых концепций личности, причем появиться не подпольно, не вопреки,

05.10.2012


102

А напротив, при его идейной, административной и человеческой поддержке и соучастии?

105

Чтобы ответить на этот вопрос, следует назвать два, казалось бы, разнопорядковых обстоятельства. Первое — это атмосфера факультета психологии, которую А. Н. Леонтьев создал и поддерживал, — атмосфера научного поиска, открытости, отсутствия чиновного духа. Думаю, есть все основания говорить, что не было в то время другого психологического учреждения, в котором была бы такая атмосфера. Выскажу свое мнение и готов его отстаивать, что время леонтьевского правления, деканства (1966– 1979) можно назвать если не золотым, то серебряным веком факультета психологии МГУ. Вот лишь некоторые свидетельства очевидцев: «В годы деканства А. Н. Леонтьева за факультетом прочно укрепилась репутация самого интеллигентного факультета МГУ. <...> В течение многих лет у А. Н. Леонтьева сохранялся вкус к поиску талантов непосредственно среди студентов» [1; 6, 9]. «Он был просвещенный и интеллигентный ученый-администратор. С пониманием относился к другим, не совпадающим с его собственным, направлениям и школам в психологии, содействовал их развитию. При этом ему удивительным образом удавалось проводить принципиальную линию развития собственной концепции и традиций школы Л. С. Выготского. Именно это, несмотря ни на что, было делом его жизни» [5; 77–78]. «В его оценках людей на первом месте всегда была способность к самостоятельному мышлению. “Мыслитель” — “не мыслитель” было главным в оценке ученого. И никакие публичные заверения в верности теории деятельности не меняли оценки Алексеем Николаевичем этого ученого» [6; 12]. «Факультет психологии являл собой в каком-то смысле островок свободомыслия, насколько это было возможно в то время... Леонтьев, будучи очень тонким политиком, умудрялся за своей широкой спиной обеспечить свободу творчества очень многим людям» [17; 92]. «Посмотрите, какую Плеяду последователей он оставил. Причем это люди отнюдь не просто идущие в кильватере шефа и славословящие его. Каждый оказался способным выстроить оригинальное научное направление» [7; 8].

Именно эта атмосфера способствовала во второй половине семидесятых созданию (на общественных началах) Межкафедральной группы по изучению психологии личности (или — другое ее название — по изучению смысловых образований личности). Идея группы, ее развитие, ход действий не раз обговаривались с А. Н. Леонтьевым. Я как руководитель группы, А. Г. Асмолов как (тогда) мой заместитель встречались и советовались по поводу проблематики группы с А. В. Запорожцем, Б. В. Зейгарник, П. Я. Гальпериным, Л. С. Цветковой и другими. В работе группы участвовали Н. Н. Авдеева, Е. З. Басина, Л. В. Бороздина, Е. Е. Насиновская, Л. А. Петровская, В. А. Петровский, А. А. Пузырей, В. Э. Реньге, Е. Т. Соколова, А. С. Спиваковская, Е. В. Субботский, К. Г. Сурнов, А. У. Хараш, Е. И. Шлягина и другие.

Но, конечно, не сама по себе атмосфера факультета (при всей ее неоценимой, я бы сказал, первостепенной для развития психологического творчества важности) породила ряд смысловых концепций. И здесь я перехожу к другому необходимому условию этого порождения, содержащемуся в логике развития самой теории деятельности. Напомню, что термин «личностный смысл» был введен А. Н. Леонтьевым в 1947 г. и понимался как «субъективное значение данного объективного значения». Чтобы избежать удвоения терминов, А. Н. Леонтьев и предложил говорить о «личностном смысле». Этим определением смысл задавался как Единица сознания Наряду со значением и позже введенной А. Н. Леонтьевым «чувственной тканью». Иным образом смысл определялся в

05.10.2012


102

Структуре предметной деятельности, а именно как отношение мотива (деятельности) к цели (действия). Смыслозадающим при этом несомненно являлся мотив. А. Н. Леонтьев постоянно подчеркивал: каков мотив — таков и смысл для человека его действий. Отсюда, в частности, утверждение

106

Предметной отнесенности смысла, наряду и по аналогии с краеугольным камнем теории деятельности — утверждением предметности мотива.

