Книги по психологии

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ
Периодика - Психология. Журнал Высшей школы экономики

В. В. НУРКОВА


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ


Нуркова Вероника Валерьевна — доцент факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор психологических наук. Автор двух монографий и 96 публикаций в научных изданиях по тематике автобиографической памяти личности. Контакты: Nourkova@mail. ru


Резюме

В статье представлено обоснование и ряд результатов реализации комплекс­ной программы исследования автобиографической памяти на основе не­классической методологии культурно-исторической психологии с расшире­нием за счет деятельностного подхода. Применение системно-функциональ­но-генетического анализа позволило исследовать автобиографическую Память как высшую психическую функцию, организованную по смысловому Принципу, оперирующую с личностно отнесенным опытом, которая обес­печивает формирование субъективной истории личного прошлого и пережи­Вание себя как уникального протяженного во времени субъекта жизненного Пути, имеющую многоуровневую структуру взаимосвязанных единиц, принци­пы организации которой определяются использованием различных систем Социокультурных средств. В качестве варианта стратегии системного экс­Периментально-генетического метода предложена методика «Линия жизни».

Ключевые слова: Автобиографическая память, культурно-историческая Психология, деятельностный подход


Обзор достаточно обширного мас­сива эмпирических фактов, накоплен­ный к сегодняшнему дню исследова­телями автобиографической памяти, в первую очередь в рамках мейнстрима западной когнитивной пси­хологии, создает впечатление «мето­дологической беспечности» авторов. Не определяя четко предмет своего исследования и ссылаясь лишь на обыденные, интуитивные, по сути «предпонятийные» представления, авторы говорят об автобиографичес­кой памяти как о «памяти на специ­фичные личные события» (Brewer, 1986) или «памяти о событиях, прои­зошедших в собственной жизни» (Rubin, Berntsen, 2004). За редкими исключениями (Conway, Pleydell Pearce, 2000; Nelson, 2003), не ставит­ся задача разработки целостной мо­дели данной мнемической системы. Конкретные работы носят преиму­щественно экстенсивный и несисте­матический характер, давая ответы на частные вопросы, например о влия­нии ряда ситуативных факторов на степень достоверности свидетель­ских показаний или о связи параметра коллективизма культуры с содержа­нием ранних воспоминаний ее пред­ставителей, но они не интегрированы в многоэтапную исследовательскую программу. Такое положение ведет не только к трудностям при сопо­ставлении полученных результатов, но и к размыванию самого понятия автобиографической памяти.

Показательно, что потребность в теоретической реконструкции фено­мена автобиографической памяти недавно начала осознаваться в среде наиболее авторитетных западных ученых. Так, в июне 2010 г. на откры­тии первого Международного центра исследований автобиографической памяти (CON AMORE) в Дании профессор Дороти Бернтсен заявила: «Мы являемся свидетелями и участ­никами драматического расширения поля исследований автобиографи­ческой памяти. Если в 1980-е гг. было опубликовано не более 20 ра­бот, посвященных этой теме, то к 2010 г. их количество приблизилось к 2000. Наступает время перехода от накопления эмпирических обобще­ний, уже доказавших свою значимость в глазах мирового научного сообще­ства, к теоретическим обобщениям, к поиску теории автобиографической памяти» (Theoretical perspective on au­tobiographical memory, 2010, p. 3).

По нашему мнению, столь дли­тельный относительно темпа разви­тия современной науки период «до-теоретического» освоения реальнос­ти содержания, функций и механиз­мов памяти человека о себе и своей жизни неслучаен. Автобиографи­ческая память как психологическая функция, обеспечивающая человеку возможность обращаться к прожи­той части своей жизни, обладает бес­спорной феноменологической очевид­ностью. В отличие от многих явле­ний, сначала описанных на основа­нии гипотетических моделей в рамках той или иной исследователь­ской парадигмы (например, сенсор­ный регистр как мгновенно фикси­рующая динамику изменений мира мнемическая система; внимание как «фильтр», активно подавляющий по­мехи, и др.), а затем, по мере накопле­ния согласующихся с моделью эмпи­рических данных, приобретающих онтологический статус (в большей мере в кругу членов научного сооб­щества, чем в массовом сознании), каждый носитель автобиографичес­кой памяти не испытывает ни малей­ших сомнений в самом факте суще­ствования автобиографических вос­поминаний. Однако законы работы автобиографической подсистемы па­мяти остаются скрытыми от ее носи­теля.

Такой статус проблематики авто­биографической памяти отнюдь не снижает, а наоборот, только повы­шает познавательную ценность тео­ретических и эмпирических исследо­ваний в данной области. Примени­тельно к изучению автобиографичес­кой памяти абсолютно необходима работа (в частности, среди профес­сиональных психологов) по преодо­лению существующего в имплицит­ной форме постулата непосредствен­ности, который все еще доминирует при изучении данной психологичес­кой реальности.

В качестве иллюстрации приве­дем исследование голландских кол­лег, позволившее прояснить, насколь­ко далеки от действительности пред­ставления людей о закономерностях работы автобиографической памяти. В качестве респондентов в данном исследовании выступали 2000 лиц с высшим и незаконченным высшим образованием, в том числе студенты психологических факультетов уни­верситетов (Magnussen et al., 2006). Респондентам задавали несколько вопросов, касающихся их мнения относительно тех или иных особен­ностей автобиографической памяти, например: «По сравнению с взрос­лыми дети вспоминают о случивших­ся с ними событиях …?»; «С какого возраста человек может помнить себя?»; «Насколько заслуживают до­верия ваши воспоминания о прош­лом?»; «С какого возраста память о себе начинает портиться?» и др.

Результаты показали, что подав­ляющее большинство респондентов (75%) убеждены, что дети обладают точными и полными воспоминания­ми о свом прошлом, не уступающими по качеству взрослым; что люди мо­гут помнить себя с возраста после трех лет (и только около 25% уверены, что возможны более ранние воспоминания); что наши воспоми­нания очень точны (72%), хотя и по­степенно ухудшаются с возрастом. Надо ли говорить, что все эти обыден­ные представления, функционирую­щие в современной европейской куль­туре, не соответствуют эмпиричес­ким данным?