Ясно, что эти положения замыкали (да еще на хороший замок) смыслы внутри, в подчинении деятельности, оставляя лишь за ней функцию порождения, демиурга, двигателя; в таком варианте не могло появиться собственно смысловых теорий, да и вообще представлений о личности как о чем-то ином, нежели «момент» предметной деятельности. Но то, что они появились, да еще в таком количестве (будем надеяться — и качестве), говорит о внутренней эволюции в 1970-е гг. теории деятельности и, соответственно, самого А. Н. Леонтьева как ученого, педагога и мыслителя.

В те годы активность и интересы А. Н. Леонтьева сосредоточились на двух, по сути, противоположно направленных линиях, тенденциях. Одна, очевидная для всех, — это тонкая аппаратурная экспериментатика, исследования механизмов восприятия, внимания, упование на роль здесь математики. На небольшом, еще недавно образованном факультете психологии МГУ по этой тематике работало тогда сразу несколько хорошо оборудованных (главным образом, за счет выполнения заказов Министерства обороны) и, как водится в науке, часто остро полемизирующих друг с другом лабораторий и исследовательских групп (например, под руководством В. П. Зинченко, Ю. Б. Гиппенрейтер, самого А. Н. Леонтьева, Б. М. Величковского и других). Мы — в те годы начинающие «личностники» — были в явном меньшинстве и, как нам иногда казалось, в загоне, так что нередко ворчали на засилие тех, кто изучал восприятие, шутили, что факультет психологии надо бы переименовать в факультет восприятия.

Но была и другая, менее внешне броская линия интересов А. Н. Леонтьева в то время,

2 — психология личности. В этом плане нужно заметить, что представления и раздумья о

Личности, которые объединены в книге «Деятельность. Сознание. Личность», не

Являются итоговыми для А. Н. Леонтьева, как это часто полагают. Редактор этого

Знаменитого труда — С. Л. Воробьев рассказал мне о сложности работы с А. Н.

Леонтьевым именно над этой частью книги. Дело дошло до того, что однажды, когда

Вопросы редактора стали особенно въедливыми и требовательными, А. Н. Леонтьев даже

Воскликнул в сердцах: «Поймите, я сам понимаю, что это недостаточно, но это сейчас

Все, что я могу сегодня сказать о личности. Не подходит — не печатайте вообще». Уже

После издания книги он выступил с сообщением, в котором были намечены очень

Важные, принципиальные шаги, ведущие, по сути, к прорыву, размыканию объятий

Деятельности. Он говорил: «Личность есть Системное И потому Сверхчувственное

Качество, хотя носителем этого качества является вполне чувственный телесный

Индивид» [11; 385]. И второй прорыв. Уже подчеркивалось, что личность, в том числе и в

Последней книге А. Н. Леонтьева, представлялась как момент, крутящий «момент

Деятельности» и отсюда: «Изучение личности... составляет специальную, хотя и не

Отдельную Психологическую проблему» [10; 159–160]. В докладе качественно другой

Подход: «Проблема

107

05.10.2012


102

6


Личности, — говорил А. Н. Леонтьев, — образует новое психологическое измерение: иное, чем измерение, в котором ведутся исследования тех или иных психических процессов» [11; 385].

Как очень маловероятную гипотезу могу все же предположить, что в какой-то (пусть крайне малой) степени в формировании этих мыслей сыграла роль и тогдашняя молодежь, уже упомянутая Межкафедральная группа. Косвенно это можно подтвердить ссылкой на мою записку о работе этой группы в некоторых поздних выступлениях А. Н. Леонтьева. Помню и наши реакции. Е. Субботский, например, был особо доволен тезисом о личности как «сверхчувственном» образовании: «Можем спокойно работать, если что не так, то скажем — она сверхчувственная, прямо не измеришь».

Третий момент — это внимание к проблеме поступка и нравственности. Уже в книге «Деятельность. Сознание. Личность» появляется замечательная мысль, что главным для личности является не вопрос иерархизированности мотивов (который до этого обычно рассматривался как основополагающий), не вопрос о схождении мотивов в одной точке, их подчиненности главному жизненному мотиву, но, — я цитирую, — «вопрос о том, какое место занимает эта точка в многомерном пространстве, составляющем реальную, хотя не всегда видимую индивидом, подлинную действительность» [10; 220]. Далее А. Н. Леонтьев приводит пример пушкинского Скупого рыцаря. Если, однако, давать психологическую характеристику, строго придерживаясь прежней леонтьевской позиции, то придется признать, что герой, не лишенный в прошлом внутренних конфликтов, борьбы с «когтистым зверем» — совестью, оказался в итоге сосредоточенным и подчиненным единому мотиву, его цели иерархически простроены, имеют осознанный личностный смысл и т. п. Если шутки ради перенести его в современный нам мир, то он

— банкир и ростовщик, не нуждающийся в психотерапевте, какой-либо психологической

3 Помощи и могущий быть отнесенным по многим параметрам к успешной (и более того

— для многих ныне завидной) норме. Но — и здесь вся суть леонтьевского примера —
эта иерархия, этот главный жизненный мотив, будучи смещенным от некой подлинной,
но невидимой реальности, будучи вынесенным за ее границы, несмотря на всю
субъективную личностную осмысленность оказывается, тем не менее, бессмысленным,
пустым, дорогой в никуда, крахом личности. Словами «Ужасный век, ужасные сердца!»
заканчивает А. С. Пушкин трагедию о Скупом рыцаре.

Иными словами, определяющими, в конечном счете, оказываются не внутриличностные коллизии, не сами по себе мотивационно-деятельностные конфигурации, а их соотношение, соотнесение с особой сферой и плоскостью, которую А. Н. Леонтьев оставил неназванной. Однако представляется очевидным, что эта сфера Нравственно-ценностная И даже, если хотите, Духовная, т. е. сфера и плоскость обращения к Предельным Вопросам, выходящим за грань конкретной деятельности и обращенным к смыслам жизни.

Но тогда смыслы личности не предстают уже только вторичными, факультативными, дополняющими, оттеняющими деятельность образованиями. Более того — положение оборачивается: деятельность тогда представляет, выражает (с большей или меньшей полнотой) стоящие за ней, освещающие ее предельные (далее неразложимые) смыслы жизни. Л. Н. Толстой писал, что люди только делают вид, что торгуют, воюют, строят. Главное, что они делают всю жизнь, — решают нравственные проблемы. Именно это и составляет главное дело человечества.

108

05.10.2012


102

7


Понятно, что представления Л. Н. Толстого, по сути, противоположны исходным

4 Постулатам А. Н. Леонтьева, где вначале было дело (как он приговаривал на лекциях —

«дело было и потом — в том-то все и дело»), где смыслы рождаются в деятельности и ее

Же затем обслуживают и исчезают вместе с ее иссяканием. Но повторяю, в последние

Годы А. Н. Леонтьев проявлял все больший интерес к нравственно-ценностным

Детерминантам. Это было заметно не только нам — молодым тогда «личностникам» из

Его близкого окружения. В. А. Пономаренко, слушавший его лекции и работавший с ним

В 1970-е гг. в Экспертном совете ВАК и при создании Института психологии РАН,

Вспоминает: «Легко, убедительно, с языковым изяществом использовал марксистское

Учение об условиях развития человека в общественной системе социализма. Редко и с

Осторожностью касался теоретического рассмотрения проблем бессознательного духа,

Трансцендентных сторон сознания... Однако чувствовалось, что он ждал часа для более

Откровенных проникновений в эту главную проблему человека — Веры, Духа, Смысла

Как данности для выбора своего места и предназначения... Не исключаю, что он,

Наблюдая человека праздного, нередко пустого, мелкого, с дрянненькой душонкой, вне

Принципов и позиций, вообще общественного зверька с желтыми белками завистливых

Глаз, винился перед Богом за свой окольцованный материализм, не подпустивший его к

Решению им же и поставленной задачи: “...осуществить тенденцию к превращению

Психологии в науку о живом человеке, в науку о самом важном”» [18; 15].