Итак, для преодоления сложив­шейся ситуации в области исследо­ваний автобиографической памяти мы поставили перед собой задачу вы­бора конкретно-научной методоло­гии, позволяющей не только инте­грировать имеющиеся эмпирические факты, но и увидеть качественно новые проблемы, разработать целост­ную программу исследований, от­крыть новые закономерности, усколь­зающие от наивного эмпиризма. Раз­работка и организация программы исследования в свою очередь в ка­честве отдельной задачи предполага­ет предварительную методологи­ческую рефлексию, т. е. эксплика­цию принципов структурирования заявленного проблемного поля, вы­деление эвристичных единиц анали­за, определение потенциально воз­можного репертуара гипотез и выбор или создание адекватного методи­ческого аппарата.

Вполне отдавая себе отчет в том, что сама наука как социокультурный институт и сопряженный с ней идеал научности социально и исторически обусловлены, причем претерпевае­мые ими эволюционные изменения происходят скорее не последователь­но, а «с захлестом», уместно говорить не о некоторой победившей научной парадигме, а об одновременном конф­ликтном сосуществовании принци­пиально различных «наук» (что, кстати, отметил Л. С. Выготский в «Историческом смысле психологи­ческого кризиса»). Данное утвержде­ние особенно верно для наук социаль­ного и гуманитарного цикла, посколь­ку в них и исследователем, и объек­том исследования является человек как носитель определенных дискур­сивных практик. Для обозначения культурно и исторически специфич­ной познавательной ситуации М. Фу­ко ввел термин «эпистема», поясняя: «эпистема — это тот способ, в соответ­ствии с которым в каждой из дис­курсивных формаций становится воз­можным и совершается движение научности и формализации, это со­вокупность всех связей, которые воз­можно раскрыть для каждой данной эпохи между науками, когда они ана­лизируются на уровне дискурсивных закономерностей» (М. Фуко, 1996, с. 190). Значительно упрощая, мож­но представить следующие образцы науки (эпистемы): доклассическую (ренессансную), классическую, ро­мантическую (неклассическую) и постнеклассическую.

Наиболее продуктивной для пси­хологического исследования авто­биографической памяти нам пред­ставляется модель неклассической (романтической) методологии, в кон­кретном воплощении культурно-исто­рической психологии Л. С. Выгот­ского с расширением ее потенциала за счет деятельностного подхода.

Подчеркнем, что представители неклассической науки не отказы­ваются от объективности исследова­ния как таковой, но понимают ее не так, как сторонники классической науки. Они далеки от того, чтобы считать объект исследования ис­ключительно продуктом сознания исследователя, признавая, что науч­ный факт производится во взаимо­действии субъекта и объекта (а для психологии — во взаимодействии двух субъектов). Отсюда идея гене­тического, конструирующего типа эксперимента, где понимание того, что «наблюдение в принципе невоз­можно без воздействия» (Гейзенберг, 1989, с. 109) не мешает объективнос­ти исследования, а наоборот, напол­няет его особым объемным содержа­нием. Изоляция объекта и субъекта исследования в классическом под­ходе сменяется в неклассическом включением в анализ не только по­люсов этой дихотомии, но и актив­ных отношений между ними. По тому, как откликается исследуемый субъект на воздействие исследовате­ля, делается вывод не только и не столько о его предшествующих свой­ствах, но и о том, что создается сейчас в процессе взаимодействия. Неклас­сический подход оказывается, таким образом, более продуктивным, вклю­чающим в себя системный принцип описания реальности. Об особеннос­тях неклассического метода писал А. Р. Лурия, называя его «романти­ческой наукой»: «Классические уче­ные — это те, которые рассматривают явления последовательно, по час­тям… Один из результатов такого подхода — сведение живой действи­тельности к абстрактным схемам. Свойства живого целого при этом теряются… Иными чертами, подхода­ми и стратегией отличаются роман­тические ученые. Они не идут по пути редукции реальности к абстрактным схемам…Романтики в науке не хотят ни расчленять живую реальность на ее элементарные компоненты, ни воплощать богатство конкретных жизненных событий в абстрактных моделях, которые теряют свойства самих явлений. Величайшее значе­ние для романтиков имеет сохране­ние богатства конкретных событий как типовых, и их привлекает наука, сохраняющая это богатство» (Лурия, 1982, с. 167).

Выбор в качестве методологичес­кого основания нашей работы не­классической парадигмы в варианте культурно-исторической психологии Л. С. Выготского был обусловлен и рядом дополнительных причин.

Во-первых, как отмечали В. В. Да­выдов и Л. А. Радзиховский, уни­кальность фигуры Л. С. Выготского заключается, помимо прочего, в том, что он разработал нормативные ме­тодологические требования к психо­логическому исследованию и в то же время показал их продуктивность в реальной исследовательской прак­тике. «Выготский давал именно то, что и должна давать методология при построении определенной тео­рии. Не предрешая конкретных пу­тей такого построения, он задавал общую систему нормативных требо­ваний и способ проверки получаю­щихся результатов… В творчестве Л. С. Выготского следует разводить два аспекта — методологический и психологический. Они образуют не хронологическую, но логическую по­следовательность. Л. С. Выготский — методолог — формулирует норматив­ные требования к построению и анализу психологических теорий. Л. С. Выготский — психолог — стремил­ся реализовать эту методологичес­кую программу и добился выдающих­ся результатов при создании кон­кретной психологической теории» (Давыдов, Радзиховский, 1980, с. 70).

Основные методологические за­слуги Л. С. Выготского указанные ав­торы видят в:

1) разведении предмета, единицы, метода и объяснительного принципа исследования;

2) требовании удержания восхо­дящей к философскому уровню ме­тодологии сквозной логики на всех этапах исследования;

3) понимании детерминации не как прямой, субстанциональной и редукционистской, а как опосредст­вованной, функциональной, генети­ческой;

4) понимании предметно-практи­ческой деятельности как реальности, детерминирующей психику.

Последнее утверждение не столь бесспорно, как предыдущие, но к об­суждению его правомерности мы вернемся ниже.

Таким образом, именно в методо­логическом подходе культурно-исто­рической психологии содержатся нормативные требования и указания на все необходимые для построения полноценной концепции условия: принципы конструирования пред­мета исследования, выделения еди­ниц анализа, метода исследования и объяснительного принципа.