Позволю себе еще раз обратиться к своим личным воспоминаниям. В 1976 г. я написал текст брошюры и обратился к А. Н. Леонтьеву с просьбой дать рецензию для издательства «Знание». Дело было после заседания кафедры. А. Н. Леонтьев выглядел усталым и озабоченным. Он выслушал просьбу, согласился, сказав, чтобы я принес макет, «рыбу» рецензии, лишь потом буднично спросил о теме работы. Я ответил: «Психологические аспекты нравственного развития личности». А. Н. Леонтьев сразу стал сосредоточенно-внимательным (он умел мгновенно переходить от одного состояния к другому) и с удивлением (брови на его выразительном лице взлетели вверх) посмотрел на меня (видимо, потому, что до того я писал об аномалиях личности, проблемах алкоголизма, так что он в шутку называл меня иногда «главным алкоголиком»). А. Н. Леонтьев сказал: «Это очень важно, рукопись я прочту и рецензию напишу сам». Чувствовалось, что я затронул его заветную тему, то, что его остро волновало. (Что касается брошюры, то после рецензии А. Н. Леонтьева она вышла в серии «Этика» [3]).

После этого эпизода, собственно, и начались редкие, но драгоценные для меня личные встречи с А. Н. Леонтьевым, которые, в частности, привели к идее создания Межкафедральной группы, о которой шла речь выше. Особенно памятна последняя встреча — незадолго до его кончины. Он был уже тяжело болен и принял А. Г. Асмолова и меня у себя дома. Сначала сидел за столом, затем, устав, прилег на кушетку. Как всегда в беседах с А. Н. Леонтьевым речь шла не только о науке и не об одном предмете, а о многих — смежных и совсем не смежных, он, как знают все, кто с ним говаривал, был необыкновенным мастером живого общения, увлекающим, завораживающим собеседником. Так вот среди прочего заговорили об общих принципах понимания человека. А. Н. Леонтьев твердо сказал, как нечто важное и продуманное для себя, что расхожее (принадлежащее В. И. Ленину) утверждение, будто К. Маркс кардинально исправил Г. Гегеля, поставив его (его теорию) «с головы на ноги», — неверное. «Но это была ошибка, на самом деле, — убежденно и даже с горячностью заключал

109

05.10.2012


102

А. Н. Леонтьев, — Гегель стоял (поставил вопрос) правильно». По сути, это могло означать позднее признание А. Н. Леонтьевым значимости идеальных, метафизических оснований как главных, определяющих, составляющих для человека ту самую «реальную, хотя и не всегда видимую индивидом подлинную действительность» [10; 220].

В этом плане поздний А. Н. Леонтьев приближался к позднему Л. С. Выготскому, опять становился на сторону своего Учителя, старшего друга и, одновременно, что часто бывает в научной жизни, — главного внутреннего оппонента. В 1977 г. (за два года до смерти) А. Н. Леонтьев фактически снял вопрос о принципиальном расхождении с Л. С. Выготским по проблеме переживаний и деятельности [15], прямо признав: «...Альтернатива 30–31-го годов оказалась не альтернативой, а необходимой линией движения психологического исследования. Не или-или, а обязательно и-и!» [9; 12]. Замыкался круг научной биографии, восстанавливался, точнее, подтверждался кровоток созданного научного направления, которое и питало нас — тогда молодых, а теперь седых «личностников» и которое, я уверен, будет питать наших учеников и научных последователей.

Что касается возможности совмещения указанных взглядов (не «или-или», а «и-и»), то хотелось бы тоже вступить в полемику, возразив, а может быть, — точнее — продолжив рассуждения А. Н. Леонтьева уже, к сожалению, без него самого [2]. Принципиально противоставляя два начала — Слово И Дело, две психологические формулы: потребность → деятельность → потребность (П–Д–П) и деятельность → потребность → деятельность (Д–П–Д), А. Н. Леонтьев почему-то не увидел, что они непротиворечиво объединяются в одну фигуру:

СМЫСЛОВЫХ КОНЦЕПЦИЙ ЛИЧНОСТИ

Если мы начинаем рассмотрение этой фигуры с потребности (вариант 1), то получим фигуру П–Д–П, если с деятельности (вариант 2), то — Д–П–Д. При этом чрезвычайно важно подчеркнуть, что это — не просто самовоспроизведение определенной деятельности или определенной потребности, т. е. некий замкнутый круг. В реальности он всегда разомкнут: мы не возвращаемся к одной и той же деятельности и потребности, мы не входим дважды в одну и ту же воду жизни и в строгом смысле слова не выходим к одним и тем же берегам, воспроизведенная в деятельности потребность не равна исходной (хоть и остается так же именованной), равно как воспроизводящая деятельность сегодня не такая, как вчера. Поэтому более полная картина может быть представлена следующей фигурой:

СМЫСЛОВЫХ КОНЦЕПЦИЙ ЛИЧНОСТИ

05.10.2012


102

9


Здесь П1 никогда не равно П2, так же как Д1 не равно Д2 (повторяю, при возможной одинаковой именованности и субъективно воспринимаемой одинаковости, идентичности). И другой, необыкновенно важный момент: оба рассматриваемых процесса — изменение потребностей, их преобразование (...П1 → П2 → П3...), т. е. движение мотивационно-потребностно-эмоционально-смысловой сферы (А) и изменение собственно деятельностей, их преобразование (...Д1 → Д2 → Д3...), т. е. движение операционально-технической сферы (В) происходит не последовательно, как в формулах А. Н. Леонтьева (сначала потребность, потом побуждаемая ею деятельность или сначала деятельность, потом возникающая в ней потребность), а одновременно, Синхронно (что в рисунке подчеркнуто введением линии времени T). В один и тот же момент мы действуем по слову и создаем, конструируем, предощущаем,

110

Ищем, находим, меняем его в нашей деятельности. Дело задано и дано (воплощено) в слове; слово задано и дано (воплощено) в деле. Поэтому деятельность разомкнута в смысловое пространство, а не замыкает его в себе. Но и смысловые пространства жаждут воплощения и потому, в свою очередь, разомкнуты в деятельность.

*

Приведенные рассуждения и выводы помогут уточнить теперь исходную гипотезу о кругах научной жизни. Не бывает прямого возврата в точку начала какого-либо из этих кругов. Да и выбор, определение самого начала — всегда условно, ибо, практически, любая точка на окружности может стать им или, по крайней мере, быть рассмотренной, предложенной в этом качестве. Поздний А. Н. Леонтьев семидесятых вернулся не собственно к позднему Л. С. Выготскому тридцатых, а к пониманию значимости идей и вопросов, которые ставил тогда Л. С. Выготский. Физического, земного времени для развернутого ответа на эти вопросы у А. Н. Леонтьева уже не было. Молодые исследователи личности появились в этом плане не случайно. Они были во многом вызваны возвратом этих вопросов, их новой, связанной с внутренним движением всего тогдашнего общества остротой и актуальностью. А. Н. Леонтьев чувствовал и нес в себе эту интенцию, заражал, передавал ее нам в своих оценках, беседах, лекциях. Мы были воплощением (живым и, конечно, несовершенным) его ожиданий. Закладывался новый виток мысли, так что кончина А. Н. Леонтьева стала не обрывом, но стыком пути, промежуточной стрелкой этого направления.