Проблема выделения единиц

Анализа автобиографической

Памяти

Л. С. Выготский в качестве наибо­лее продуктивного метода анализа це­лостного психического процесса пред­ложил метод системно-генетического анализа «по единицам». «Защищае­мая нами система психологического анализа …предполагает коренное изменение метода психологического эксперимента. Это изменение сво­дится к двум основным моментам: 1) замене анализа, разлагающего сложное психологическое целое на составные элементы и вследствие этого теряющего в процессе разложе­ния целого на элементы подлежащие объяснению свойства, присущие це­лому как целому, анализом, расчле­няющим сложное целое на далее не разложимые единицы, сохраняю­щие в наипростейшем виде свойст­ва, присущие целому как извест­ному единству; 2) замене структур­ного и функционального анализа, неспособного охватить деятель­ность в целом, межфункциональ­ным или системным анализом, осно­ванным на вычленении межфункци­ональных связей и отношений, определяющих каждую данную форму деятельности» (Выготский, 1982, т. 1, с. 174).

Таким образом, анализ автобио­графической памяти предполагает, во-первых, нахождение наблюдае­мых в реальной деятельности чело­века единиц оперирования с мате­риалом личного опыта и, во-вторых, моделирование целостного процесса автобиографической мнемической деятельности на основе воссоздания взаимосвязи этих единиц.

В. П. Зинченко сформулировал имплицитно присутствующие в ра­ботах Л. С. Выготского требования к выделению единиц анализа психи­ческого (Зинченко, 2001), которые включают в себя структурную целост­ность и связность, гетерогенность, способность к развитию и самораз­витию, способность к образованию открытого таксономического ряда, витальность (единица должна быть живой частью целого) и, что особенно важно, экологичность («оптика» метода анализа должна правильно отображать свойства объекта).

При организации исследования специальных психических функций, к которым мы относим автобиогра­фическую память, важно, безусловно удерживая идею системного функ­ционирования психики в целом, пе­рейти к выделению единиц более кон­кретного уровня. Таким образом, на данном этапе центральным для нас является вопрос: что может быть принято в качестве той «капли во­ды», в которой портретируются свой­ства автобиографической памяти как целого?

С позиций разрабатываемой нами концепции наиболее продуктивным является представление автобиогра­фической памяти в виде динамичной иерархически организованной мно­гоуровневой системы. Мы предла­гаем модель структурно-функцио­нальной организации автобиографи­ческой памяти, согласно которой часть эмпирики жизненного опыта, которая оценивается как релевант­ная системе смысловых образований личности, презентируется сознанию субъекта в форме различных струк­турно-функциональных единиц. Каж­дому уровню соответствует специ­фичная система единиц анализа. Микроуровень функционирования автобиографической памяти пред­ставлен единицами «воспоминаний», которые могут актуализироваться по типу «фотографических», «важных», «переломных» и «характерных», а макроуровень — единицами жиз­ненных тем, истории жизни, пред­ставления о своей судьбе как целост­ности и иллюзорного «мгновенного жизненного обзора».



Отнесенная к Я информация преобразуется в структурно-функ­циональные единицы автобиографи­ческой памяти при помощи двух раз­нонаправленных механизмов. Суть одного их этих механизмов заключа­ется в обобщении, схематизации, уси­лении повторяющихся компонентов и элиминации уникальных деталей. Процесс схематизации автобиогра­фического опыта лежит в основе формирования важных и перелом­ных воспоминаний, сквозных жиз­ненных тем, истории жизни и систе­мы автобиографических знаний. Противоположный механизм заклю­чается в конденсации, сгущении пер­цептивной насыщенности представления, усилении уникального и еди­ничного при элиминации повторяю­щегося. Механизм конденсации лежит в основе формирования «фо­тографических» (flashbulb) и «харак­терных» воспоминаний, представле­ния о своей судьбе как целостности, а также феномена переживания целост­ного образа прошлого с максималь­ной смысловой насыщенностью — иллюзорного «мгновенного жизнен­ного обзора».

Модель структуры феноменоло­гии автобиографической памяти как результата преобразования эмпирики жизненного опыта посредством дей­ствия механизмов схематизации и кон­денсации представлен на рисунке 1.


Рисунок 1

Обобщенная модель феноменологии автобиографической памяти как результата схематизации и конденсации воспринятой субъектом эмпирики жизненного опыта


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИМеханизм схематизации

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ

А-ЗНАНИЯ


ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

ЖИЗНЕННЫЕ ТЕМЫ

ПЕРЕЛОМНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИВРЕМЯ

ВАЖНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ


ЭМПИРИКА ЖИЗНЕННОГО ОПЫТА

ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

ХАРАКТЕРНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

СУДЬБА

МГНОВЕННЫЙ

ЖИЗНЕННЫЙ

ОБЗОР


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ОПТИКЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ И ДЕЯТЕЛЬНОСТНОЙ МЕТОДОЛОГИИ


Механизм конденсации


Для установления межфункцио­нальных отношений (см. выше тре­бование 2 к системе психологичес­кого анализа) автобиографическая память должна рассматриваться в единстве отношений, с одной сторо­ны, к другим когнитивным процес­сам (прежде всего иным мнемичес-ким подсистемам), с другой стороны, к личности и, с третьей стороны, к реализации немнемических по ос­новному содержанию целей деятель­ности. В связи с этим в программу нашего исследования была включена проблематика роли автобиографи­ческой памяти в регуляции личност­ных процессов (саморегуляционные и экзистенциальные функции авто­биографической памяти), функцио­нирования содержания автобиогра­фической памяти в качестве мате­риала для реализации широкого круга жизненных целей (коммуника­тивные и прагматические функции автобиографической памяти) и оп­ределение специфики и характера координации автобиографической памяти с иными мнемическими под­системами (эпизодической и семан­тической памятью).