Что касается вариантов выбора другой условной точки круга, то он достаточно очевиден: это внимание к операционально-технической стороне деятельности. Сейчас эта сторона мало заметна, ушла из поля зрения, что, однако, не означает отсутствие внутреннего движения — в ночи мы не видим передвижения солнца, но рассвет обнаружит его. Можно, например, назвать целый ряд нынешних сотрудников и аспирантов «леонтьевской» кафедры — кафедры общей психологии факультета психологии МГУ (основанной, как известно, С. Л. Рубинштейном (1942) и руководимой А. Н. Леонтьевым в течение целых 28 лет (1951–1979, вплоть до его кончины), которые увлечены экспериментальными исследованиями (в том числе сложноаппаратурными) в области изучения восприятия, внимания, памяти, мышления (О. Н. Арестова, Л. Н. Бабанин, Н. Б. Березанская, И. А. Васильев, Е. Е. Васюкова, А. Е. Войскунский, О. В.

05.10.2012


102

10


Гордеева, Ю. Б. Дормашев, С. А. Капустин, Л. В. Матвеева, В. В. Нуркова |р-Ь. 11ЄТуж)Е, Е. В. Печенкова, М. В. Фаликман, Р. С. Шилко и другие). Эти сотрудники порой высказывают недовольство теперешним превалированием сугубо личностной тематики, сетуют на отсутствие прежней заботы о развитии строго экспериментальной психологии (так же как и мы некогда ворчали на засилие лабораторий восприятия на факультете). Можно было бы (но это, конечно, тема другого доклада) показать корни этого куста исследований, их отнесенность к раннему Л. С. Выготскому, или к А. Н. Леонтьеву разных этапов его научной биографии, или к зрелому П. Я. Гальперину. И здесь мы обнаружим не замкнутую петлю или обрыв традиции, но стык, стрелку, переводящую на новые пути, начало нового витка.

Разумеется, с таким пониманием согласятся далеко не все, суждения о научном наследии А. Н. Леонтьева могут носить и весьма негативный (даже агрессивный) характер. Некоторые психологи (в основном молодого поколения) утверждают, что теория деятельности А. Н. Леонтьева — устарелая, малопродуктивная, запутанная, оторванная от жизни, она — дань советской идеологии, перепев марксизма и ей не место в сегодняшнем дне, а те, кто продолжают придерживаться, отстаивать, не отрекаться

111

От этой теории, — ретрограды, мешающие, задерживающие их (молодых) продвижение вперед. Среди психологов более старшего поколения есть те, кто предъявляет претензии, критикует не наследие, а наследников. Они, напротив, обвиняют отечественную психологию в забвении, отречении от теории деятельности А. Н. Леонтьева, настаивают, чтобы эта теория была постоянно провозглашаема как идейная платформа по крайней мере для факультета психологии МГУ и прежде всего — для ее «леонтьевской» кафедры — кафедры общей психологии.

Ответим словами самого А. Н. Леонтьева, не раз в тех или иных вариантах слышанных от него: «У любой теории есть две возможности: либо ее в неизменном виде сдают в архив, либо от нее отталкиваются и идут дальше» [6; 13]. Совершенно ясно, что А. Н. Леонтьев желал для будущего своей теории не первого, но второго. Поэтому задача видится не в игнорировании, отбрасывании теории на том основании, что она несет неизбежный отпечаток и гнет своего уже ушедшего, канувшего века и не в консервации и персеверациях, повторениях пройденного, а в обеспечении живого движения школы, ее открытости к новым изменениям и росту. Корни не похожи на ствол, ствол — на ветви, ветви — на плоды и листья. Каждый новый возникающий уровень роста «отрицает» предыдущий, может по отношению к предыдущему наивно считать, что тот вреден и не нужен был вовсе, а единственный смысл сейчас именно в этом листике или отпочковавшемся отростке. Равно неправильно думать, что надо повесить мемориальную табличку, скажем, на какой-то изолированный фрагмент ствола или корня и считать, что поддержание неизменности этого фрагмента — главная и единственная цель заботы о древе науки.