Проблема реализации

Экспериментально-генетического

Метода исследования

Автобиографической памяти

Требование системности исследо­вания в методологии Выготского вы­ступает совместно с другим важней­шим требованием раскрытия при­чинно-следственных связей как основной задачи исследования. Со­временные Л. С. Выготскому методо­логические оптики не удовлетворяли данному критерию: «Феноменологический, или описательный, ана­лиз берет данное явление так, как оно есть в его внешнем обнаружении, исходит из наивного предположе­ния, что внешний вид или прояв­ление вещи и действительная, реаль­ная каузально-динамическая связь, лежащая в его основе, совпадают. Кон-диционально-генетический анализ исходит из вскрытия реальных свя­зей, скрывающихся за внешним об­наружением какого-нибудь процес­са. Последний анализ спрашивает о возникновении и исчезновении, о при­чинах и условиях и о всех тех реаль­ных отношениях, которые лежат в основе какого-нибудь явления» (Вы­готский, 1983, т. 3, с. 97). Именно фе­номенологический подход к автобио­графической памяти является на се­годняшний день одним из самых распространенных.

Сошлемся теперь на известное разъяснение Л. С. Выготского о спе­цифике разработанного им метода: «Применяемый нами метод может быть назван методом эксперименталь­но-генетическим в том смысле, что он искусственно вызывает и создает генетически процесс психического развития. Сейчас мы могли бы ска­зать, что в этом же заключается и основная задача того динамического анализа, который мы имеем в виду. Если на место анализа вещи мы по­ставим анализ процесса, то основной задачей рассмотрения, естественно, сделается генетическое восстановле­ние всех моментов развития данного процесса. Основной задачей анализа при этом является возвращение про­цесса к его начальной стадии или, го­воря иначе, превращение вещи в про­цесс. … Короче говоря, задача подоб­ного анализа сводится к тому, чтобы экспериментально представить вся­кую высшую форму поведения не как вещь, а как процесс, взять ее в движении, к тому, чтобы идти не от вещи к ее частям, а от процесса к его отдельным моментам» (Выготский, 1983, т. 3, с. 95).

Таким образом, для реализации заявленной нами методологии куль­турно-исторической психологии пе­ред нами встала задача создания дей­ствительно генетически динамичной методики исследования автобиогра­фической памяти. Такая методика должна улавливать ход процесса овладения новым для испытуемого средством организации автобиогра­фического опыта. Только тогда от­кроется возможность наблюдать то, как человек переходит от использо­вания «готовой» структуры автобио­графической памяти к господству над нею через автостимуляцию с по­мощью нового средства.

В пояснениях к формулировке общего генетического закона куль­турного развития Л. С. Выготский подчеркивает, что «переход извне внутрь трансформирует сам процесс, изменяет его структуру и функции» (Выготский, 1983, т. 3, с. 145). Сим­метрично сказанному мы можем ут­верждать, что переход изнутри вовне снова ставит функцию в точку разви­тия, давая возможность формирова­ния ее с новыми качествами осознан­ности и произвольности, не повтор­ного, но на новом витке.

В нашей исследовательской прак­тике в качестве такого метода была разработана методика «Линия жиз­ни», направленная на создание в графической форме целостной субъ­ективной картины прошлого. При применении данной методики перед испытуемым ставится новая для него задача, требующая рефлексивной работы, включающей в себя селек­цию доступного опыта по критерию личностной значимости, сравнение фрагментов личной истории, созда­ние хронологии прошлого, инте­грацию отдельных воспоминаний в целостную картину. При выполне­нии методики «Линия жизни» про­исходит не просто выявление уже существующего образа прошлого, а активное его структурирование, при котором осуществляется моделиро­вание функционального репертуара автобиографической памяти в буду­щем субъекта. Подчеркнем, что в наших работах выполнение мето­дики «Линия жизни» всегда проис­ходит в рамках индивидуального взаимодействия исследователя и ис­пытуемого, что позволяет произве­сти «экспериментальное развертыва­ние высшего психического процесса в ту драму, которая происходит между людьми» (Выготский, 1983, т., 3, с. 145).

Методика «Линия жизни» бази­руется на топографической метафо­ре организации автобиографической памяти. Вариации метода состоят в характере топографических моделей, предлагаемых человеку в качестве средства актуализации содержаний автобиографической памяти, начи­ная от простейших (прямая линия) до сложных (ветвящееся дерево) и даже многомерных форм. Сама идея данной методики не имеет кон­кретного авторства, так как стоящий за ней образ однонаправленного ли­нейного течения времени прочно укоренен в культуре. Наиболее тра­диционная процедура выполнения методики «Линия жизни», которая используется в большинстве наших исследований, заключается в предо­ставлении испытуемому листа бума­ги формата А4, разделенного по цент­ру стрелкой, которая обозначает ли­нию времени (Нуркова, 1999, 2000). От респондентов требуется выполнить следующую инструкцию: «Представь­те, что это — ваша жизнь, от начала до сегодняшнего дня. Обозначьте самые значимые, наиболее запомнив­шиеся события. Чем более позитив­но событие, тем выше отмечайте его от центральной оси времени (поставь­те точку и подпишите), и чем оно негативнее — тем ниже. На самой оси укажите, сколько вам было лет, когда это событие произошло».

Применение методики «Линия жизни», по сравнению с автобио­графическим интервью, по нашим данным, имеет ряд серьезных преи­муществ. Во-первых, требование по­местить на один лист все наиболее значимые воспоминания задает испы­туемому высокий критерий селектив­ности, отсекая попадание случайной, лишь ассоциативно связанной с представлением о своей судьбе ин­формации (что часто можно на­блюдать при неструктурированных рассказах). Во-вторых, испытуемому предоставляется возможность рабо­тать в наиболее органичной для него стратегии (от настоящего к прошло­му, от прошлого к настоящему, от ключевых событий к интервалам между ними и т. д.). Таким образом, снимается один из обычных арте­фактов автобиографического ин­тервью, когда пространный рассказ о детстве исчерпывает временные и энергетические ресурсы испытуемо­го, что ведет к плохой вербальной проработке более поздних периодов жизни. В-третьих, создание изобра­жения субъективной картины прош­лого представляет для большинства испытуемых новое психологическое орудие рефлексии содержания своей автобиографической памяти, что приводит к повышению уровня осо­знанности ее функционирования.

За 17 лет исследовательской практики нами было получено и про­анализировано более 2500 протоко­лов применения методики «Линия жизни» (ЛЖ). В результате нами вы­делен ряд значимых для анализа параметров выполнения методики.

Существенными формальными признаками анализа выполнения методики ЛЖ являются: 1) соотно­шение позитивных и негативных ав­тобиографических воспоминаний (амплитуды расположения событий от оси времени); 2) внутренний (для датировки используется возраст) или внешний локус датировки (да­тировка по годам); 3) присутствие события «мое рождение»; 4) плот­ность Линии жизни в целом (рас­считывается как отношение общего количества актуализированных со­бытий к возрасту испытуемого); 5) плотность Линии жизни в раз­личные жизненные периоды, нали­чие «пиков воспоминаний»; 6) объем «оперативного прошлого» (интервал между последним нанесенным на ось воспоминанием и возрастом испытуе­мого); 7) представленность детства; 8) тип связи между событиями (дис­кретность — связанность). В качест­ве содержательных параметров вы­деляются: 1) количество жизненных тем; 2) полнота и проработанность тем; 3) оригинальность событий; 4) актант истории жизни («я дейст­вую» или «я претерпеваю действия»);


5) наличие событий внутренней жиз­ни; 6) наличие рекреационных собы­тий (путешествия, отдых и т. д.); 7) наличие исторических событий — сопряженность с историей.

Выполнение методики «Линия жизни» становится для человека творческой задачей «на смысл», ко­торая активизирует и качественно преобразует функциональный потен­циал работы автобиографической памяти личности. Методика «Линия жизни» в нашем исследовании пред­ставляет собой вариант реализации стратегии системного эксперимен­тально-генетического метода и ста­новится для испытуемых средством преобразования и формирования ав­тобиографической памяти.

Расширение потенциала

Культурно-исторической психологии

За счет деятельностного подхода

Соотношение и возможность объ­единения культурно-исторического и деятельностного подходов до сих пор является предметом дискуссий. По нашему мнению, следующая совокуп­ность причин позволяет признать сущ­ностное единство данных позиций.

Во-первых, это причины личност­ного порядка. А. Н. Леонтьев входил в знаменитую московскую «восьмер­ку», успешно работавшую под непо­средственным руководством Л. С. Вы­готского, сформировался в ее рамках как самостоятельный исследователь и, безусловно, во многом интериори-зировал научное мировоззрение своего учителя. Такое влияние слу­жит основанием для установления преемственных отношений между культурно-исторической психоло­гией и деятельностным подходом.

Во-вторых, культурно-историчес­кая психология и деятельностный подход восходят к единой общефи­лософской методологии диалекти­ческого материализма. И с этой точки зрения, культурно-историчес­кая психология и деятельностный подход развиваются как ветви от од­ного философского ствола.

В-третьих, мысль о том, что идея деятельностного источника форми­рования высшей психики, коллектив­ного труда как материального анало­га психологических структур и овла­дения знаком в рамках практической деятельности содержится в работах Выготского, представляется вполне обоснованной. Это мнение подкреп­ляется выдержками из работ Л. С. Вы­готского, иллюстрирующими прин­цип «перехода высших функций из системы внешней в систему внутрен­ней деятельности» (Выготский, 2005, с. 1051): «Подобно тому, как приме­нение того и или иного орудия дик­тует весь строй трудовой операции, подобно этому характер употребляе­мого знака является тем основным моментом, в зависимости от кото­рого конституируется весь осталь­ной процесс» (Выготский, 1983, т. 3, с. 96); «Все элементы первичного управления собой, которые заслужи­вают названия волевых процессов, первоначально возникают и прояв­ляются в какой-либо коллективной форме деятельности. ... Потом эти формы сотрудничества, приводящие к подчинению поведения известному игровому правилу, становятся внут­ренними формами деятельности ре­бенка, его волевыми процессами» (Вы­готский, 1984, т. 5, с. 204); «Высшие психические функции возникают непосредственно в связи с развитием коллективной деятельности ребен­ка» (Выготский, 1983, т. 5, с. 207); «В поведении культурного взрослого человека практическое использова­ние орудий и символические формы деятельности, связанные с речью, не являются двумя параллельными це­пями реакций. Они образуют слож­ное психологическое единство, в ко­тором символическая деятельность направлена на организацию прак­тических операций путем создания стимулов второго порядка и путем планирования собственного поведе­ния субъекта» (Выготский, 1984, т. 6, с. 26).

Таким образом, культурно-исто­рическая теория и теория деятельнос­ти выступают в нашей работе как органично связанные на основе един­ства философской методологии и общенаучных принципов методо­логической оптики, позволяющих в комплексном исследовании перейти от изолированных позиций струк­турного или функционального анали­за к системному рассмотрению пси­хического явления во взаимосвязи структурного-функционального-гене­тического. Тогда может быть снято противопоставление процессуально­го и структурного описания психи­ческой деятельности, что должно найти воплощение в целостной кон­цепции автобиографической памяти.

К программе

Культурно-исторической

Психологии автобиографической

Памяти

Базирующийся на культурно-исто­рической и деятельностной методо­логии взгляд на автобиографи­ческую память как на специфически человеческую высшую психическую функцию, формирующуюся и реали­зующуюся в совместной опосредст­вованной знаковыми системами дея­тельности людей, позволяет выдви­нуть гипотезы, которые ставят под сомнение описанные выше и иные «очевидные» истины, уйти от по­верхностных наблюдений к вскры­тию внутренних каузальных законо­мерностей ее работы. Данный подход позволил очертить круг потенциаль­но фальсифицируемых в конкрет­ных исследованиях гипотез и по­лучить ряд новых результатов.

Во-первых, в нашей работе мы от­талкиваемся от основополагающей идеи Л. С. Выготского о том, что ста­новящаяся психическая функция сначала исполняется только в сов­местной деятельности в разделенной между людьми форме (что предпола­гает, кстати, несимметричность мо­тивации этого исполнения у более опытного и менее опытного носите­лей культуры), потом разворачивает­ся как индивидуальное культурное действие и лишь затем выстраивает­ся как внутреннее идеальное знако-во-опосредствованное действие (ВПФ в узком смысле). Как указывает Л. С. Выготский: «Развитие идет не к социализации, а к индивидуализа­ции общественных функций, пре­вращение общественных отношений в психологические функции» (Вы­готский, 2005, с. 1025).