Конечно, после ухода А. Н. Леонтьева факультет психологии МГУ — его главное детище — пережил разные, в том числе и смутные времена (безвременье), когда, в частности, появилась мода небрежения к традициям и основаниям. Данная конференция, равно как и недавно прошедшие конференции, посвященные столетиям других великих профессоров факультета психологии — Б. В. Зейгарник, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперина, наглядно продемонстрировала, что разбрасывание камней заканчивается, пришло время их собирать. Считаю, что произошел важный сдвиг в сознании научного сообщества и

05.10.2012


102

Теперь наши учителя вновь приходят, возвращаются на факультет, в «дом Леонтьева», как образно назвал его декан А. И. Донцов в речи на открытии данной конференции. Но возвращаются — что крайне важно понять и принять — не как фигуры личных эмоциональных воспоминаний (время которых неумолимо истекает), личных отношений, восхищений, сожалений, сравнений, упований и пристрастий, но как уже Фигуры исторические, исторического масштаба, в известном смысле — вневременные, архетипические.

...Я начал с некоторых предположений о законах науки, этой особой драмы идей и людей, ее поворотах, циклах, календарных кругах. В заключение попытаюсь показать, что речь шла отнюдь не о каких-то далеких, трудно усматриваемых теоретических гипотезах и абстракциях, а о том, что реально, часто повседневно воплощено в нашей жизни. Возьмем аудиторию, в которой проводится конференция. Эта самая большая аудитория факультета психологии МГУ, сейчас ее номер — 310, раньше, при А. Н. Леонтьеве — 51. Именно здесь, в этих стенах читали лекции, вели семинары почти все (исключение — Л. С. Выготский) названные выше корифеи отечественной психологии. Здесь под председательством А. Н. Леонтьева проходили заседания ученого совета, на которых, в частности, коллеги моего и более старшего поколения защищали свои диссертации. Через эту аудиторию прошли тысячи студентов и слушателей — ныне специалистов, успешно работающих

112

Во всех уголках России, странах ближнего и дальнего зарубежья. Новому поколению студентов будут читать (светить) новые звезды психологии. Аудитория эта настолько значительна и знаменита, что ей посвящались даже стихи [13]. Сегодня эта аудитория вновь заполнена до предела. Оглянемся вокруг — в ней собрались представители разных поколений и разных направлений — профессора, заведующие кафедрами, отделами, директора институтов, доценты, научные сотрудники, молодые ученые и преподаватели, наши гости — психологи из Германии, США, Италии, Португалии, Белоруссии и Украины, разных городов нашей страны и, конечно же, студенты. Мы — все, кто находится в этой аудитории, освященной прошлым, укорененной в настоящем, устремленной в будущее, и являем, воплощаем собой архетипический круг науки в его мгновенном моментальном срезе, сечении, дающем образ, представление об одновременном, синхронном присутствии и функционировании его частей и передаточных механизмов. Мы — реальная связка и связь, без идеализации. Не боги горшки обжигают, и науку делают живые люди — такие, как мы с вами, отнюдь не только с достоинствами, но с минусами и недостатками, подчас весьма серьезными. Поэтому, с одной стороны, умерим гордыню, а с другой — почувствуем лежащую на нас (именно на нас) ответственность. Посеянное учителями взошло. Наш долг — собирать урожай и без лени и уныния засевать вечное поле познания вновь. Как наше дело-слово отзовется, как будет принято, оценено, увидим ли мы его плоды? История к нашему столетию рассудит (забудет или засудит). Одно ясно: поле не должно быть в запустении. Календарь науки не дает нам покоя и перерыва — просто на место одних работников придут продолжать их начинания и пути другие. Ибо умирает служитель истины, но не истина, умирает ученый, но не наука, которая всегда ждет делателей на нивы свои.

1. Андреева Т. М. Леонтьев: личность, сознание, деятельность // Мир психологии. 1999. № 1. С.

5–9.

2. Братусь Б. С. Аномалии личности. М.: Мысль, 1988.

05.10.2012


102

12


3. Братусь Б. С. Психологические аспекты нравственного развития личности. М.: Знание, 1977.

4. Ждан А. Н. Вопросы истории психологии в трудах А. Н. Леонтьева // Вопр. психол. 2003. № 2.

С. 86–94.