Следовательно, автобиографичес­кая память ребенка производна от уровня присвоения культурных практик рассказа о себе и, очевидно, уступает автобиографической памя­ти взрослого. Отсюда складывается понимание необходимости анализа многообразия аутомеморативных культурных практик и артефактов, в которых они опредмечиваются. Следует предположить также, что присвоение культурных орудий опо­средствования автобиографической памяти с предельной целью (конеч­но, скрытой от ребенка) создания целостной глубоко индивидуальной субъективной картины прошлого продвигается от простых форм к сложным: от автобиографического рассказа о единичном эмоционально насыщенном эпизоде к важному вос­поминанию; затем к бытийной теме, объединяющей совокупность воспо­минаний; далее — к пронизанной смы­словыми линиями истории жизни и, наконец, к интегрированному обоб­щению — концепции своей судьбы.

Результатом операционализации данной гипотезы стали формулиров­ка тезиса об отсутствии натуральной стадии развития автобиографичес­кой памяти в онтогенезе и обнаруже­ние зависимости «автобиографичес­кой компетентности» ребенка от параметров социальной ситуации развития. Выявлена особая струк­турная характеристика автобио­графической памяти, которая заклю­чается в наличии субъективных сгу­щений воспоминаний в точках смены интервалов самоидентичнос­ти личности, обеспечивающая пере­живание целостности картины жиз­ненного пути вопреки ее изменениям (см.: Нуркова, Митина, Янченко, 2005).

Во-вторых, культурно-историчес­кая и деятельностная методология включает в качестве центрального постулата принцип активности, т. е. избыточной по отношению к ситуа­ции здесь и теперь устремленности субъекта к образу предвосхищаемого будущего. Автобиографическая па­мять понимается тогда не как реак­тивное «хранилище» отпечатка эм­пирики жизни, а как текучий, посто­янно приноравливающийся к целям человека процесс согласовывания пережитого с предвосхищаемым, как ресурс прогрессивного развития лич­ности. Отсюда представление о под­вижности структурно-функциональ­ных единиц автобиографической памяти, которые в зависимости от мотивов, целей и условий актуали­зации обретают уникальную конфи­гурацию потенциально возможных характеристик (единицы автобио­графической памяти). Определяю­щим конкретную феноменологию автобиографической памяти тогда является место материала прошлого опыта человека в структуре его дея­тельности.

Содержание автобиографической памяти может появляться в созна­нии как представитель операциональ­ного уровня деятельности (непроиз­вольные автобиографические воспо­минания). Произвольное воспроиз­ведение автобиографических воспо­минаний может быть компонентом цели внешней по отношению к его содержанию. Тогда воспоминания представляют собой материал для реализации социально-ориентирован­ных (например комуникативных) и саморегуляционных (на уровнях ре­гуляции психологического состоя­ния или планирования поведения) действий.

Следствием данной серии гипотез стало, в частности, открытие эф­фекта зависимости феноменологи­ческих характеристик мнемического образа от мотивационно-смысловой динамики деятельности (Нуркова, 2009). На материале воспоминаний москвичей о террористических актах в Москве в сентябре 1999 г., получен­ных с полугодовым интервалом в апреле и октябре 2002 г., было пока­зано, что ряд параметров чувствен­ной ткани мнемического образа (субъ­ективная яркость и полнота) и его значения (оценка исторической зна­чимости события прошлого) изменя­ются в соответствии с динамикой смысловой насыщенности воспроиз­водимого материала, связанной с на­ступлением сходного по смысловому содержания события — захвата за­ложников в театральном центре на Дубровке в октябре 2002 года. Эффект был проинтерпретирован на основе представления о том, что наращива­ние смысла мнемического содержа­ния через актуализацию его в рамках более высокомотивированной дея­тельности иррадиирует на другие образующие сознания — чувствен­ную ткань и значение.

С точки зрения нашей исследова­тельской логики, наибольший инте­рес представляет процесс автобио­графического воспоминания, ини­циированный и поддерживаемый специфической мотивацией «иметь субъективную презентацию истории личностного существования», ко­торый осуществляется на двух уров­нях — в создании событийной исто­рии жизни и концепции судьбы. Представление о деятельностной де­терминации автобиографической памяти ставит перед исследованием задачу описания и анализа функцио­нального потенциала автобиогра­фической памяти в форме наличного репертуара функций и зоны его ближайшего развития. Обособляется и психотехническая задача расши - рения доступных человеку способов использования ресурса автобиогра­фического опыта, перехода к актив­ному и сознательному овладению им («господству» — в терминах Л. С. Вы­готского). Развитие автобиографи­ческой памяти как высшей, т. е. соци­альной, опосредствованной, систем­ной, осознаваемой и как результат — произвольной функции делает ее орудием сознательной самодетерми­нации личности.

В проведенном дифференциаль­но-психологическом исследовании было продемонстрировано, что авто­биографическая память, складываю­щаяся как ВПФ, обладает потенци­алом преодоления физиологических ограничений субъекта на уровне личностной регуляции (Нуркова, 2009). Выдвинута гипотеза об изме­нении роли физиологических пред­посылок функционирования авто­биографической памяти в различных возрастных группах: в период своего становления она «вынуждена» опи­раться на наличные особенности нервной системы (прямое соответст­вие), зрелая автобиографическая память способна стать психологичес­ким орудием перестройки природ­ных предпосылок, средством регуля­ции личностных процессов.

В-третьих, обратим внимание на то, что автобиографическая память имеет свою историю не только в он­тогенезе ребенка, но и в антропогене­зе. Автобиографическая память (во всяком случае в той форме, в ко­торой она может наблюдаться у со­временного взрослого человека) яв­ляется культурным изобретением. М. М. Баткин раскрывает истори­ческую обусловленность и поэтап­ность развития в рамках европейской культуры психологического ново­образования современной личности, неотъемлемым атрибутом которой является автобиографическая па­мять (Баткин, 2000). Исходя из функ­ционального понимания автобиогра­фической памяти, можно предполо­жить, что культуры различных типов (например отличные по параметру индивидуализма — коллективизма) используют формирование автобио­графической памяти в качестве стра­тегии создания личности конгруэнт­ной доминирующему культурному профилю. Развивая данную мысль, можно прийти к выводу, что автобио­графическая память «европейского» типа направлена в первую очередь на формирование «базы данных» для персональной идентичности («Какой я?»), а автобиографическая «азиат­ского» типа — для социальной иден­тичности («С кем я?»). В дальней­шем сложившаяся структура автобио­графической памяти определяет ее возможное содержание и служит орудием воспроизводства наиболее желательного для той или иной куль­туры типа личности.

В нашей работе новое звучание приобрела проблема автобиографи­ческого нарратива как процесса и ре­зультата реализации мотивирован­ного и целенаправленного мнемичес-кого действия, исполненного по семиотическим правилам в позволя­ющей актуализировать механизм осознания речевой форме и направ­ленного на стабилизацию или изме­нение существующей иерархии моти­вов для оптимизации характеристик будущей деятельности (Нуркова, 2009). Данное понимание привело к возможности постановки и решения ряда новых исследовательских задач:

1) поскольку автобиографичес­кий нарратив всегда представляет собой реализацию цели в рамках мотивированной деятельности, его анализ с учетом ситуации рассказы­вания является методом реконструк­ции структуры мотивов, целей цен­ностей личности. Характеристики рассказа дают возможность оценить место в иерархии мотива, связанного с актуализацией воспоминания;

2) автобиографический нарратив как один из компонентов текущей деятельности является осознавае­мым средством изменения или ста­билизации личностных свойств, его анализ позволяет выявить тот иде­альный «проект» личности, который своей жизнедеятельностью стремит­ся осуществить субъект;

3) семиотическая опосредствован-ность нарратива открывает возмож­ность анализа тех дискурсивных практик, в которых складывается са­мосознание человека.

Важно учитывать, что историчес­ки развивается динамическое един­ство психической функции, опосред­ствующих ее знаков и форм деятель­ности. Семиотические системы имеют историческое измерение. Л. С. Вы­готский в контексте анализа разра­ботки приемов «обходного пути» формирования высших психических функций в дефектологической прак­тике указывает на возможность изо­бретения новых культурных средств: «Слепой ребенок не может овладеть письменной речью… Эта форма пове­дения, эта культурная функция… ос­тавалась не доступной для слепого ребенка до тех пор, пока не был соз­дан и введен обходный путь разви­тия письменной речи, так называе­мый точечный шрифт, или шрифт


Брайля. Осязательная азбука заме­нила оптическую, сделав доступ­ными для слепых чтение и письмо. Но для этого потребовалось создание особой, вспомогательной, специаль­ной искусственной системы, прино­ровленной к особенностям слепого ребенка. … Подобно этому, наряду со звуковым языком всего человечест­ва, создан язык жестов для глухоне­мых — дактилология, т. е. ручная азбука, заменяющая устную речь письмом в воздухе. Процессы овла­дения этими культурными вспомога­тельными системами и пользования ими отличаются глубоким своеобра­зием по сравнению с пользованием обычными средствами культуры» (Выготский, 1983, т. 3, с. 38). Таким образом, важнейшей задачей стано­вится культурно-исторический ана­лиз изобретения и развития куль­турных средств регуляции автобио­графической памяти.

В нашем исследовании подобный анализ был проведен на материале истории развития фотографии (Нуркова, 2006). Было показано, что развитие культурных практик, осно­ванных на использовании фотогра­фии, и превращение фотографии в средство преобразования системно организованных ВПФ осуществля­ется как единый процесс развития культуры и психики человека. Фото­графия оказывается культурным средством, одновременно преобра­зующим социум и личность, стано­вясь источником возникновения не существовавших ранее потребнос­тей, видов деятельности, форм по­знания и общения. Преобразование процессов социализации и индиви­дуализации личности, появление особого класса «техник себя», реализуемых с применением фотографий, обеспечивает новые траектории сис­темного развития высших психичес­ких функций. Человек, входящий в мир культуры, овладевает фотогра­фией как потенциально многогран­ным социокультурным средством, последовательно распредмечивая воз­можности этого «орудия», и совер­шенствует его в новых технических изобретениях. Интериоризация в ходе преобразования интерпсихи­ческой формы деятельности в ин-трапсихическую меняет фотогра­фию, придавая ей символические свойства. Воспоминания о фотогра­фиях становятся внутренними (ин-териоризованными) средствами ре­гуляции автобиографической па­мяти. Обращение к «ментальной» фотографии представляет собой за­кономерную стадию развития вну­треннего психологического средства регуляции автобиографической па­мяти культурного человека. Главным результатом исследования является демонстрация направления дальней­шего развития ВПФ как «нарастание степеней свободы» при овладении полифункциональным культурным средством, когда оно, интериори-зуясь, становится психологическим. В исследовании показано, как фото­графия становится средством осо­знанного и произвольного преобра­зования различных функций автобио­графической памяти.

Другими изученными нами фор­мами опосредствования автобиогра­фической памяти стали автопортрет и личное имя.

В-четвертых, автобиографическая память как репрезентированная чело­веку в осознаваемой и интуитивно пе­реживаемой форме субъективная реальность выполняет специфичес­кие функции временной интеграции личности и организации временного аспекта ее самосознания. Развитая автобиографическая память не замы­кается сама в себе, а становится усло­вием возникновения таких личност­ных феноменов, как патриотизм, бла­годарность, прощение, мудрость (определяемая как способность про­дуктивно решать жизненные задачи с опорой на свой жизненный опыт и ориентацией на ценности), и, с дру­гой стороны, во многом деструктив­ных феноменов злопамятности и мстительности. В рамках заявленной методологической позиции мудрость понимается нами в развитии как ком­плексный интерсубъектный психо­логический феномен разделенного решения субъективно безвыходной ситуации, ведущий к совершению поступка на основе особого автобио­графического модуса мышления. В ре­зультате положительной динамики развития мудрость может стать атри­бутивным свойством личности при переходе в интрасубъективный план функционирования. Высшая стадия становления мудрости заключается в том, что действенный совет запраши­вается, генерируется и принимается в процессе внутреннего диалога с собой (Нуркова, Алюшева, 2010).