5. Зинченко В. П., Моргунов Е. Б. Человек развивающийся. Очерки российской психологии. М.:

Тривола, 1994.

6. Иванников В. А. Леонтьев глазами студента и сотрудника // Мир психологии. 1999. № 1. С.

6–13.

7. Климов Е. А. А. Н. Леонтьев: служение умопостигаемому Делу // Мир психологии. 2003. № 2.

С. 4–10.

8. Леонтьев А. А. Алексей Николаевич Леонтьев рассказывает о себе // Вопр. психол. 2003. № 2.

С. 33–42.

9. Леонтьев А. А. Творческий путь Алексея Николаевича Леонтьева // А. Н. Леонтьев и

Современная психология: Сб. статей памяти А. Н. Леонтьева. М.: Изд-во МГУ, 1983.

10. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1977.

11. Леонтьев А. Н. О предмете психологии личности. // Леонтьев А. Н. Избр. психол. произв.: В

2 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1983.

12. Леонтьев А. Н. Философия психологии. Из научного наследия / Под ред. А. А. Леонтьева,

Д. А. Леонтьева. М.: Изд-во МГУ, 1994.

13. Насиновская Е. Е. Триста десятая // Психология в вузе. 2003. № 1–2. С. 253.

14. Нечаев Н. Н. А. Н. Леонтьев и П. Я. Гальперин: диалог во времени // Вопр. психол. 2003. № 2.

С. 50–69.

15. Орлов А. Б. А. Н. Леонтьев — Л. С. Выготский: очерк развития схизиса // Вопр. психол. 2003.

№ 2. С. 70–85.

16. Петренко В. Ф. Психология была для него жизнью. // Журн. практ. психолога. 2003. № 1–2.

С. 90–96.

17. Петренко В. Ф. Школа А. Н. Леонтьева в семантическом пространстве психологической

Мысли // Традиции и перспективы деятельностного подхода в психологии. Школа А. НЛеонтьева / Под ред. А. Е. Войскунского, А. Н. Ждан, О. К. Тихомирова. М.: Смысл, 1999.

18. Пономаренко В. А. Психологическая первозданность ума и души А. НЛеонтьева // Мир

Психологии. 2003. № 2. С. 10–20.

19. Соколова Е. Е. Развитие идей Л. С. Выготского в ранних работах А. Н. Леонтьева // Вопр.

Психол. 2003. № 2. С. 95–104.

Поступила в редакцию 13.X 2003 г.

1 Вечерняя лекция, прочитанная 29 мая 2003 г. на Международной конференции «Теория

Деятельности: фундаментальная наука и социальная практика (к 100-летию А. Н. Леонтьева)».

2 В исследовании В. Ф. Петренко [16], в частности в его интересном сообщении на данной

Международной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А. Н.Леонтьева,

Представлены результаты психосемантического анализа работ леонтьевской школы

Психологии, показывающие явное нарастание, начиная с 1970-х гг., именно этой тенденции.

Эволюция в этом направлении может быть прослежена и в научных судьбах действующих лиц

Психологии. Многие из героев исследования восприятия, ярко проявивших себя семидесятых,

Давно и добровольно покинули это поле научной битвы. Возьмем, например, две ведущие

Фигуры в области изучения психологии восприятия, двух тогдашних заведующих

Лабораториями психологического факультета МГУ — Ю. Б. Гиппенрейтер и В. П. Зинченко.

Первая увлеклась гуманистически ориентированной психотерапией, второй — философией

Психологии.

3 Воспроизведу реплику В. А.Петровского в этом месте доклада, вызвавшую одобрительный
смех в зале: «Наоборот — психотерапевт нуждается в нем как основе своего благополучия,
выгодном клиенте и всячески старается навязать себя ему».

4 Замечу, однако, что он хорошо знал письма и дневники Л. Н.Толстого, иногда цитировал

05.10.2012


102

13


Их на лекциях. Помню, он был обрадован, когда я подарил ему набор фотографических открыток с изображением Л. Н.Толстого.

05.10.2012


11

11