В-пятых, мы, безусловно, призна­ем и неэксплицируемые (неосозна­ваемые) содержания автобиографи­ческой памяти, которые уже на про­тяжении многих лет привлекают внимание ученых (особенно психо­аналитической ориентации). Однако значимость направления исследова­тельского фокуса именно на осознаваемый уровень функционирования автобиографической памяти под­тверждается существованием осо­бого мнемического переживания, со­провождающего воспроизведение ав­тобиографически отнесенной ин­формации — состояния автоноэзиса (Tulving, 2001). Мнемическое пережи­вание автоноэзиса («я вспоминаю») характеризуется высокой субъектив­ной достоверностью, когнитивной активностью, сложностью перера­ботки, активным участием конструк­тивных процессов и интенсивной эмоциональной насыщенностью про­цесса воспоминания (Нуркова, Ере­менко, 2003, 2006). М. М. Баткин, характеризуя это явление, вводит специальный термин — «автобиогра­фическое самосознание» (Баткин, 2000, с. 130).

***

Таким образом, применение сис-темно-функционально-генетичес­кого анализа на основе методологии культурно-исторического подхода позволило исследовать автобиогра­фическую память как высшую пси­хическую функцию, организованную по смысловому принципу, оперирую­щую с личностно отнесенным опы­том, которая обеспечивает формиро­вание субъективной истории лично­го прошлого и переживание себя как уникального протяженного во вре­мени субъекта жизненного пути, имеющую многоуровневую струк­туру, принципы организации кото­рой определяются использованием различных систем социокультурных средств.

Литература


Баткин М. М. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-ис­торических основаниях и пределах лич­ного самосознания. М.: РГГУ, 2000.

Выготский Л. С. Собр. соч. в 6 т. М., 1983–1986.

Выготский Л. С. Психология развития человека. М.: Смысл; Эксмо, 2005.

Гейзенберг В. К. Физика и философия М.: Наука, 1989. C. 3–132.

Давыдов В. В., Радзиховский Л. А. Те о - рия Л. С. Выготского и деятельностный подход в психологии // Вопросы психо­логии. 1980. № 6. С. 48–59; 1981. № 1. С. 67–80.

Зинченко В. П. Размышления о живой памяти // Психологическая наука и образование. 2001. № 3. С. 5–34.

Лурия А. Р. Этапы пройденного пути. Научная автобиография. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1982.

Нуркова В. В. Автобиографическая память как проблема психологического исследования // Психологический жур­нал. 1996. Т. 17, № 2. С. 16–29.

Нуркова В. В. Методы исследования автобиографической памяти // Вестник Университета Российской академии образования. 1999. № 2. С.11–31.

Нуркова В. В. Свершенное продолжа­ется: Психология автобиографической памяти личности. М.: Изд-во Универси­тета РАО, 2000.

Нуркова В. В. Биографическое ин­тервью. Учебно-методическое пособие. М.: Изд-во Ун-та РАО, 2001.

Нуркова В. В. Роль автобиографи­ческой памяти в структуре идентичности личности // Мир психологии. 2004. № 2. С. 77–87.

Нуркова В. В. Зеркало с памятью. Фе­номен фотографии: культурно-истори­ческий анализ. М.: РГГУ, 2006.

Нуркова В. В. Фотография как «тех­ника себя»: Анализ с позиций культур-но-деятельностной психологии // Куль­турно-историческая психология: совре­менное состояние и перспективы. М.,

2007. С. 70–80.

Нуркова В. В. Анализ феноменов авто­биографической памяти с позиций куль­турно-исторического подхода // Куль­турно-историческая психология. 2008. № 1. С. 17–25.

Нуркова В. В. Доверчивая память: Как информация включается в систему авто­биографических знаний // Когнитивные исследования: Сб. науч. тр. / Под ред. В. Д. Соловьева, Т. В. Черниговской. М.,

2008. С. 87–102.

Нуркова В. В. Эффект зависимости феноменологических характеристик мне-мического образа от мотивационно-смы-словой динамики деятельности // Куль­турно-историческая психология. 2009. № 2. С. 60–68.

Нуркова В. В. Культурно-историчес­кий подход к автобиографической памя­ти: Дис. … докт. психол. наук. М., 2009.

Нуркова В. В., Алюшева А. Р. Феномен мудрости с позиций культурно-деятель-ностного подхода // Юбилейная конфе­ренция, посвященная 125-летию Москов­ского психологического общества. М., 2009.

Нуркова В. В., Митина О. В., Янченко Е. В. Сгущения в субъективной картине прошлого // Психологический журнал. 2005. № 2. С. 22–32.

Нуркова В. В., Михайлова О. И., Назло-Ян Г. М. Автопортрет как средство само­регуляции личности // Журнал практи­ческого психолога. 2005. № 1. С. 100–119.

Фуко М. Воля к истине. М., 1996.

Brewer W. F. What is autobiographical memory? // Autobiographical memory /



D. Rubin (ed.). Cambridge: Cambridge Uni­versity Press, 1986. Р. 25–49.

Conway M. A., Pleydell-Pearce C. W. The Construction of Autobiographial Memories in the Self-Memory System // Psychologi­cal Review. 2000. 107. 2. 261–288.

Conway M. A., Rubin D. C. The Structure of Autobiographical Memory // Theories of Memory / A. E. Collins, S. E. Cathercole, M. A.Conway, P. E. Morris (eds.). Hove, U. K., 1993. P. 103–137.

Magnussen S., Andersson J., Cornoldi C., De Beni R., Endestad T., Goodman G. S., Hel-strup T., Koriat A., Larsson M., Melinder A., Nilsson L. G., Ronnberg J., Zimmer H. What people believe about memory // Memory. 2006. 14. 5.

Nelson K. Self and social functions: Indi­vidual autobiographical memory and collec­tive narrative // Memory. 2003. 11. 125–136.

Rubin D. C., Berntsen D. Cultural Life Scripts Structure Recall from Autobio­graphical Memory // Memory & Cogni­tion. 2004. 32. 3. 427–442.

Theoretical perspective on autobio­graphical memory / CON AMORE – Cen­ter on Autobiographical Memory Research // Aarhus University, Denmark, June 13th–16th 2010.

Tulving E. Origin of Autonoesis in Epi­sodic Memory // The Nature of Remem­bering: Essays in honor of Robert G. Crowder / H. L. Roediger III, J. S. Nairne et al. (eds.). Washington, 2001.